Часть 8

      Гермиона передала Грюму добытые знания. Ответ пришёл спустя время, сухой и деловой: операция прошла успешно, данные подтвердились. Малфой не солгал.       Она ещё долго сидела в своём кабинете, погружённая в гулкий, тягучий ступор. Он сказал правду. Сознание упрямо натыкалось на этот факт, как на невидимую стену. Значит, сделка реальна. Значит, долг надо отдавать.       Девушка допивала уже остывший кофе, чувствуя, как сладковатая жидкость обжигает не вкусовые рецепторы, а саму душу.       Грюм похвалил её эффективность, ловко обойдя щепетильный вопрос: как именно ей удалось расковырять молчаливого пленника за месяцы? И даже если за эту порцию правды она ещё не расплатилась.       Фраза звучала абсурдно и грязно одновременно. Выглядело это всё как нечто низкое, как обмен в тёмном переулке: информация на ласку. На предательство собственных границ.       За эти дни он так и не перешёл черту. Не потребовал того, чего она боялась больше всего, уже заранее мысленно репетируя момент, когда переступит порог его клетки.       И всё же мысль, что он методично, почти нежно подсаживает её на иглу зависимости, не отпускала. Зудела на коже, как ветрянка.       Она по-прежнему верила: он не опустится до откровенной низости. Будет жалить только словами. Всё ограничится поцелуями.       Но признаться себе честно она не могла. Тот поцелуй засел где-то глубоко в груди, как заноза, которую невозможно вытащить, не разодрав всё вокруг.       Признать это означало вручить ему ключ от собственного сердца. Нет. Она не позволит. С того дня она разговаривала с ним скупо, односложно.       Но главное — у неё получилось. Он дал именно то, что ей было нужно. Значит, она победила.       Или... присутствие в нём инкуба оказалось скрытым преимуществом, которое она ещё не осознала?       Или это лишь затяжной разогрев перед чем-то по-настоящему страшным?       Переступив порог, она уже видела его. Эту нахальную, торжествующую улыбку, которую он даже не пытался скрыть.       — Как спалось эту ночь?       — Отлично, — бросил она, не поднимая глаз и ставя поднос. — Потому что в моих снах не было тебя.       Малфой не брал штурмом — он подсаживал. День за днём, капля за каплей. Он впрыскивал в её реальность сам факт своего присутствия, свою власть, превращая их в наркотик безысходности. Чтобы она сама начала спускаться в его темноту.       Чтобы даже мысль о сопротивлении тускнела, вытесняемая ложным облегчением капитуляции. Он начал с невинных поцелуев.       Потом пришли условия. Чёткие, холодные, как хирургический скальпель. Её присутствие, её внимание.       Выдвигал условия своего комфорта.       Она выполнила первое требование. Аппарировала какую-то потёртую койку с пыльного чердака вместо матраса. Его каморка стала чуть уютней, обретая призрачные черты жилого пространства. Если не считать его вечную кривую усмешку. Гримасу того, кто держит все козыри и лишь по одному выкладывает их на стол.       — Я хочу в душ, Грейнджер.       — Я применю на тебе очищающее заклинание.       — Нет. Я хочу в душ, — он сбросил рубашку одним плавным движением, отбросив её на постель.       Его тело было не таким, как у других мужчин — не громоздким, не грубым.       Оно напоминало скорее утончённое оружие: худощавое, с чёткими линиями рёбер и напряжёнными мышцами. Мышцы не бугрились, а проступали под бледной кожей, как тени подо льдом. В нём была изнурительная, почти болезненная красота.       — Исключено. Я не могу выпустить тебя из камеры.       Она сделала шаг назад, но в спину ей ударил прицельный выстрел его голоса:       — Разве вы не хотите узнать, где именно обосновался Реддл со своими советниками? Где они планируют улов вашего очкастого дружка?       Малфой закидывал сеть с мастерством рыбака, знающего каждое движение косяка, и вытаскивал улов размером с её принципы. Гермиона замерла, затем медленно развернулась.       — Откуда тебе знать?       — Грейнджер, — он выдохнул её имя, как дымок от сигары. — Я знаю куда больше. Даже то, что по ночам ты то плачешь, то мурлычешь, когда ублажаешь себя...       Кончик его языка скользнул между стиснутых зубов в полуулыбке — одновременно безумной и манящей. Он вкушал её смущение.       — Я же говорил тебе, Грейнджер. Чем больше ты переживаешь чувств, тем больше мыслей в твоей голове я могу прочесть.       Он, как заядлый игрок, снова напоминал о правилах: её эмоции при нём — распахнутые ворота. Страх, гнев, любопытство. Всё это делало её прозрачной.       — И какие же грязные мыслишки ты прячешь? — но, не дав ей ответить, он резко отпрянул от решётки, оставив её наедине с внезапной пустотой. — Уверен, у тебя их много. Но вернёмся к главному. Я хочу в душ. Обеспечь мне его, если хочешь эту информацию.

