Часть 10

      Страницы под её пальцами шуршали ровным, успокаивающим ритмом.       В дверном проёме стоял Гарри. Дышал тяжело, будто пробежал марш-бросок, а не прошёл по коридору. Очки съехали на кончик носа, взгляд был остекленевшим от внутреннего кипения.       Гермиона оторвалась от книги, её взгляд скользнул по нему.       Она видела этот рисунок сто раз: сжатые кулаки, напряжённая линия плеч, мелкая дрожь в руке, которую он пытался скрыть, засовывая её в карман.        Собрание. Опять. Грюм, запреты, споры. Он возвращался не просто расстроенным, а накрученным, как пружина.       Гермиона мысленно пробежалась по списку катализаторов. Вариантов было с избытком: от очередного «нет» на просьбу о вылазке до открытого конфликта со Снейпом.       Гарри нёс на себе груз, который считал своим исключительным правом и долгом.        Школьник, играющий в полководца, забывающий, что даже полководцы могут погибнуть от случайной стрелы. Он рвался в бой, а её слова об осторожности тонули в рокоте той битвы, что уже гремела у него в ушах.       Гарри резко дёрнул головой, поправляя очки, губы уже складывались для первой, обречённой на агрессию фразы. И тогда она просто слегка приподняла уголки губ. Не широко. Не радостно. Скорее — с пониманием. С молчаливым «я здесь» и друг остыл.       И этого хватило.       — Привет, — голос его сорвался на хрипоту, и он прочистил горло. — Мы давно не виделись. Я подумал, может, тебе нехорошо.       Он плюхнулся на стул напротив. Дерево жалобно скрипнуло, звук такой громкий и уязвимый в новой тишине, что выдавал больше, чем любые его слова.        Мысль ударила её, острая и чуждая: Если бы он знал о подвале, о сделках, о поцелуе… его гнев обратился бы не на Снейпа, а вниз, в сырость, и от Малфоя осталось бы лишь кровавое пятно.       Но она лишь подвинулась ближе, заставив свои губы растянуться в подобии улыбки. Это потребовало усилий. Как поднять тяжесть, которую никто не видит.       — Привет. Всё в порядке. Я просто решила, что здесь буду полезнее. Со стратегиями и операциями у тебя и без меня неплохо.       — Ну, хорошо, — Гарри всё ещё смотрел на неё с прищуром, но напряжение в плечах начало спадать. — А то Помфри сказала, ты пропустила вчера смену.       — Да, голова гудела. Решила отлежаться. Да и вчера в лазарете был тихий день, справились без меня.       Гарри почесал затылок, и она увидела, как он постепенно расслабляется. Но взгляд его упал на стопки книг, пергаменты, раскрытые тетради.       — Ты же знаешь, для меня отдых — это книга, даже когда болит голова, — она качнула уголками губ, стараясь подтолкнуть его к улыбке. — Я всё ещё ищу крестражи. И кажется, поняла примерно, где искать.       Последнее прозвучало скорее как попытка не терять надежду, чем как реальность, в которой она постоянно билась головой о стену, не находя ничего. Но ему она говорить об этом не хотела. Он и так нёс на себе слишком много.       Гарри не распрямился. Напротив, он, казалось, ещё больше согнулся.       — Хорошо, — кивнул друг тихо.       — Что-то важное было на собрании? — её голос прозвучал слишком громко в этой тишине.       — Нет, — он отмахнулся, и в этом жесте была неестественная, показная лёгкость. — Мелочи.       Мелочи, если не считать плохих результатов в войне что они ведут. Он действительно пытался очистить для неё чистый пятачок в аду, где они оба оказались. Поэтому, решил не углубляться в подробности. Парадокс был в том, что она давно уже увязла в этом аду по горло, просто тонула не в ярости, а в молчаливых сделках и тихих кошмарах.       — Снейп, как обычно… — Гарри буркнул, и по его лицу пробежала судорога отвращения.       Ей не нужно было слышать подробности.       Она видела этот сценарий: Гарри, горящий холодным огнём одержимости, предлагает прибегнуть к Тёмным искусствам как к инструменту. И столкновение со стеной непонимания.       Они видят в нём угрозу. Он видит в них трусов.       И тогда память, вероломная и точная, вонзила в неё ледяной клинок. Английский кафель Министерства. Запах пыли и магии. И тот звук — нечеловеческий, хриплый вой, вырывающийся из горла Беллатриссы.       