Часть 7

      День не задался с самого рассвета. И дело было даже не в Малфое. Этой последней, липкой вспышкой кошмара перед пробуждением.       Операция провалилась. Позорно. Кроваво. В пасти врага осталось слишком много своих. Орден потерял больше, чем мог позволить.       Сообщение пришло обрывистым, едким шепотом. Среди пленных — Невилл, Лаванда. Каждое имя в этом списке ломало что-то внутри, будто крошились кости .       Гермиона не находила себе места все эти часы. Гарри не появлялся — планировал операцию спасения где-то там, за закрытыми дверями, а она не могла усидеть на месте, не могла дышать. В штабе резко стало пусто и оглушительно тихо. Только собственное сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая секунды.       Вероятность, что их увезли в ту тюрьму, была велика. Каждый час там отныне отсчитывал обратный путь — к пытке или смерти.       Рон был в той операции. Что с ним?       Только сухие, безликие строчки донесения. Но это не стало облегчением, лишь зияющей пустотой в очевидности выбора. Она уже знала, что делать. Цена была ясна, как контур лезвия на шее.       Гермиона неслась по ступеням в подвал, словно на эшафот. Теперь её ждала своя гильотина.       И всё же в груди пылало. Ослепительная, раскалённая мысль о спасении своих.       Она когда-то читала, что ожидание смерти страшнее самой смерти. Эта формула теперь обрела плоть. Но, кажется, она уже смирилась. Пусть это и не смерть, а её вторая, уродливая сиамская сестра. Это сделка, продажа собственного тела Малфою.       Месяцы его изощрённых вторжений в её сны, эти грязные фантазии, мимикрировавшие под желание, были лишь подготовкой почвы. Прелюдией к настоящему кошмару.       Она отгоняла мысли о процессе. Думала о результате. Это было правильно. Это спасало жизни.       Тем более, «пробный период», как она мысленно осклабилась, уже истёк. Смешка застряла комом в горле. Сейчас было не до иронии. Сейчас нужно было протянуть руку. Нет, отдать себя. Наконец вырвать информацию у того, кто дышал с ней под одной крышей.       Гермиона ворвалась в подвал, едва не слетев с последних ступеней.       Сердце колотилось, как перегретый, повреждённый мотор, готовый выскочить из груди. И в тот же миг её поймал взгляд. Знакомая пара холодных, бездонных серых глаз.       — Я же говорил, что придёшь, — он лениво откинул голову, затем зажмурился.       Казалось, адреналин и неестественная сила паразита пошли на спад. Пока настоящая, человеческая боль начинала пробиваться сквозь наркотическую завесу, напоминая ему о смертности плоти.       — Мне нужна карта тюрьмы твоего отца, — выпалила она, едва переводя дух. — Дай мне её. Прошу. Ты же знаешь внутреннее расположение секторов, проходов, защитных чар, всего... Знаешь, где держат пленных…       Она дышала прерывисто, сбивчиво. Уголок его губ, медленно пополз вверх, складываясь в победную гримасу. Он сиял, как рассыпанный на солнце блеск, читая её с лёгкостью открытой книги. Особенно сейчас, когда в ней бурлила тысяча противоречивых эмоций. Отчаяние, ярость, беспомощность. Скрыть это было невозможно. Он и так уже всё знал.       — Ты знаешь условия, — произнёс он тихо, и эти слова ударили её пощёчиной, хотя она ждала их. Ждала и всё равно не была готова.       — Я выпущу тебя и смогу убедить Грюма освободить тебя.       — Слабовато.       — Ладно... Что ты хочешь? — спросила она, как идиотка, стараясь отсрочить неизбежное.       — Ты знаешь. Ты ведь за этим тут?       — Да... Ты...       Она всхлипнула, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком.       — Что же ты за человек такой? Я же... — голос срывался, она захлёбывалась словами. — Почему быть таким уродом тебе милее, чем просто помочь? Я единственная, кто, как дура, ещё верит, что с тобой можно договориться, пока остальные смеются! Я, как идиотка, пытаюсь достучаться до тебя все эти чёртовы месяцы! Вытащить из тебя проклятого демона, чтобы ты не помер.       — Значит, принца на белом коне решила во мне разглядеть? — его голос прозвучал плоским, безжизненным эхом.       — Да хоть кого! Кого угодно, но не того, кто передо мной.       Малфой застыл, как изваяние. Ни одна мышца не дрогнула при виде её слёз. Гермиона сильнее вцепилась ногтями в свою ладонь. До боли, до крови.       Вид её — измотанной, с трясущимися руками, только что потратившей часы на спасение одного из своих, казалось, вывернул её наизнанку. Опустошили до дна. Ей отчаянно хотелось простого, человеческого участия.       Хотя бы капли.       Но она должна была понять. От этого человека или того, что от него осталось, такого не будет. Никакого сочувствия.       — Хочешь помощи, выполни условие, — он лишь поиграл бровями, насмешливый и недосягаемый.       Гермиона взметнула голову, и в её глазах, полных слёз, вспыхнул чистый, неприкрытый гнев. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели.       — Какой же ты... — её шёпот был полон такой ненависти и боли, что, казалось, мог прожечь камень.       — Да пошёл ты! — выкрикнула она, отступая к лестнице, пока всё её тело ещё дрожало от недавнего конфликта с Гарри и от того чудовищного выбора, что теперь вставал перед ней.       Малфой. Вот он. Требует плату. Её тело. Это было настолько омерзительно, что хотелось выдрать с корнем все волосы, содрать кожу до мяса. Она должна была это предвидеть. Предвидеть, что даже за решёткой он продолжает быть на коне, пока она глотает слёзы.       Может, она и правда не разбирается в людях? Может, её вера в то, что он спас её, всего лишь её искажённая дурость, попытка разглядеть человека в каждой щели?       — Ладно! — её голос прозвучал хрипло, срываясь.       — Ладно? — Драко даже поперхнулся пыльным воздухом.       — Да, ладно. Ты ведь этого так хочешь.       Она не верила, что говорит это. Но это уже был не разум. Скорее адреналин, что толкал её в спину, под лопатки, заставляя делать то, на что она никогда бы не решилась в здравом уме.       Гермиона шагнула вперёд, будто бросая на стол последние фишки. Ва-банк, на зеро, в пустоту. Что ею двигало — она не знала. Но мысль о том, что её друзья сейчас там, в каменном мешке заточения, задыхаются от страха и сырости, перевешивала всё. Даже чувство самосохранения. Даже гордость. Даже её.       — Но сначала — информация, Малфой, — голос окреп, врезался в тишину подвала. — Это моё условие.       Она почти не слышала себя из-за гула в ушах.       — Что ты хочешь? Обещание? Клятву? Только сначала сведения, и если они будут ложные ты можешь забыть обо мне.       Речь стала бессвязной, в груди клокотал адреналин, и она буквально захлёбывалась в кипящем котле отчаяния. Знала бы она раньше, что будет выставлять Малфою условия насчёт себя самой — подавилась бы смехом. Но сейчас, видя этот блеск в его зрачках, она не смеялась.       Даже через пыль подвала она могла разглядеть его торжество. То, чего он так хотел все эти месяцы. Или нет — не он. Демон, что наконец получит то, что жаждал.       Гермиона давно вела карту наблюдений. Не могла не вести, это было сильнее неё — и внесла в неё пункт: как зрачки Малфоя реагируют на неё. Сейчас они расширились, заполняя радужку почти чёрным. Но она не отвлекалась.       — Только быстро. У меня мало времени.       Чем взрослее она становилась, чем больше затягивала война. Все, включая стыдливость и сомнения смешались в какой-то едкий коктейль, который она просто проглатывала, не чувствуя вкуса. Теперь было только выживание и победа. Всё остальное — роскошь, которую она больше не могла себе позволить.       Малфой умолк.       Его зрачки, обычно такие быстрые и насмешливые, медленно скользили по её лицу, по сжатым кулакам, по дрожащим губам. Казалось, он изучал её, как незнакомый артефакт — опасный, хрупкий, невероятный.       Или неужели он опешил.       Впервые за всё время их знакомства Гермиона увидела в его лице не насмешку, не презрение, не голодное торжество, а что-то похожее на растерянность.       Он не верил в это согласие. Или не верил, что она действительно здесь. С ним. Добровольно.       Казалось, он никогда не думал, что она могла действительно сдастся.       — Что? — его голос прозвучал тише, без привычной ядовитой сладости. Почти недоумевающе. — Храбрая львица готова… продать себя? Взамен на информацию?       Она представила это. Представила, как опускается в самое жерло, и стало так жарко, что кожа будто загорелась пламенем стыда.       — Да… Да.       И тут произошло странное. Маг напротив не засмеялся. Не бросил колкость. Не начал тут же диктовать условия. Он стоял не шелохнувшись, и в его внезапной тишине было что-то гораздо более пугающее, чем любое издевательство.       Гермиона, всё ещё потряхивало от ярости и унижения, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Что происходит? Почему он не говорит? Не приказывает?       Может, она окончательно сошла с ума? Потому что вместо ожидаемого сарказма, торжества, похабных намёков была только молчание.       — Подними палочку, — его голос прозвучал не как требование, а как констатация. Ровно, без привычной сладковатой отравы. Он был похож на отполированный до бритвенной остроты лёд, бесшумно рассекающий воду её замешательства. — Я покажу, что ты хочешь.       Гермиона, не думая, замахнулась. Неужели это всё? То, чего она так хотела? Сделка заключена?       — Я разрешу увидеть, то что тебе нужно.       Он не торопился. Смаковал её смятение, растягивал момент, будто время теперь принадлежало только ему. Но в его тоне не было злорадства — только странная, пугающая тишина ожидания.       Был холодный, почти профессиональный интерес.       — Я покажу, как пройти в тюрьму. Разве не этого ты хочешь? Покажу пятый сектор. Там держат твоих.       Уголки его губ дрогнули, сложившись в улыбку. Но это была не прежняя, надменная усмешка. Это была улыбка хищника, уже чувствующего вкус крови и знающего, что добыча сама идёт в капкан.       — Сделка заключена.       Мир перевернулся с ног на голову в одно мгновение. Гермиона сглотнула, ощущая, как в горле застревает горячий, шершавый ком. Прямо сейчас? Он позволит ей заглянуть в самую глубину? Увидит ли она правду, карту, тщательно выгравированную в нейронах, или лишь хитрую миражную ловушку, которую он подготовил?       — Ты… ты можешь солгать, как мне знать, что ты дашь мне правдивые сведения?       — Нет, Грейнджер. Ты же для этого пришла. — Его слова падали тихо и неумолимо, с металлическим звоном опускаемой гильотины. — Я дам тебе ключ. И Грюм перестанет смотреть на тебя как на сломанный инструмент, который не может вытащить даже гвоздь из гнилой доски.       Он прочёл её. Не просто мысли, а самую суть её страха. Страх оказаться бесполезной, подвести тех, кто рассчитывает на её ум. Словно скальпелем, он вскрыл эту тонкую плёнку её уверенности, и теперь все её страхи и сомнения лежали обнажёнными, трепеща на холодном воздухе подвала. Её разум, её крепость, стояла с распахнутыми воротами, а он уже стоял на пороге.       — Одно воспоминание — в обмен на одно исполнение моего желания. — Его голос приобрёл чёткость договора, скреплённого кровью. — Справедливо, не правда ли?       — Ага, конечно…       — Ты послужишь своему драгоценному Ордену. Или твоя преданность… — он сделал микроскопическую паузу, — оказывается, тоже имеет свой предел, свою цену, которую можно измерить?       Он не сделал ни шага, но пространство камеры будто сжалось, придвинув его к ней вплотную. Гермиона стояла, чувствуя, как под её ногами разверзается пропасть. Это был не обмен. Это было жертвоприношение.       И её рука, медленно, почти против её воли, уже поднимала палочку, нацеливая дрожащий кончик на его лоб. Белая искра на конце была похожа на звезду, падающую в бездну.       — Подожди... И какое будет твоё первое желание? — вырвалось у неё, а в голове уже пронеслась навязчивая мысль.       Вереницей пронеслись все мерзости, которые перевешивали всё, что он делал с ней в её снах. Готова ли она к этому? Или это всё её привычка — бросаться в неизвестность с полной убеждённостью, что выберется из любой передряги? Но сейчас она не думала ни о чём, только старалась холодно подойти к вопросу. Точнее, к своему заданию, которое впервые было самым недостижимым.       