***

      — Там шампунь. Там полотенце. Можешь взять. Как закончишь — постучишь. Я буду за дверью.       Она привела его в свою ванную, держа палочку на прицеле у самого его позвоночника. Каждый его шаг отдавался эхом по старым половицам, а её собственное сердце стучало так громко, что казалось, он слышит его ритм.       — Если выкинешь что-то в доме — здесь ещё есть волшебники. Да и чары, наложенные на дом, не дадут тебе выйти за его пределы, Малфой. Если Грюм разрешил тебя выпустить, то только на ограниченное время. Не думай выкинуть что-то глупое.       Драко цокнул языком — устало, почти театрально — и в который раз повторил, что уходить не собирается. Но Гермиона не позволяла себе довериться ему ни на миг. Она слишком хорошо знала: этот хорёк непредсказуем, как русская рулетка. Обернёшься и вот он уже всаживает нож в спину.       — Никогда не думал, что буду рад душу, — бросил он, идя впереди, пока она не спускала с него глаз ни на секунду. — Прямо подарок перед Рождеством.       Он кивнул на украшенную ею гостиную. Комната Гермионы обосновалась на чердаке, и она специально увела его подальше от чужих глаз — хотя в этом штабе и без того оставалось всё меньше волшебников.       Она почти вышла, уже повернувшись к двери, но бросила через плечо последнее предупреждение, оборачивающееся почти признанием его силы.       Гермиона уже почти вышла, чтобы захлопнуть дверь и повернуть ключ. Сидеть снаружи. Ждать. Просто ждать — это было единственным разумным исходом, пока Малфой будет там, в ванной.       Малфой огляделся. Спустя месяцы заточения даже пять минут в чистом, пахнущем мылом пространстве был глотком свободы. Возможность размять кости.       — Эй, Грейнджер, это я тоже могу взять?       Голос заставил её обернуться, и по каждой точке её спины проплыл липкий, стыдливый жар.       Малфой стоял и держал в руках её трусики. Лёгкие, ажурные, красные. Он растянул их, как тетиву лука, затем ловко накрутил на палец, вращая с неприличной небрежностью. В его глазах — наглый, торжествующий блеск, столкнувшийся с её раскрасневшимся лицом.       — Не трогай!       Она шагнула, рука потянулась отобрать, но он поднял руку выше, и разница в росте работала против неё. Пришлось встать на цыпочки, унизительно потянувшись, и это движение ощущалось как окончательная капитуляция.       Чёрт. Чёрт! Она забыла убрать их с сушки на батарее. И да — не нужно было вести его в свою ванную. Если бы кто-то узнал, что она позволяет ему мыться в её личном пространстве... Скандал был бы неминуем.       — Отдай, — голос сорвался на хриплый шёпот, но её рука снова промахнулась. — Немедленно!       — Оказывается, у монашки всё-таки есть вкус, — протянул он, щурясь на кружева. — Красное. Очень соблазнительное. Интересно, о ком ты думаешь, когда по ночам хнычешь в подушку и ласкаешь себя? Хотя я и так знаю о ком.       Обо мне.       Последнее слово он произнёс нарочито медленно, смакуя каждый слог, наблюдая, как её лицо заливается ещё более густым румянцем. Это было хуже, чем прямая агрессия. Это было разоблачение. Не её тела — её скрытых, интимных ритуалов, о которых он, казалось, догадывался с пугающей точностью.       Гермиона замерла, опустив руку. Борьба становилась комичной, а каждая секунда...       — Можешь оставить себе. Это всё равно не мои, — солгала она.       Она бросила эту фразу с нарочитой небрежностью, рассчитывая, что этот вид равнодушия — лучшая защита. Это была слабая, почти детская манипуляция, но она сработала.       — Врёшь. Ты куда хуже, чем твоё бельё, Грейнджер.       