Она ненавидела эту женщину. Жаждала её смерти. Но не такой. Не этой изощрённой, сладострастной пыткой, которую исполняла дрожащая рука её лучшего друга. На его лице не было праведного гнева. Там было нечто пугающе голодное, тёмное зеркало той жестокости, которую он стремился уничтожить.       Гермиона помнила, как бросилась вперёд, как кости в пальцах хрустнула, когда она вцепилась в его руку. Как его палочка, одержимая собственной волей, выписывала в воздухе не заклинание, а пытку, стремясь не остановить, а продолжить. Углубить и насытиться.       В тот миг что-то порвалось. Не только в зале Министерства. В самой ткани их дружбы. И теперь она смотрела на него через эту дыру, и видела уже не просто Гарри, а того, кто однажды уже переступил черту и обнаружил, что по ту сторону он может дышать.       — Так и как успехи с крестражами? Есть продвижение, Гермиона?       Вопрос заставил её внутренне сжаться. Секундная пауза, в которой ум пронёсся по всем возможным развилкам: вот он спросит о подвале. О нём. И тогда ей придётся выбирать — горсть отборной, убедительной лжи или сокрушительная правда, которая всё погубит.       Она уже приготовила лицо, интонацию, целый арсенал полуправд. «Всё как обычно. Ничего нового. Я почти не вижу Малфоя».       — Взгляни сюда, — её голос прозвучал удивительно ровно. Палец лег на карту, на участок, испещрённый значками скал и подземных полостей. — Пещеры. Если сопоставить все указания Дамблдора и данные о передвижениях Пожирателей в тот период, вероятность здесь самая высокая. Нужен точечный осмотр.       — Отлично. Что бы мы без тебя делали, — Гарри кивнул, и в его голосе прозвучала искренняя, безраздельная благодарность, адресованная только ей. — Ты лучшая.       Она хмыкнула, принимая комплимент как неоспоримый факт.               В груди стало теплей, но это ощущение было мимолётным и обманчивым. Как покалывание при обморожении. Когда после лютого холода тело посылает в мозг сигнал о тепле. Но это не спасение, а предсмертная иллюзия.       — Доделаю зелье и в путь, — она вскочила со стула, полная внезапного, почти истерического порыва к действию.       Движения были резкими, будто она собиралась не на вылазку, а на побег.       — Ты пойдёшь с нами? — его голос догнал её у самого порога.       Не радостное восклицание, а тихий, выверенный вопрос, от которого кровь стынет.       Девушка обернулась, широко улыбаясь. Слишком широко.       — Конечно, а кто ещё будет вас от глупостей спасать? Впрочем, мне пора размять кости. А то я так сойду с ума среди этих склянок и книг… — она пустила легкомысленный смешок, стараясь замаскировать неловкость под шуткой.        Она и правда хотела сбежать. Сменить обстановку, услышать не шелест страниц, а ветер. И это прозвучало дико даже для неё самой. Для той, что всегда питалась тишиной библиотек.       Гарри не улыбнулся в ответ. Он смотрел на неё пристально, оценивающе.       — Ты уверена? — спросил он.        Три слова. Простых, как гвозди, забитые прямо в ту самую трещину, что образовалась между ними.       Весь её напор, вся наигранная бравада схлопнулись в тихий, беспомощный хлопок. Она замерла, взгляд лихорадочно забегал по комнате. По стеллажам, по картам, по склянкам ища хоть что-то, за что можно было бы зацепиться как за оправдание.       — Конечно, уверена, — она заставила себя выдохнуть. — В чём дело? Я буду обузой?       Последние слова сорвались шёпотом. А внутри, на месте минутной теплоты, разверзлась чёрная, едкая яма. Та, в которую она так часто падала в последнее время, но старалась не смотреть вниз.       — Гермиона, нет, ты не так поняла!       — А как я поняла? Кажется, тут всё понятно.       Его руки взметнулись вверх. Резко, словно он отталкивал саму мысль о том, что она подумала. Но жесты уже не имели значения. Слова уже сделали своё дело.       — Никогда. Как ты вообще могла подумать такое? — голос его сорвался, пошёл трещиной. Он сделал шаг назад, будто она могла его ударить. — Просто… может, тебе лучше отлежаться? Раз тебе вчера было нехорошо.       — Мне уже лучше.       Но в его глазах, за искренним ужасом, мелькнуло другое — знание.       Знание о той самой трещине, что разделила их. Он видел её. И его попытка отрицать была не ложью, а отчаянной попыткой заклеить отходящий скотч, пока всё не рухнуло окончательно.       — Я не это имел в виду. Иди, если хочешь. Я лишь подумал… — он запнулся, и слово «подумал» упало между ними не как камень, а как семя ядовитого растения, которое мгновенно пустило корни в её истерзанную психику. — Я боюсь за тебя. После того раза…       Поттер потер переносицу, и в этом жесте была такая усталая, взрослая тяжесть, что её передернуло. Он собирал слова, как осколки. Она не дала ему договорить.       — Какого раза?       — Да любого, Герм.       — Ах, ну да, — Гермиона хлопнула по бёдрам, и этот жест прозвучал громче, чем она хотела. — Тот, в лесу и пещере. Ты об этом.       Она перебрала в памяти тот кадр в лесу много лет назад. Судьба спасла её, отведя прицел смерти, или тот загадочный пожиратель промахнулся не в неё, а мимо, дав ей фору.       Скорее судьба. Та, что дала ей шанс на спасение.       — Да, об этом, — Гарри сделал шаг вперёд, но не приблизился. — Я боюсь, что это случится снова! И меня не будет рядом. И я не переживу, если из-за меня…       Его руки забеспокоились, замкнулись на пряжке ремня, сжимая и разжимая кулаки. Он боролся с собой, пытаясь остаться спокойным, но напряжение вибрировало в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть.       — Я могу постоять за себя сама.       — Я не сомневаюсь, — голос его сел, стал хриплым. — Но всё изменилось. Мы повзрослели, и война стала другой. Сколько наших уже погибло? — он не ждал ответа. — Я считать уже разучился. А сколько я похоронил? И я не выдержу, если ты попадёшь к этим мерзавцам.       Гарри прикусил язык, но Гермиона явно уловила: он хотел сказать нечто большее.       То, что знает, но не желает рассказывать. Про половину гнусностей, что творятся в рядах пожирателей и под тиранией Реддла.       — Ты здесь нужнее, — друг выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Твоё дело — здесь. Я не могу тащить тебя туда, где я каждую секунду буду оглядываться, чтобы проверить, жива ли ты! Пожалуйста, просто пусть каждый делает то, что умеет лучше всего.       — Чтобы что, Гарри? — подруга перебила его, и её голос вдруг стал тихим, почти певучим. — Чтобы ты мог спокойно бросаться в омут, зная, что я буду на берегу? Чтобы спасать утопленников?       — Да, — парень смотрел на неё в упор, не отводя глаз. — Знать, что ты не потонешь со мной.       И в этой фразе, сказанной так просто и беззащитно, вдруг прозвучало то, что он носил в себе все эти годы. Не желание контролировать. Не недоверие. А страх потерять единственное, что удерживало его на плаву.       Слова повисли в воздухе, уродливые и безвозвратные. Она понимала, что он прав. Понимала, что он заботится.       — Ты же сама понимаешь, о чём я, Гермиона, — её имя в его устах горько, как пережжённое зелье. — Поэтому ты нужна здесь. Тем более, Помфри вряд ли отпустит тебя.       В конце концов, рациональные доводы и взвешенные аргументы были её территорией. Она умела взвешивать их, как ювелир — драгоценные камни, на самых точных весах.       Он был прав. С точки зрения тактики, стратегии, эффективности. Он был абсолютно прав.        Её место было за столом, а не в поле. Её орудием было перо, а не палочка в бою. Знание этого разъедало её изнутри едкой, стыдливой горечью. Особенно когда память тыкала её носом в тот лес. В её беспомощность.       — Да, — выдохнула она. Слово вышло безжизненным, сдавленным. Капитуляция. — Возможно,ты прав.       Друг обнял её. Жест, который должен был утешить. Но его руки, его близость не несли тепла. Они были как вакуум, высасывающий из неё последние остатки внутреннего жара. Становилось только холоднее.       — Удачи, — прошептала она ему в плечо, и в этом слове был зашифрован весь её ужас. — Будь осторожен. Обещай, что не будешь… — она не успела договорить.       — Всё под контролем, — он перебил её, и его голос прозвучал нарочито бодро, как дежурное «всё хорошо» у постели тяжело больного. — Не переживай.       Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.       И тишина, воцарившаяся после, была не тишиной покоя, а тишиной морозильной камеры. Абсолютной, пронизывающей, стерильной.        И хуже всего было то, что она не могла с ним по-настоящему поспорить. Потому что он был прав.

