Часть 9

      — Что ещё вы вынесли из его воспоминаний, мисс Грейнджер? — глаза Грюма, узкие и проницательные, завихрились от сдержанного нетерпения. — Было что-то ещё?       Гермиона поправила челку, механическим жестом пытаясь вернуть себе твёрдость. Но её пальцы были ватными, не слушались, промахнулись мимо пряди.        Она чувствовала эту предательскую слабость в каждой кости. Однако, по тому, как Грюм церемонно, но неумолимо поторопил её кивком, она поняла: его интересовали только сведения.        И, возможно, источник, из которого они сочились. Не более.       — Вот. Перелейте сюда.       Он без лишних слов протянул пустую склянку из тёмного стекла. Гермиона взяла её, и холодное стекло обожгло ладонь. Она закрыла глаза, сосредоточилась.       Мысленно провела черту между собой сейчас и той, что была в подвале. И перенесла. Всё, что Малфой — добровольно позволил ей увидеть. Склянка наполнилась не светом, а мутной, серебристо-серой дымкой, как застоявшаяся память.       — То, что вы добыли в прошлый раз, спасло двоих наших, — голос Грюма был ровным, без интонаций.       Теперь они стояли не в тесном под лестницей проёме, а в настоящей комнате. Словно это было повышением по статусу.       Повышением ценности её доносов.        Знаний, которые она приносила не шпионской ловкостью, а бессонными ночами, разорванными снами и чем-то ещё, о чём Грюм, возможно, догадывался.        — Информатор оказался полезен. И мы спасли пару наших, — повторил он, взвешивая склянку на ладони. — Передайте ему, что если так пойдёт и дальше, я подумаю над его освобождением.       Гермиона кивнула, опустив взгляд.        Она знала, что Грюм вряд ли даст Малфою свободу. Скорее, переведёт его туда, где бесшумно утилизирует, как отработанный материал, в тот самый момент, когда он перестанет быть полезен.       «Освобождение» в устах Грюма звучало как самая циничная из метафор. Малфой был инструментом. И она стала тем точильным камнем, на котором его затачивали, пока лезвие не станет достаточно острым, чтобы перерезать им же самим горло.       — А… сэр.       Её рука сама потянулась, задержав его у порога, прежде чем он скрылся в коридоре. Слово сорвалось против воли.       — Вы не могли бы перевести Малфоя в другой штаб? Подальше отсюда.       Она промокнула губы, пытаясь вернуть им чувствительность.       Всё, чего она хотела, это хоть какая-то дистанция. Физическая стена между ними, которая, возможно, ослабила бы и стену в её сознании, сквозь которую он каждый вечер вторгался сонным войском.       Но мысль тут же натолкнулась на новые испытания.       А если Малфой воспримет это как предательство?       Если, озлобленный, замкнётся и перестанет давать сведения? Её слабость могла стоить кому-то жизни. Цена её спокойствия оказалась неподъёмной.       — С какой целью? — Грюм обернулся.       В его взгляде не было ни понимания, ни раздражения только ожидание рационального объяснения.       — Я подумала, что вы могли бы перевести его в другое место, — она сглотнула, пытаясь протолкнуть слова сквозь онемевшее, предательское горло.        Что сказать? «Он насилует мои сны.» Звучало бы как бред испорченной, изнеженной девицы, пока настоящие люди гибнут.       И тут же разум, её верный, беспощадный слуга, подбросил в топку логики новые дрова: «Благодаря ему спасены жизни. Это — главное. Твои кошмары — приемлемые издержки.»       Грюм смотрел на неё. Смотрел так, будто видел не только её бледное лицо, но и всю эту мучительную внутреннюю борьбу, и отмерял её слабость на весах полезности.       — Вы же знаете, мисс Грейнджер, — начал он голосом, которым читают отчёт, — это единственное место, где мы можем его удерживать с минимальными рисками. Где меньше всего тех, кто горит желанием прикончить его самосудом, не дожидаясь информации. Но как только он перестанет, нести пользу, я обязательно займусь этим вопросом. Так ему и передайте. Для начала я должен убедиться что могу доверять ему.       Он сделал паузу, и в этой паузе повисло невысказанное. Даже Грюм, со всей своей прагматичностью, мог предположить правду: Малфой «вещает» только ей.       Разорви эту порочную связь и источник иссякнет.        Но произносить это вслух значило признать власть пленного над одним из своих лучших оперативников.       Этого Грюм допустить не мог. Проще было сделать вид, что её дискомфорт — лишь досадная техническая помеха.       — Я понимаю, — прошептала она, отводя взгляд. Понимала слишком хорошо.       — Всего доброго, — кивнул Грюм, и его тон был окончательным, как щелчок замка.       Он развернулся и вышел, оставив её в комнате, которая внезапно показалась ещё более тесной и безвоздушной.