И тут же красная ткань мелькнула через его плечо. Гермиона, движимая чистым рефлексом, поймала её в воздухе. Бельё мягко шлёпнулось ей в ладони, ещё тёплое от его пальцев.       — Что ждёшь? Или всё же желаешь присоединиться ко мне? Хотя...       Его взгляд медленно, с преувеличенной оценкой скользнул по ржавой эмали ванны, задержавшись на сколах и тёмных подтёках. В сравнении с мраморными бассейнами Малфой-мэнора это было не просто скромно — это было унизительно.       — Это точно ванна, а не корыто для мытья скота?       — Либо это, либо могу предложить помыться под дождём, — отрезала она, кивнув в сторону заоконного марева, где косой, грязный ливень хлестал по стёклам.       Краска, прилившая к её щекам от его предыдущих намёков, медленно отступала.       Она вспомнила о его умении читать мысли и замерла, не позволив себе даже дрогнуть ресницей. Кажется, сработало. Малфой не отреагировал, лишь повернулся к воде, демонстративно выставив спину — холёную и сильную.       — Я буду снаружи, у тебя двадцать минут. Не больше.       Она скрылась за дверь, пытаясь оставить за собой последнее слово, хоть каплю контроля.       Гермиона не помнила, сколько прошло времени. Мысли сгустились вязко, как мазь: а не утонул ли он там?       Хотя нет, скорее всего, просто матерится, ударяясь локтями о стены этой тесной душевой кабины, явно не рассчитанной на его рост. На этой картинке она мысленно хихикнула. Но когда время перевалило за все разумные границы, она поняла: она не нанималась в надзиратели, чтобы стоять здесь, как слуга у дверей.       — Малфой! Если ты решил вылить всю горячую воду, то у тебя здорово получается.       Она уже занесла руку, чтобы ударить в дверь снова, но та распахнулась сама. И в лицо ударило паром — цельным куполом влажного воздуха, густым до осязаемости. Запах.       Сандаловый шампунь смешался с чем-то глубже. Чистым, почти минеральным холодом помытой кожи, сквозь который пробивалось сдержанное внутреннее тепло живого тела. Она неосознанно втянула воздух глубже, ловя этот противоречивый, дразнящий коктейль.       Он стоял на пороге, закутанный в полотенце.       Мокрые, тёмно-белокурые пряди падали на лоб, капли воды скатывались по виску, цепляясь за резкую линию скулы, исчезая где-то у угла рта. Свежий. Опрятный.       Девушка поймала себя на мысли, что с этой небрежной, сырой гривой и открытым, спокойным взглядом он выглядел... ещё невыносимее. Сексуальнее. Ещё более настоящим. Чёрт.       Она резко моргнула, собирая рассыпающиеся осколки самообладания. Но было поздно. Малфой поймал этот микроскопический провал. Мгновение, когда её взгляд задержался на нём на долю секунды дольше, чем следовало бы.       — Я вылил весь твой шампунь, — произнёс он ровно, наблюдая, как эти слова доходят до неё.       Его фраза висела в воздухе, как открытый вызов. Он не просто воспользовался её вещами. Он присвоил их. Смыл с себя тюремную затхлость её запахом, превратив его в часть своей новой, временной ауры.       Он двинулся мимо неё, и пространство вдруг заполнилось им — не просто телом, а целой атмосферой.       — Стой, Малфой!       Её оклик заставил его замедлить шаг, но не остановиться. Гермиона догнала его.       — По другой лестнице пойдём.       Она развернула его. Она впереди, он позади — его дыхание ощущалось у неё на затылке.       Маршрут был коротким. Ванная и дверь в подвал действительно находились рядом, в уединённом крыле дома. Она выбрала этот путь не случайно: здесь не было окон, а звуки гасились толстыми стенами. Никто не должен был видеть, как пленный пользуется её личными удобствами. Это был риск, который она сознательно принимала, но мысль о возможном скандале или непонимании заставляла её сердце биться с отчаянной частотой.       