***

      Гермиона спускалась в подвал, когда до неё донеслась низкая вибрация мурчания.        Звук, похожий на работу крошечного, довольного мотора, ударил в висок тупой болью. Воспоминанием о покойном Живоглоте. Она замерла на ступеньке, потом медленно двинулась дальше.       В луче солнца, падавшем из окна с решеткой, лежал кот.       Рыжий, упитанный, он почти перевернулся на спину, подставляя пушистое брюхо руке, которая чесала его с почти механической, но удивительно нежной точностью.       Видеть Малфоя, согнувшегося в неестественно мягкой позе, поглощённого этим простым существом, было так же странно, как увидеть Северуса Снейпа, не корчащего свою обычную гримасу презрения.       Гермиона ещё не успела ступить в круг света, как его голос опередил её, ровный и лишённый обычной язвительности:       — Твоя еда что ты принесла оказалась дерьмовой. Но этому жиртресу зашло. Он съел всё.       Драко не повернулся, продолжая чесать кота за ухом, и в его сосредоточенности было что-то почти медитативное. Казалось, вся его язвительная, колючая сущность на мгновение растворилась, поглощённая этой тёплой, живой душой за решёткой.       Гермиону охватило странное, почти истерическое ощущение диссонанса.       Видеть, как он, не моргнув глазом, отдал свою порцию лапши бездомному зверьку, было, словно наблюдать, как два несовместимых химических реагента пытаются существовать в одной колбе без взрыва.       Малфой и простая забота.       Они отталкивались друг от друга, как одноимённые полюса магнита, создавая в воздухе невидимое напряжение.       — Откуда здесь кот? — спросила она тише, чем планировала, забирая пустой поднос.       Она не уходила, наблюдая за этой неожиданной картиной прибежища. Здесь не было привычной токсичности, того едкого презрения, что обычно встречало её.       Сегодня в нём чувствовалась спокойная, почти умиротворённая усталость.       Может, это кот так на него подействовал?       Гермиона позволила себе подумать о Малфое в таком ключе. Он сидит здесь месяцами в одиночестве. Даже её визиты — капля в море того отчаяния, что испытывает человек, знающий, что обречён. И вот простое, тёплое существо. Друг, появившийся чтобы, скрасить время своим тихим, вибрирующим утешением.       Это добавляло к его портрету новый штрих. Не оправдывающий, но усложняющий.       — В окно залез, — бросил волшебник, не отрываясь от кота.       Гермиона подняла голову и кивнула. Конечно. Подвал был почти полностью утоплен в землю, и единственное окно, вмурованное в самый верх стены, давало лишь скупой, пыльный свет.       Но достаточно, чтобы кот протиснулся.       Она смотрела на это окошко, уже видя перед глазами картину: кот, робко проскользнувший в подвал, и Малфой, не прогоняющий, а приманивающий его, может быть, тем самым куском лапши. Два одиноких существа, нашедших друг друга в этом каменном мешке.       Кот спрыгнул и, вильнув хвостом, потёрся о её руку, протянутую за подносом сквозь решётку. Гермиона ощутила под пальцами удивительную мягкость шерсти, но взгляд её тут же зацепился за бок животного.       — Думаю, его кто-то избил, — Малфой подтянул ноги, приняв позу, отдалённо напоминающую лотос, но более закрытую, оборонительную. — Наверное, те проклятые твари на улице, что спать не дают. Собаки, наверное.       Он выругался сквозь зубы. Пока Гермиона провела ладонью выше раны, которая больше походила не на укус, а на аккуратно выбритый и изувеченный кусок кожи.       Рана уже затянулась коркой, но работа была проделана не зубами, а чем-то острым и жестоким.       Не зря кот слегка припадал на лапу. Сердце девушки сжалось. Она аккуратно подняла его, притянув к себе. Рыжий, упитанный, он был живым отголоском её Живоглота.        Ей захотелось зарыться носом в его шерсть, вдохнуть не самый приятный запах улицы и бродяжничества, но на вид он не казался голодающим, хотя следы перенесённой боли были очевидны.       — Я подлечу его, — твёрдо сказала она, переводя взгляд с кота на Малфоя, изучая его реакцию. — И кто тебя так потрепал, пушистик?       Она не заметила, как забылась, полностью погрузившись в осмотр животного. Малфой же наблюдал за её умилением с таким пристальным, почти аналитическим интересом, как будто сам кот был лишь инструментом в их игре. Гермиона проверила уши, шею, ища другие следы.       — Может, его покусали собаки или избили ублюдки, как твои маглы, — он шикнул последнее слово, и Гермиона инстинктивно прижала кота к груди, будто своим телом могла закрыть его от этой словесной кислоты.       — Таких ублюдков, как ты выразился Малфой, и в твоём мире достаточно, — выдохнула она, и в голосе её прорвалась обида — не столько за маглов, сколько за то, что этот хрупкий, тихий миг снова был отравлен его ядом.       Она должна была привыкнуть к этим выпадам чистокровного расиста. Но почему-то именно сейчас, когда он только что был почти человечен, это резало глубже.        Кот мирно мурлыкал у неё на руках, не ведая, что стал всего лишь ещё одной гранатой, брошенной в траншею между их мирами.       Гермиона привела кота к себе в комнату и принялась за лечение. Это стало ритуалом. Точным, почти священным, как возвращение к забытому заклинанию после долгого перерыва. Каждое движение. Очищение, перевязка, было как страница, которую ты медленно перелистываешь, ощущая под пальцами хрупкость бумаги и вдыхая запах старого пергамента и новых чернил. Запах начала.       Она поставила блюдце с молоком и смотрела, как кот, ещё неуверенный, учится ходить с перевязанным боком. Она вылечила его, выкупала, смыла с шерсти грязь и боль.       Лапка окрепла, и своё «спасибо» он выдал глубоким, грудным мурчанием, вибрирующим сквозь тишину комнаты.       Гермиона на мгновение отвлеклась: а существуют ли исследования, пытавшиеся подарить голос животным? Узнать, что прячется в этих маленьких черепушках, было бы волшебством иного рода.       Утром она подошла к двери в подвал. Кот, проснувшись, устроился у порога, скуля и царапая дерево. Это напомнило ей о Живоглоте — как он рвался на прогулку и однажды свалился с балкона. Она тогда плакала от ужаса, а ему — хоть бы что, будто падение было лишь игрой. Так она узнала, что коты всегда приземляются на лапы.       — Что ты тут делаешь? — наклонилась она, а кот в ответ упрямо царапнул дверь. — Чего тебе надо?       Она провернула ручку, и не успела дверь скрипнуть, как кот юркнул между её ног и ринулся вниз, в подвальную тьму.       — Значит, вот чего ты хотел, — проговорила она, и в голосе проступило не только удивление, но и тихое, щемящее понимание.       Спускаясь, она застала ту же картину. Луч пыльного света, Малфой, склонившийся у решётки, и кот, устроившийся у него на коленях, мурлыкающий, как отдалённый магический мотор.       Гермиона замерла в тени, не решаясь нарушить тишину. Воздух пах сыростью, мазью и шерстью. И чем-то ещё — неуловимым, но новым.        — Сегодня лазанья, — она пододвинула поднос ближе к решётке.       Малфой принюхался, и впервые это не было гримасой отвращения. Он втянул воздух, ловя аромат томатного соуса, расплавленного сыра и тонких ноток базилика. Чего-то непривычного, почти домашнего.       Кот не унимался, тычась мордочкой в рукав мага.       — Пахнет куда лучше, — бросил Драко, будто слова дались ему с трудом, против воли.       Или кот действительно действовал на него как успокоительное. Тот самый пустырник для нервной системы, что гасил привычный голод цепляться к ней.       — Я его вылечила, но, кажется, он ещё где-то обжёгся, — продолжила Гермиона, её голос приобрёл лёгкую, почти воздушную интонацию, будто она забыла, с кем говорит. — Приложила мазь с тысячелистником. Рыжик даже царапнул меня, пока я пыталась обработать ему вторую рану.       