***

      Гермиона смотрела на Малфоя, и внутри стягивался сложный узел. Как витиеватый узор из вязального журнала, сплетённый из страха, отвращения и навязчивого любопытства.       И всё же одно осознание грело душу слабым, тревожным огоньком: за все эти месяцы он не использовал свою главную «карту».       Не потребовал её тела наяву.       А иначе он бы уже приказал ей встать на колени, принять самую унизительную позу, превратив теорию в практику уничтожения.       Это казалось логичным.       Она ощутила себя одной из тех бедных девиц из мифологий. Тех, что ломались под напором божеств или демонов, являвшихся к ним в полуночных видениях.       Мысли о Малфое пустили корни и больше не отпускали.       Она просыпалась с его именем на внутренней стороне век, засыпала под шёпот его возможных мыслей.       Даже когда она склонялась над древними фолиантами, в поисках разгадки о крестражах, по коже пробегал холодок. Незримое присутствие за спиной. Дыхание на шее.       Это была не просто одержимость. Это было заражение. В нём сидела тварь, демон-паразит, и он, должно быть, питался этим. Этой связью. Этим навязчивым, выматывающим вниманием.       Сны, куда он являлся незваным гостем, мысли, в которые он втискивался, как в замочную скважину. Малфой с его острым умом, его язвительной формой — он был идеальным проводником, роскошным сосудом.       Гермиону тогда, после душа, когда Малфой едва не напал на неё, словно озарило ещё одно понимание.       Что, если именно во снах инкуб сильнее, ведь по своей природе демон приходит к жертвам именно там?       А Малфой, как легилимент, оказался для него идеальным проводником. Поэтому сны продолжались, постепенно меняя градус и накаляясь всё сильнее.       Самый ценный подарок для голодной тени. Возможно, Инкуб и держался в нём так упорно не просто так. Сидел смирно, притихший, потому что Драко Малфой — лучшая из возможных обителей.       Мысли о демоне внутри Малфоя заставляли Гермиону рассматривать его иначе.       Не как пленника, не как врага, а как пациента под микроскопом. Она ловила каждое его движение, каждый вдох, каждый спазм кадыка.       Искала трещины в фасаде, сквозь которые сочилась бы правда о твари, поселившейся под его кожей.       Как она и вычитала в фолиантах о мифических существах, демон всё же дал о себе знать.       Паразит не сможет питаться Малфоем вечно, как бы комфортно ему ни было в этом теле. Рано или поздно тварь наестся и покинет носителя.       Оставит, как ту жертву в пещере, — полуобглоданную, с пустыми глазницами и едва бьющимся пульсом.       Гермиона уже замечала, как Малфой кашляет. Сухо, надсадно, прижимая кулак к груди. Она списывала это на сырость подвала, на холод, просачивающийся сквозь каменные стены, но в глубине души знала: это может быть демон. Паразит высасывает его изнутри. По капле. По вздоху.       В любой момент тварь может закончить трапезу и выйти, ища новую жертву. Гермиона, по крайней мере, должна предотвратить это. Не дать демону сорваться с места и ринуться в мир, оставляя за собой цепочку опустошённых тел.       Последние книги, что она прочла, натолкнули на мысль: Малфой кормит его.        Снами, в которые вторгается к ней по ночам. Тварь сидит у его ног почти на привязи, как хорошо обученный волчок, которого пока кормят и позволяют себя ласкать. Но стоит корму закончиться, стоит хозяину отречься от зверька — тот взбунтуется.       И, возможно, накинется, кусая руку, что кормила.       Гермиона стояла перед ним, готовясь погрузиться в клубящуюся мглу его сознания. Малфой не сопротивлялся. Он дозировал. Он подавал ей информацию, крошечными порциями.       