Гермиона не хотела лишних склок по поводу того, во что она ввязалась. Осознание, что её будут отчитывать, как несмышлёного ребёнка, неспособного на взрослые решения, неотступно сверлило голову.       Она сообщила, что Малфой согласился на предложенные условия — ограниченную свободу в обмен на сотрудничество. Грюм подтвердил сделку.       Хотя говорить им, что скрепили они это не рукопожатием, а поцелуем. Жарким, стремительным и до сих пор горящим на губах, — она, конечно, не собиралась.       Она сама ввязалась в эту авантюру и до последнего верила, что Малфой не вывернет всё во что-то гнусное. Хотя её собственные сны уже показывали иную картину.       Но наяву он пока что хранил свои карты при себе: то ли сдерживал истинные желания, то ли вынашивал нечто иное, чего она ещё не могла понять. Однако бдительность свою она не теряла.       Каждое его движение, каждый взгляд она пропускала через внутренний детектор лжи, пытаясь различить за холодной маской хоть тень настоящего замысла. Пока что тишина с его стороны была почти страшнее любой угрозы.       Она открыла дверь в подвал, пропуская его вперёд. Он скользнул вниз по ступеням без единого слова, но её рука мазнула его тело, и по коже пробежал голый ток. Резкий, как удар от засунутой в розетку проволоки.       Драко схватил её запястье, развернул и прижал к стене своей грудью.       В этот миг пространство между ними сжалось до предела. Гермиона, не дыша, вытолкнула из палочки импульс. Заклинание слепой волны создало барьер из сжатого воздуха, отбросивший его на шаг назад.       Нападавший проморгал. Резко, будто его ударили по лицу.       — Что ты делаешь, Малфой?!       Каждая мышца на его торсе напряглась неестественно, проступив под бледной кожей, словно переплетение проводов под высоким напряжением. Дыхание стало рваным, хриплым — лёгкие не вдыхали воздух, а жадно качали его, будто пытались втянуть в себя не кислород, а саму её сущность. Взять. Поглотить. Разорвать.       Он рванулся вперёд — инстинктивно, как зверь, почуявший кровь, — но она мгновенно выставила палочку остриём прямо в центр этой вздыбленной, дрожащей груди. И он замер.       Отступил. Даже отвернулся. Резко, чтобы вырвать её из поля зрения. Не перед ней. Перед собой. Чтобы не видеть ни её реакции, ни отражения себя в её глазах.       Этот импульс — всего от одного её касания — напугал его сильнее, чем её саму. Гораздо сильнее.       Готов ли он был сорваться по-настоящему? Наброситься, не сдерживая больше ничего — ни инкуба, ни ярости, ни того, что творилось внутри с того первого поцелуя?       Она уже не знала. И, кажется, он сам тоже.       — Не трогай меня! — прорычал он, голос низкий, надтреснутый.       Резко развернувшись, он нырнул в зияющую черноту дверного проёма подвала, словно тьма могла проглотить его раньше, чем он сам проглотит её.       Это было слишком странно, слишком не вписывалось в образ расчётливого манипулятора. Неужели в последний момент он сдержался. Не стал хватать её, не попытался осуществить то, что явно витало в его взгляде?       Неужели он пытался контролировать то существо, что шевелилось под его кожей?       Мысль, тяжёлая и леденящая, требовала обработки. Возможно, самое страшное заключалось не в том, что в Малфое сидит демон. А в том, что он борется с ним.       Дверь захлопнулась, щёлкнул замок. Гермиона прислонилась к холодному дереву, слушая, как его шаги затихают в глубине каменного мешка.       Гермиона не могла даже подумать, что именно её случайное касание подействовало на него.       