Она уже видела его просьбу: отвратительную, скользкую, липкую. И от этого видения мысли принялись вить внутри неё верёвки, затягивая петли на горле, сжимая лёгкие.       — У тебя не будет бесконечного количества желаний, Малфой.       — Будет. За всё, что я могу вам дать, я могу просить и такое.       В голове промелькнула мысль о свободе — что он попросит её. Но он оборвал эти наивные надежды.       — Кажется, я уже давал понять, что побег интересует меня куда меньше, чем твоё общество. И нет, Грейнджер. Моё первое желание — поцелуй.       — Поцелуй?       — Да. Простой. В щёчку.       Он облокотился на холодную решётку, и это невинное слово, которое в других устах звучало бы как обещание счастья, на его языке стало странным оружием. Тонким, отточенным, опасным.       Она приготовилась к чему-то гнусному, порочному. К тому, что потом придётся отмываться от себя самой. Но поцелуй? Это было... неправильно. Слишком просто. Слишком человечно.       — Да, поцелуй, Грейнджер. Обычный, невинный. Сюда. — Он подставил шею, проводя тонким пальцем по переплетению вен, по голубоватой дорожке пульса. — Или ты хочешь предложить мне что-то стоящее?       Она сглотнула. Комок в горле царапал, как битый жемчуг.       — Нет. Ладно. Поцелуй, так поцелуй.       Он сознательно капал бензином в замкнутое пространство их переговоров, где искрой могла стать любая неверная мысль.       — Моё первое желание. Один поцелуй, Грейнджер. За информацию что я дам.       Он даже обиженно оскалился, как будто это она предлагала что-то неприличное. Гермиона хотела возразить, привести доводы, но Малфой снова перехватил ход ее мыслей, ударив точно в больное место.       — Исполни свою детскую мечту, Грейнджер. Ты же так хотела поцеловать меня в школе, — его голос стал сладким, как сироп с ядом. — Особенно на Святочном балу. Уверен, ты стояла в уголке и пускала слюни, пока я вел тупую Паркинсон по паркету.       — Кажется, ты была тогда в розовом... Оно шло тебе, я помню, — слова липли к ней, маслянистые и душные.       Девушка не понимала, чего он добивается. То он поливает ее грязью, то вбрасывает этот странный, вывернутый комплимент. И от этого ее сознание штормило, как палубу корабля в шквал.       В голове пронесся вопрос: откуда ему знать? Откуда помнить? Это было так давно, в другой жизни...       — Я помню, Грейнджер. И да, помнится, ты заливалась слезами как всегда на ступенях — из-за своих придурков, — он произнес это с нарочитым предположением, но попал точно в цель. Гермиона выстрелила, даже не глядя:       — Хватит шарить по моей голове!       И тут же осознала провал. Она сама сейчас думала о том дне, вспоминала его унизительный финал. Хотя начало тогда предвещало быть счастливым.       — Грейнджер, я не шарюсь в твоей голове, — Драко медленно вытащил руку из-за решетки, тыча в воздух по направлению к ее виску. — Раскрою тебе секрет. И скажу, для той, у которой такая херовая защита как в твоей голове. Дам совет.       Он откинулся, расправив плечи, как напыщенный павлин на жердочке.       — Пока ты подвержена эмоциям, проломить твой разум я могу как скорлупу пустого яйца. Это не чтение, нет. Это ощущение. Ты не скроешь, от меня ни одной мысли пока будешь подвержена чувствам.       Он прищурился, и его взгляд стал острым, как угол.       — Когда ты злишься, когда боишься это для меня как слушать радио. А когда ты вспоминаешь что-то по-настоящему болезненное, так это вообще можно без усилий услышать. Мне не нужно пробивать щиты, Грейнджер. Ты сама их роняешь, и я просто вижу то, что они скрывали. Чем выше спектр эмоции, тем ярче твой мысленный силуэт, тем он... доступнее. Сейчас ты хоть и слаба, но пытаешься держать стену.— Он усмехнулся, и в звуке было что-то от ломающегося льда. — Учись контролировать не мысли. Контролируй тишину внутри. Иначе каждая твоя тайна станет моей монетой в этой игре.       Она всматривалась в его лицо, ища подвох в бледных, как промёрзшее стекло, глазах.       — Поэтому я уже знаю, что твой рыжий в плену, а Поттер ранен, — его голос был плоским, как клинок. — И кровь на твоей куртке — его. И пока ты спасала его, вы, конечно, поцапались. Пока придурок Поттер использует тёмную магию — и, конечно, проигрывает. Ты видишь это, но боишься признаться. В том, что Тёмный Лорд побеждает и вы ничего не можете с этим поделать.       — Первое, — Гермиона резко перебила. — Хватит читать мои мысли.       Драко вскинул ладони вверх, будто извиняясь. Постучал по лбу, напоминая о тишине в голове.       — Твоя уязвимость — это твои эмоции. Успокойся и станешь тише для меня.       Гермиона прислушалась. Насколько возможно — выкинула всё из головы. Старалась опустошить свою голову. Расслабленно опустились её плечи, и Драко действительно перестал слышать её. Хотя бы на минуту. Она быстро учится. Впрочем, он и не сомневался.       — Мне не нужно знать, о чём ты думаешь прямо сейчас, — продолжил он, и в его словах появились леденящие ноты. — Я могу читать тебя вдоль и поперёк, пока тебя штормит на эмоциях. Успокойся, Грейнджер. И маска, — он сжал челюсть, и его лицо стало абсолютно бесцветным, словно высеченным из мрамора. — Чем ты холоднее, тем сложнее тебя прочесть. Бери пример.       — Ладно. Оставим твои советы на потом. Я не за этим тут, — Гермиона отмахнулась от темы. Сейчас не до философских споров. — Я тороплюсь. Поцелуй? Всего лишь? Или это просто ещё одна из твоих колких, грязных шуточек, Малфой?       — Разве я когда-то шутил? — он невинно надул тонкие губы.       От этого жеста — такого неожиданного, почти детского — Гермиона невольно представила, каково это — целоваться с ним. Картинка вспыхнула в сознании ярко, осязаемо: его рот на её губах, холодная сталь решётки между ними, запах пыли и чего-то терпкого, мужского.       Но она не успела вообразить ничего дальше — захлопнула эмоциональный люк. Резко, грубо, со всей силы.       Она старалась вымести из головы пошлые намёки, лезущие, как назойливые тараканы. Затоптать, сжечь, уничтожить.       Но знала, он их уже прочёл.       — В щечку, — уточнил он, и его взгляд, тяжёлый и неспешный, сполз с её глаз к её рту. Заставляя кожу гореть там, где его глаза ещё даже не коснулись. — Не более.       Он не закидывал сети. Он аккуратно раскладывал перед ней одну-единственную, тончайшую нить, предлагая наступить на неё добровольно. Почему? Чтобы позже, когда она запутается в клубке последствий, он мог сказать: ты сама начала. С этого.       — Один поцелуй, ладно. — её голос прозвучал чужим, слишком высоким.       — Ну, как один… — он растянул удовольствие, смакуя её смятение. — Это — плата за порцию информации на данный момент. А дальше… посмотрим, что ещё понадобится.       Это прозвучало как удар молотка судьи.       Ну, конечно. Это — затравка. Первая петля.       Но делать нечего. Прямо сейчас, возможно, жизни её товарищей висят на волоске, и цена этому волоску — один мерзкий поцелуй с этой гадюкой.       Ирония ситуации душила её. Возможно, где-то прямо сейчас кровь её друзей была разменной монетой в этой сделке. А монетой с её стороны становилось то, что в другой жизни, в другом мире, могло бы быть желанным подарком. Она вспомнила ту глупую, робкую девочку, которая покраснела бы до корней волос от такой просьбы. Которая, сохла по нему в школе. Для той Гермионы это было бы желанным поцелуем.       Для этой — губы онемели и похолодели заранее, будто от предвкушения не поцелуя, а прикосновения к токсичному, отполированному металлу. Она ждала отравы.       — А что… будет потом? — Вопрос вырвался, и ум тут же услужливо подкинул в топку памяти обрывки тех самых ночных кошмаров.       Её собственные стоны, липкие простыни, тень его фигуры у кровати. Она всё помнила. Каждый раз.       Малфой прищурился. Взгляд стал узким, вычисляющим.       — Пока не придумал. — его улыбка была опасной и абсолютно пустой. — Но, полагаю, скрасить мое одиночество. Как видишь, развлечений в вашей камере мало.       Это не было вопросом. Это был приговор. И приманка.       На то, чтобы она начала сама гадать, строить догадки, бояться будущего больше, чем настоящего. Гермиона переминалась с ноги на ногу. Если бы он хотел грубого, простого секса — он бы его потребовал сразу. Нет. Это тоньше. Он сажает в неё червяка сомнения, который будет точить изнутри долго и мучительно.       — Решать, конечно, тебе, — он с неестественной лёгкостью подтянулся на перекладине клетки. — Я не принуждаю.       Он сделал вид, что отворачивается, теряя интерес. Это и стало последним толчком.       И почему-то её мозг, ища самое безопасное сравнение, выдал: прикоснуться к нему будет так же холодно и безжизненно, как поцеловать морозный металл решетки. Или нет? Какого это — целовать Малфоя?       В школе, до того как он назвал ее грязнокровкой. До многих лет унижений и насмешек, возможно да.       Она могла иногда задержать на нем взгляд. Могла почувствовать странный трепет, когда он проходил по коридору, весь от холеной неприступности. Но не сейчас. Это было еще в самом начале. Совсем не сейчас.       Хотя, быть может, та маленькая, наивная Гермиона Грейнджер, зарывшаяся где-то глубоко внутри, могла бы завизжать от счастья. Или от ужаса увидев, в каком кошмарном положении оказалась ее взрослая версия.       Целовать Драко Малфоя в подвале тюрьмы в обмен на тайну.       Что если после поцелуя случится нечто ужасное? Что если это ловушка иного рода, та, что откроет в ней или в нем какую-то червоточину? Поцелуй и сразу нечто гнусное, оскверняющее?       Но пока — лишь поцелуй. Цена за одно воспоминание, за одну порцию правды.       Она сделала последний шаг, и тень решетки легла ей на лицо. Самый пугающий вопрос висел в воздухе, гуще подвальной сырости:       Что он попросит за второе?       Когда он обернулся, она уже стояла у решётки, втиснув лицо между холодными прутьями, предлагая себя как платёжное средство. Он медленно, оценивающе провёл взглядом по её губам. Горло его сглотнуло. Жест гурмана перед изысканным блюдом.       Он приблизился. Расстояние исчезло одним движением.       Гермиона шагнула ближе. Пока сердце колотилось где-то в лёгких, мешая дышать. Она заставила себя приблизиться, поймать его дыхание, почувствовать тепло, идущее сквозь прутья решётки.       Но в последний момент Драко с лёгкостью танцора качнулся вперёд, подставляя не скулу — губы.       Она хотела чмокнуть воздух возле его холодной кожи. Но ей не дали.       Её первый вздох был захвачен его ртом. Солёным, с привкусом железа и чего-то тёмного. Эссенциального. Так вот какой он на вкус.       Он не распустил язык — хотя мог. Её замешательство и неожиданность давали ему на это полное право. Но он лишь взял то, что сама предложила, и вернул с лихвой.       Она спустя мгновение осознала, что её ладони уже упираются ему в грудь, толкая прочь. Он и не собирался удерживать. Отпустил сразу, будто она обожглась о него и он это предвидел.       Гермиона поднесла дрожащие пальцы к губам. Стирая след поцелуя. Стирая доказательство.       — Я не сдержался, — промурлыкал он, облизнув нижнюю губу.       — Да ты... — она осеклась.       Он опять обманул её. Снова. И как ему доверять, если он то и дело что издевается? Выворачивает её же оружие против неё самой?       Драко передёрнул плечами, будто стряхивая что-то. Представил, как уже отвык от чужих проникновений в голову. Но, сам сейчас распахнет дверь, давая ей ключ. Хотя бы в этом он не солжёт.       — Ты же так торопишься. — Он склонил голову, напоминая, зачем она вообще сюда пришла. — Не тяни.       Он приставил палец к её губам и сомкнул их.       — Ну? Еще ждёшь, Грейнджер? — в его голосе звенела ледяная насмешка. — Показалось мало? Или ты уже забыла, что это была всего лишь предоплата?       Слова, как ушат ледяной воды, обрушились на неё. Он разрушил созданную им же мгновенную, грешную иллюзию чего-то большего. Он напомнил ей, что это — сделка. Только сделка.       Она резко дёрнула головой.       — Я готова, — прошипела она, и в голосе прозвучала та самая, знакомая ему твёрдость.       Не давая себе ни секунды на осмысление, на раскаяние, она произнесла заклинание и вломилась в его сознание. Как мародёр, спешащий выгрести ценности и сбежать с места преступления, пока стыд не разорвал её изнутри.