Даже когда она, отчаявшись, сменила тактику. Воспользовалась холодной, безжалостной логикой заметок Снейпа, превратила своё вторжение в грубый, мощный инструмент. Но и тут он не сдался. Показывал лишь то что позволял.       — Как твои уроки, Грейнджер? По окклюменции? – его голос был низким, почти бесцветным, но в углу рта играла та же знакомая, язвительная искорка.       Она стояла на пороге, не двигаясь, будто вкопанная. Воздух между ними сгущался, тяжёлый от невысказанного.       — Лучше, — выдохнула ведьма, не опуская глаз. — Значительно лучше. Не сомневайся.       Она вошла в его сознание почти без приглашения, будто её уже ждали.       Грейнджер очутилась над столом. В памяти. Взгляд снизу, залитый желтоватым светом лампы. Прямо над ней — Малфой из воспоминаний.       Каждое его движение было четким, в то время как мир вокруг рассеивался дымчатыми тенями, лишенными важности. Его пальцы, бледные и точные, разворачивали на столе пергамент с гербом Министерства.       Перед ней была карта военного объекта.       Ее сознание, натренированное анализировать, жадно впитывало детали.       Планировка была кошмаром лабиринта, где коридоры сдвигались по законам неевклидовой геометрии, а этажи менялись местами в полночь. Узники содержались в самом ядре, в зоне абсолютной тишины, где даже мысль затихала, задавленная гравитацией отчаяния.       Гермиона видела все это смутно, сквозь водопад чернил и шелест бумаг.       Она зажмурилась, фокусируясь именно на тех схемах, на тех рунических формулах, что были ей нужны. И — он не солгал. Именно та часть, что была ей критически необходима, предстала в кристальной ясности.       Остальное же было погружено в туман.       Другие документы на столе расплывались в нечитаемые пятна, лица в комнате (были ли там лица?) не имели черт. Малфой умело, с хирургической точностью, цензурировал собственное прошлое.       Он привязывал ее к этим сеансам, к этой опасной близости, делая себя единственным источником. Он строил свою клетку из ее необходимости, и она, затаив дыхание, шаг за шагом входила в нее.       Затем связь оборвалась, и ее выкинуло, как пробку из бутылки. Она распахнула веки, и взгляд тут же наткнулся на него.       Малфой за все это время даже не моргнул.       Он просто смотрел. Пристально, бездонно, с тем же ледяным любопытством, с каким наблюдал бы за редким, опасным насекомым.       Осознание этого — что он все видел, как она задыхалась, хмурилась, впивалась взглядом в невидимые ему образы, пробежало морозцем по ее коже. От макушки до пяток.       — Спасибо… — её слово вырвалось на выдохе, горькое и необходимое, как глоток лекарства.       Она уже была на низком старте, готовая рвануть прочь, сообщить Грюму.       — Но если это ложь, можешь забыть обо мне! Кроме похлебки и этих стен ты больше никого не увидишь, — ее голос прозвучал резко, пытаясь отгородиться этой угрозой от его всевидящего молчания.       — Грейнджер. Пусть в твоих глазах я и ненадежный змей, но слово свое я держу. Особенно когда даю его девушке.       Эти благородные, выверенные слова повисли в сыром воздухе подвала.        Они могли выйти из его уст и отравить пространство, как реагент в стерильной пробирке, настолько они были чужды ему. Настолько неправильно звучали. И все же они не были ложью. В этом и был самый подлый трюк: Малфой сказал правду.       — Как ты это делаешь? — она скрестила руки на груди, будто пыталась защититься даже от самого вопроса. — Как ты можешь влезать в мои сны?       