Мог ли он сам осознать, что она для него теперь — как безудержный всплеск чистой эйфории?       Один лёгкий, почти невесомый контакт кожи о кожу и внутри него всё вспучилось. Разум на секунду отключился, уступив место чему-то первобытному, жадному, неуправляемому.       Как будто её пальцы нажали на скрытую кнопку.       Этой ночью она спала иначе.       Сны стали красноречивее, откровеннее — и теперь она уже не могла с уверенностью сказать: это он их режиссирует или её собственный мозг наконец решился писать сценарии сам.       Где та грань?       Где кончается его влияние и начинается её желание?       Порой она поддавалась этим видениям так легко, словно они работали в идеальном тандеме: он мягко вёл её по лабиринту сна, а она — не сопротивляясь — следовала за ним, позволяя рукам, губам, взглядам делать то, что наяву было запрещено даже думать.       В этих параллельных реальностях не существовало войны.       Не было ненависти, не было прошлого, не было палочек, направленных друг на друга.       Только они вдвоём.       Двое, разделённые лишь тонкой, дрожащей гранью страсти, которая искрила между ними, как электричество перед грозой — ярко, опасно, неизбежно. Иногда во сне он шептал ей что-то на ухо — слова, которые наяву он никогда бы не произнёс вслух.       Иногда она сама тянулась к нему первой, и тогда он замирал, будто не верил, что это правда.       А потом всё сливалось: его пальцы в её волосах, её ногти на его спине, дыхание в унисон и тот самый поцелуй — тот, что начался в подвале и так и не закончился.       Сознание плавало где-то у потолка. Она наблюдала, как её собственное тело, стянутое лентами в тугой узел, приподнимают над полом. Петли впивались в плоть не как оковы, а как змеи. Холодные, живущие своим ритмом, с каждым движением затягиваясь туже.       В самой глубине нервных окончаний начинала тлеть искра чего-то другого. Истома. Жажда, чтобы это трение не прекращалось.       Сон не прекращался.       Она стонала, и звуки вырывались прерывисто. Как разрыв проводов, соединяющих стыд с наслаждением. Как страх с подчинением.       Малфой был не просто в комнате. Он был у неё в голове. Проникал, как коррозия, заполняя каждый закоулок памяти. Каждую чистую мысль своими сценариями.       Мир закрутился, поплыл.       Она запрокинула голову, видя только потолок и его расширенные зрачки. Чёрные, голодные, бездонные.       Драко целовал её лицо. Жадно, почти яростно, будто хотел вдохнуть её всю. Горячее дыхание обжигало щёки, виски, уголки губ. Запястья за спиной были стянуты верёвками так туго, что верёвка врезалась в кожу, но она всё равно выгибалась, пытаясь прижаться к нему ближе. Боль только разжигала огонь.       Она уже не понимала, где кончается сон и начинается её собственное тело. Всё смешалось. Она стояла на коленях, в одном тонком белье, и холодный пол обжигал кожу. Мыслей не осталось. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и острое, стыдное желание, которое разливалось ниже живота.       Драко шагнул ближе. Её лицо оказалось прямо напротив его бёдер. Ткань пижамных брюк была тёплой, чуть влажной от его кожи и пахла им — солью, мускусом, чем-то тёмным и первобытным. Этот запах ударил ей в голову сильнее, чем любое зелье.       Верёвки впивались в бёдра и под грудью, оставляя горящие полосы. Когда он дёрнул за верёвку на запястьях, резкий рывок прошёл по всему телу электрической волной, заставив её выгнуться и тихо, беспомощно всхлипнуть.       Медленным, мучительным движением он зацепил пальцем бретельку бюстгальтера и потянул вниз. Тонкая ткань скользнула, обнажив грудь. Прохладный воздух коснулся сосков, и они мгновенно затвердели под его взглядом.       Она качнула головой — то ли отрицая, то ли умоляя, — и это стало последней каплей.       Драко придвинулся ещё ближе. Сверху вниз на неё смотрел хищник: в его глазах смешались восхищение, торжество и такое голодное безумие, что у неё перехватило дыхание.       Она была прекрасна именно такой. Сломленной и всё ещё сопротивляющейся.       Подбородок уткнулся в его твёрдую, горячую плоть сквозь тонкую ткань. Она почувствовала, как он напрягся. Почти против воли начала тереться щекой, губами, приоткрытым ртом. Медленно поднимаясь вверх по его телу.       Язык скользил по рельефу пресса, чувствуя, как под бледной кожей дрожат мышцы. Каждый поцелуй, каждое прикосновение губ отдавалось тяжёлым пульсом между её собственных ног.       Когда она наконец выпрямилась, они оказались лицом к лицу. Дыхание в дыхание. Глаза в глаза.       Её стон вырвался низким, дрожащим, почти жалобным. В нём не осталось и капли протеста. Только чистая, стыдная капитуляция.       Она тянулась к нему всем телом, насколько позволяли верёвки. А он играл с ней: то позволял вдохнуть полной грудью, то перекрывал дыхание поцелуем. Зубы клацнули, губы прикусили друг друга. Поцелуй превратился в укус, в борьбу, в голод.       — Что-то хочешь сказать? — хрипло выдохнул он ей в губы. — Хочешь, чтобы я остановился, Грейнджер?       — Нет... — слово вырвалось само, мокрое, дрожащее, пропитанное желанием.       Он скользил ладонями по её телу, грубо и жадно. Пальцы нашли затвердевшие соски, сжали их через тонкую красную нить, потянули. Она всхлипнула, выгнувшись ещё сильнее. Волосы прилипли к мокрым вискам и шее, губы распухли от поцелуев.       — Не останавливайся... — выдохнула она прямо ему в рот, голос сорвался на стон. — Я прошу тебя...       Это было полным, окончательным поражением. И самым сладким из всех, что она когда-либо знала.       Где заканчивается его влияние и начинается её собственная похоть?       А он... В сыром подвале, в темноте, где даже воздух пропитан плесенью и его собственной злостью, он лежал на тонком матрасе, глаза закрыты, дыхание тяжёлое.       Если это всего лишь изощрённая мастурбация с использованием её образа — то она работала идеально.       Член, тяжёлый, налитый кровью до предела, пульсировал в кулаке. Он сжимал воображаемые бёдра Гермионы, выжимая из этой сцены каждую каплю извращённого наслаждения, как из мокрой тряпки.       Её скулёж. Её подавленные всхлипы, когда верёвки впивались в кожу. Дрожь живота под его пальцами, блуждающими по узлам, по животу, по рёбрам. Всё это сводило его с ума сильнее, чем любая реальная женщина когда-либо могла.       Это помогало смириться с участью пленника. Она перестала быть просто мишенью, врагом, грязнокровкой. Она стала навязчивой идеей. Фиксацией. Болезнью.       Он хотел видеть её целиком. Полностью обнажённой. Под собой. В реальности — не в этом проклятом сне, где всё заканчивается пробуждением и пустотой.       В измерении, где он может войти в неё на всю длину, медленно, глубоко, чувствуя не сжатие собственного кулака, а настоящую, горячую, пульсирующую плоть, которая обхватит его тесно, влажно, жадно. Лучше, чем тысяча шлюх с модельной внешностью. Потому что это будет она.       Грейнджер. С её упрямым взглядом, который сломается только в этот момент. С её стонами, которые он заставит вырваться по-настоящему. С её телом, которое наконец сдастся ему целиком.       Без верёвок, без оправданий, без «это всего лишь сон».       