Малфой принял поднос с видом гурмана, приступил к исследованию содержимого. Деревянная вилка и нож, выданные в закусочной, казались в его руках археологическими артефактами. На подносе лежал хот-дог, купленный ею на углу, когда она поняла, что привычная еда уже стоит поперек горла от постоянного напряжения. Поэтому сегодня она купила фастфуд.       — Это что? Это вообще можно есть? — он проигнорировал её вопрос, тщательно разворачивая неизвестный свёрток из булки и сосисок, будто разоружая бомбу.       — Да можно, не отравишься.       — Я бы так не сказал.       — Это едят руками. И это хот-дог, Малфой, — отрезала она, но тут же стиснула зубы, поняв, что он снова выбил её из колеи, заставил реагировать на ерунду вместо главного.       Она сделала глубокий вдох, собирая рассыпавшиеся мысли в кулак.       — Как тебе удаётся так закрывать всё, что ты не позволяешь увидеть в своем сознании? Тогда, на столе, в твоей голове, почему я не могла видеть ничего — даже лиц тех, кто с тобой говорил. Или слушать их голоса и разговоры между вами. Кроме того одного пергамента, что ты показал? Это какая-то особая форма навыков? Как ты это проворачиваешь?       Её голос звучал уже не только с вызовом, но и с неприкрытым, почти профессиональным любопытством, заглушающим страх.       Она действительно была поражена. И, возможно, даже восхищена, что злило её ещё больше. Сумасшедшее желание понять механику перевешивало всё остальное.       — Это какая-то ментальная криптография? Или продвинутая защита разума? — она говорила быстро, почти бормотала, глядя поверх его головы, как будто пыталась визуализировать процесс. — Отвлекись от еды и ответь мне.       — Это ты сейчас отвлекаешь меня, Грейнджер.       — Как? — выдохнула она наконец, и в этом одном слове было всё.       Ярость, нетерпение, жажда знаний и ледяная дрожь того, кто стоит лицом к лицу с чем-то, превосходящим его понимание.       — Это дар, который есть у наследника голубых кровей, — он отломил кусочек булки с видом дегустатора, которому подали не ту икру. — И способностей, которых нет у грязнокровки вроде тебя. Так что как бы ты ни пыталась преуспеть в защите разума... Тебе до меня, милочка, далеко. Очень далеко.       Он, не глядя на неё, наконец, развернул полностью крафтовую бумагу. Обнажив сосиску в тесте, и поморщился, будто унюхал не туман ароматов, а запах скотного двора.       — Пожалуй, сегодня я побуду голодным, — Малфой отодвинул поднос с таким отвращением, словно там лежала не еда, а нечто непотребное.       — Обеда не будет, пока ты это не съешь, — бросила она с издевательским кивком, в котором больше читалась личная обида, чем желание его наказать.       Будто она в глубине души действительно надеялась, что он снизойдёт. Даст совет, раскроет секрет, признает её достойной соперницей в этой ментальной дуэли.       — Да ладно, обиделась? — его губы растянулись в плотоядной улыбке. — Что заучка не может что-то постигнуть? Что есть вещи, где зубрёжка и усидчивость бессильны?       — Я могу постичь что угодно, — парировала она. — Мне просто нужно время. Или ты, как всегда, боишься, что заучка вроде меня снова обойдёт тебя? Как обходила в школе? На каждом экзамене, по каждому предмету?       Она выпрямилась, и в её глазах вспыхнул тот самый, знакомый по школьным годам огонь. Вызов, подкреплённый безупречным знанием фактов.       Да, в области окклюменции и легилименции она ещё не достигла его уровня, но сама мысль о том, что он считает её неспособной, была абсурдом.       Она уже взяла штурмом магию, которая куда сложнее, чем его врождённый, изощрённый снобизм. Защита разума была вопросом времени и практики. Пусть он в это не верил. Его неверие лишь подливало масла в огонь её решимости.       — Может, я и отвечу тебе на вопрос. Если ты... — он томно провёл взглядом по её фигуре.       Но на этот раз реакция оказалась приглушённой, словно тело уже начало вырабатывать иммунитет к его яду. Он улыбнулся взглядом, будто намазывая условие, как крем. Густо, липко, с наслаждением.       Её голос прозвучал сухо, как осенний лист, попытка выдать внутреннюю бурю за деловую бесстрастность.       — И что ты хочешь взамен?       Он не заставил себя ждать. Ответ вылетел мгновенно, будто он лишь ждал, когда она сама откроет эту дверь.       — Догадайся сама.       — Опять поцелуй? Ладно.       Гермиона даже не поморщилась. Казалось, она уже привыкла к этому похабному тону, к этим прыжкам через границы. В её глазах лишь промелькнула усталая искра.       — Хотя тебе моих снов мало?       — Разве ты не хочешь совета, Грейнджер? — он откинулся на подушки, принимая позу знатока.       Она подошла.       И не успела она приблизиться. Почти забыв, что палочка за поясом, забыв, что она вообще существует. Он мог одним захватом обезоружить её.       Маг даже не взглянул туда. Его рука просунулась сквозь прутья решётки. Не грубо, а с пугающей, ленивой уверенностью. Ладонь обхватила её затылок, пальцы зарылись в волосы у самых корней, сжимая, фиксируя, не оставляя возможности отстраниться. По коже головы рассыпались мурашки.        Колючие, щекочущие, как разбуженные муравьи.       Он просто проник в её рот языком.       И впервые в жизни Гермиона обмякла от поцелуя. Колени подкосились, веки дрогнули и опустились, а из горла вырвался звук. Не испуганный, не протестующий, а какой-то жалобный, лишённый всякой воли.       Поцелуй стал другим. Сложнее. Солоноватым, как пережжённая карамель с примесью морской соли и чего-то приторно-сладкого, отчего кружилась голова. Она уже не могла отличить, где заканчивается настоящий вкус и начинается яд самовнушения.       Где его губы, а где — её собственное желание, доросшее до галлюцинации.       Потом его руки пришли в движение.       Пальцы, будто он имел право скользнули под тонкую ткань блузки, коснулись кожи поясницы. Медленно, изучающе, с наглостью собственника.       Она отхлопнула его по рукам и отстранилась.       И только тогда поняла, что её пальцы уже сами вплелись в его белоснежные волосы. Что её ладонь прижимается к его щеке, где за отросла колючая щетина. Осязаемая. Реальная. Не как во сне, где всё можно было списать на морок.       — Руки при себе держи, — прошипела она, глядя ему прямо в глаза.       В её голосе не было злости. Скорее — попытка удержать контроль, который утекал сквозь пальцы быстрее, чем она успевала его хватать.       — Хорошо, хорошо.       Драко поднял ладони вверх, показывая, что сдаётся. Перевёл дыхание — шумно, рвано, будто только что вынырнул из-под воды. В его глазах плескалось что-то тёмное, голодное, но он послушно держал руки на весу, не касаясь её.       — Как скажешь, — хрипло ответил он.       Но взгляд его говорил другое. Этот взгляд раздевал её медленнее, чем любые пальцы. Ощупывал, запоминал, обещал.       — Я не указывал координаты, Грейнджер, — его голос был тихим, насмешливым, пронизывающим насквозь. — Хватило бы и поцелуя в щёчку. А ты… ты накинулась на меня, чуть в штаны мне не залезла.       Он медленно, с преувеличенным отвращением, отстранился, отряхнул рукав, будто снимая с себя следы её «дикости».       — Прям, чуть не растерзала меня. Я еле отбился.       Его шаги, шаркающие и неспешные, удалялись. Их ритм совпадал с диким, хаотичным стуком её сердца, которое только сейчас начинало приходить в себя. Он не просто выиграл эту партию. Он заставил её сделать ход за него.       — Доволен?       — Очень.       Он щёлкнул пальцами, наводя на неё указательный палец, как курок.       — Как тогда во сне, когда ты не дала мне и шагу ступить в коридоре школы, — Драко скорчил гримасу, изобразив загнанную жертву. — Сорвала с себя юбку и давай скакать на мне...       — Это всё ты выдумал!       — Разве? — его зрачки провернулись в глазницах с невинной медлительностью, отказываясь признавать, чей сон он сейчас пересказывает.       — Это ты придумал этот сон, Малфой.       — Ты так уверена?       В полумраке было видно, как его зрачки остановились, впившись в неё, считывая каждую микроскопическую судорогу лица.        Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел, но снаружи — ни дрожи, ни вспышки. Она гордилась собой: впервые ей удалось спрятать метель эмоций за каменной маской. Ещё секунда и он бы заметил её сомнения.       — Да, я уверена. Это ты напридумывал. Меня такие сны не посещают.       — Кто сказал?       Драко снова вытянул руку сквозь прутья и положил голову ухом на собственное предплечье. Поза жертвы, сдавшейся на милость нападающей Грейнджер в её же собственном сне.       — По мне, так ты не можешь отличить, где в твоей голове сны, что сочиняю я, — он выдержал паузу, наблюдая, как её ресницы дрогнули, — а где ты сама.       Гермиона моргнула. Слишком резко. Словно выдала себя с потрохами.       — Ну конечно, не догадываешься, — протянул он с ленцой. — Поэтому ты и не уверена, где твой мозг придумывает сам, а где хозяйничаю я.       — Пока хозяйничаешь, — она вскинула бровь, и голос её окреп, обретая знакомую сталь. Внутри что-то щёлкнуло, возвращая к жизни ту Гермиону, что всегда находила выход из любой передряги. Даже из такой — сероглазой, наглой, проникающей под кожу.       — Но настанет момент, и в моей голове ты окунёшься скорее в кошмар. Я найду как тебе его устроить.       Она позволила себе усмешку — короткую, острую.       — Не сомневайся. А теперь говори, я исполнила твое условие, Малфой. Как ты это делаешь?       — Начнём с того, что я не учился этому, это заложено во мне, — парировал он, и в его голосе сквозила привычная, надменная уверенность. — И это гены. То, что передаётся. Против крови не попрёшь. Как бы ты ни пыталась зубрить книжки, Грейнджер.       — Гены ничего не решают, Малфой. Если бы ты хоть немного разбирался в биологии — как магической, так и магловской — то знал бы, что они определяют далеко не всё. Иначе у каждого великого волшебника рождались бы исключительно великие дети. А на деле это не так.       — Но я же родился, — бросил он с вызовом.       Ей захотелось съязвить: «Вылупился».       Но он, кажется, уловил саму тень её насмешки раньше, чем она успела её озвучить, и сдавленно, коротко усмехнулся.       На миг ему даже понравилось, как эта девчонка всегда находит острое слово. Возможно, именно поэтому из всех, кого можно было преследовать, цепляться, являться во снах, он выбирал именно её. Словно она была той самой зацепкой в реальности, которая удерживала его здесь. Её особенностью.       Гермиона сделала усилие над собой, отбросив желание углубиться в конфликт. Попыталась выстроить шаткий мост, похожий на перемирие.       — В общем, ты будешь говорить или нет? А то и на ужин опять будет хот-дог, раз он тебе так пришёлся по вкусу, — она отзеркалила его язвительную интонацию, бросив вызов уже на его же поле.       — Я с детства учился прятать воспоминания так, — его голос прозвучал размеренно, почти отстранённо, — чтобы даже если кто-то проникнет в голову, он не поймет, где правда, а где ложь.       — То есть ты подбрасываешь ложные воспоминания, прикрывая ими настоящие? — уточнила Гермиона, и в её глазах мелькнуло острое, аналитическое понимание.       — Умница, Грейнджер. В этом и суть. Не нужно ничего прятать наглухо или яростно выталкивать — это лишь вызовет подозрения. Сама подумай. Нужно создать фон, создать шум. Правда становится невидимой, когда её окружает множество её же почти идеальных копий. Самая глупая защита — та, что идёт напрямую. Мы подбрасываем слабость, а не силу. Если хочешь обмануть того, кто в голове покажи ему победу. Которую он так хочет.       — И это всё?       — А что ты хотела? Полный трёхчасовой курс по защите разума с домашним заданием? — Малфой медленно вернулся в постель, простыня шуршала под его движением. — А теперь не отвлекай меня. Я хочу поспать. Можешь принести какую-нибудь книжку. Мало ли, вдохновлюсь на более изощрённые сценарии.       — Если я принесу тебе книги, ты дашь мне поспать? — в её голосе сквозил усталый вызов.       — Нет. Но ты можешь попытаться. Если книги будут действительно интересными, возможно, читать окажется увлекательнее, чем трахать тебя во сне.       Он знал, что это ложь. Она — тоже.       Никакой фолиант, никакая магическая теория не сравнится с живым, жгучим контактом их сознаний, с той насильственной, порочной близостью, что он навязывал ей в мире грёз.       — Как-то раз у меня был секс с одной ведьмой, блондинкой, — вдруг произнёс он, медленно обводя языком губы, будто пробуя на вкус то давнее веселье. — Мы познакомились в Париже.       Давнее. Из той жизни, где не было ни приказов на убийства, ни служения Лорду. Из жизни, которую он, кажется, уже почти забыл.       — Может, устроим тройничок? Как ты на это смотришь, Грейнджер? Ты была в Париже?       Она смотрела на него и не могла понять: он издевается? Или правда пытается вернуть хоть кусочек той жизни. Пусть даже через такой дурацкий, пошлый разговор?       — Нет, — ответила она сухо. — Если ты не заметил, времени как-то не было.       — Я бы показал тебя его, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было яда. Только усталая, горькая ирония. — Но у меня нет таких возможностей.       Гермиона мысленно качнула головой, не понимая: шутит он или нет?       Париж.       Город, который она так мечтала посетить. Где-то там, в другой жизни, где не было войны, где можно было просто купить билет и поехать. Смотреть на Эйфелеву башню, пить кофе в маленьких кафе, говорить ни о чём.       А теперь Париж в её голове навсегда будет связан с ним. С Малфоем. С невозможным сценарием, который забраковал бы любой кинопрокат.       Она резко развернулась и вылетела из подвала, словно её вытолкнула взрывная волна.       Волшебница медленно поднялась к себе, механически закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, будто отгораживаясь от всего мира. В комнате было тихо, только часы тикали на камине. Она закрыла глаза.       Покажи победу, а не силу.       Поддаться, чтобы обмануть. Открыть дверь, но не в крепость, а в театр, где разыгрывался именно тот спектакль, которого ждал враг.       Она провела рукой по лицу. Это было гениально.       И исчерпывающе мерзко. Тактика полной капитуляции как формы абсолютного контроля. Малфой не просто защищал свои мысли. Он строил для неё целые миры поражений, в которые она охотно верила, потому что они были ей понятны. Потому что она ждала от него именно подвоха, унижения, силы, и он это давал. А настоящее прятал за этим фасадом.       Гермиона открыла глаза. В них уже не было растерянности. Горел холодный, расчётливый огонь. Она получила не просто «крошку». Она получила ключ. Чёртов ключ.       И теперь ей предстояло научиться врать так искусно, чтобы её ложь стала для него единственной правдой. Сначала в мыслях. А потом, возможно, и наяву.       Он учит не защищаться. Он учил подыгрывать.