Он кончил с её именем на губах. Потом лежал неподвижно, глядя в потолок подвала, и чувствовал, как внутри что-то треснуло. Это уже не была просто месть. Это была одержимость.       А наверху, у открытого окна, она стояла, обхватив себя руками, и пыталась вдохнуть холодный воздух полной грудью. Но всё, что она ощущала, — это его запах. Его прикосновения. Его взгляд. И мысль, что он сейчас там, внизу, делает то же самое — с её образом в голове.       Она сжала подоконник так сильно, что побелели костяшки. Потому что понимала: грань стёрта окончательно. И теперь они оба тонут в этом — вместе.       В комнате было душно. Она горела. Каждое нервное окончание, каждый сантиметр кожи помнил.       Помнил вес его тела, рисунок верёвок, точную температуру его ладоней. Плоть, предательски живая, ныла тупой, неудовлетворённой болью, требуя завершения того, что он так мастерски начал в её же собственном сознании.       Что он со мной сделал?       Это был не вопрос, а стон.       Но в ту секунду пробуждения она с ужасом поняла: будь между ними не этажи и чары, вражда — она бы пошла. Сама. Чтобы он закончил то, что начал.       Она пила воду большими глотками, пытаясь смыть со слизистых привкус чего-то — его кожи? Своей постыдной готовности?       Как он это устроил? Это было не как кино. Это было тотально. С полным погружением.       Он подарил её нервной системе не картинку, а полный пакет ощущений: тактильных, вкусовых, обонятельных. И самое страшное — эмоциональных.       Она уткнулась ладонями в глазницы, давила на них, пытаясь выдавить наваждение.       Она не хочет его. Это абсурд. Она хочет... разрядки. Хочет мужское тело. Любое. Просто механизм для снятия стресса. Она насиловала себя этой логикой, запихивая в её узкие рамки буйство своих реакций. Фантазию — в жизнь? Никогда.       С каждым новым погружением в иммерсивный театр собственных снов Гермиона узнавала всё больше. Сон и мозг работали в тандеме, как сиамские близнецы, сросшиеся нервными окончаниями. Только её мозг — вышколенный, жадный до деталей — мог воспроизводить картинку с такой беспощадной реалистичностью, что грань между явью и мороком истончалась до дрожи.       Удивительно. Она чувствовала всё.       Звуки. Не просто шум, а вибрацию голоса у самого уха, от которой волоски на шее вставали дыбом. Вкусы — не воспоминание о них, а слюну, наполняющую рот от одного вида еды на призрачном столе. Ощущения — не эхо прикосновений, а тепло чужой ладони, ложащейся на загривок с той самой тяжестью, которую ни с чем не спутать.       Мозг выстраивал симуляцию такой силы, что просыпалась она с реальным сердцебиением в горле.       Но даже в этом подвешенном состоянии Гермиона продолжала искать. Выуживать знания, крупицы смысла, любые зацепки.       И поняла главное: в этих снах она не одна.       Она в команде с Малфоем.       Он — режиссёр. Он полностью переписывает сценарии её ночей, меняет декорации, подсовывает сюжеты. Выгнать его не всегда выходит.       Порой она выталкивает его образ из темноты век, — но он возвращается. Просачивается сквозь щели в её защите, как вода.       А порой... порой она перестаёт пытаться.       Потому что этот сон — с ним, под его незримым руководством — лучше, чем кошмары. Лучше, чем перевязки, пропитанные кровью и гноем. Лучше, чем лица умирающих товарищей, которые приходят без спроса и смотрят укоризненно.       Она участвует. Она принимает правила игры.       И Драко позволяет ей. Даёт поводья — ровно настолько, чтобы она чувствовала мнимый контроль над лошадью, которая всё равно идёт туда, куда направил он. Его пальцы лежат поверх её пальцев на вожжах, и она ощущает их тепло даже сквозь ткань сна.