Малфой хохотнул. Но смех был не тем, низким и ядовитым, что рвался обычно из самой глубины.       — Рыжик? Лучше имя не нашлось?       Гермиона сложила руки на груди, слегка защищаясь. Кажется, её это задело.       — Да, я назвала его так.       — Рыжик? Думаю, «Толстяк» ему подошло бы больше.       И он снова погрузил пальцы в шерсть под кошачьим подбородком.       — Это первое, что пришло в голову, — парировала Гермиона, — и никто не называет кота Толстяком, Малфой. Это обидно.       — Кот не поймёт, даже если ты назовёшь его Придурком, — пожал он плечами, но в его тоне уже не было привычной едкой насмешки. Скорее, констатация.       Гермиона укоризненно блеснула глазами.       — В этом и разница между нами. Я считаю это оскорблением. А для тебя это привычное дело — навешивать на всех обидные клички, — она едва не добавила: Как и меня называть грязнокровкой, но сдержалась. Не хотелось разрушать эту хрупкую, почти стеклянную плоскость диалога. — Даже если он не понимает слов, он в первую очередь живое существо. И чувствует, как ты к нему относишься. И если ты действительно любишь животное, вряд ли станешь называть его обидным словом. Даже если питомец этого не осознаёт.       Она говорила о восприятии, об отношении к другим — скорее всего, Малфой этого не поймёт. Но попытаться стоило.       — Рыжик ему больше подходит. Я когда-то хотела назвать своего кота так, — призналась она, неожиданно для себя разоткровенничавшись. — Но выбрала другое имя. Живоглот.       Малфой приподнял бровь, услышав это.       — Живо… Что? Глот? — переспросил он, и в его голосе прозвучало не издевательство, а странное, приглушённое любопытство. — Как тебе вообще такое пришло в голову?       — Я была ребёнком, — тихо сказала Гермиона, не замечая, как сама опустилась на холодный каменный пол, приняв позу, в которой сидят у костра, а не у тюремной решётки. Где огоньком здесь был кот. — Мне его подарили родители. Я нашла его под ёлкой в Рождество. Мы с мамой решали, как назвать — Рыжик или Живоглот, потому что он был такой же ярко-рыжий, как этот.       Воспоминания о родителях, о том далёком, тёплом времени, потянулись в груди чем-то сладким и колючим одновременно.       Малфой слушал, не перебивая. Его пальцы медленно чесали кота за ухом, и тот жмурился, урча.       — Ему подходит это имя, — наконец произнёс Драко тихо, глядя не на неё, а на огненно-рыжий комок шерсти у себя на коленях. Словно признавая не столько выбор имени, сколько сам факт — что у этого существа, как и у того, давнего, может быть своя история.        — Всегда хотел кота...       Это признание ударило Гермиону неожиданно, как оглушительный хлопок в тишине библиотеки.       — Даже нашёл как-то заблудшего, ещё ребёнком, в садах своего дома. Он был белый. Я счёл это символичным. Притащить в дом существо безупречное и белое, как снег. У него даже глаза были голубые, как лёд.       Парень говорил о чём-то сокровенном, но всё равно казался холодным монолитом, высеченным из зимнего утра. Разглядеть, что бьётся за ледяной грудной клеткой, было всё так же невозможно.       — Ты оставил его у себя? — прошептала она почти благоговейно, боясь разрушить хрупкую башню из его откровений.       — Я притащил его и кормил. Никому не позволял знать. У меня не было животных — только эльф. Но тот был мерзким рабом, а не существом, которое ластилось, — Малфой перевёл на неё взгляд.       Но теперь он обводил её глазами не с похотливой жадностью, как раньше, когда, казалось, хотел лишь дёрнуть за волосы и заставить пищать. Нет, теперь его взгляд скользил по её растрёпанным прядям у шеи медленнее, почти задумчиво. Может, сейчас от неё пахло иначе? Базиликом с кухни, теплом, чем-то простым.       Он отвлёкся, и она заметила это по тому, как его взгляд описал дугу. С одного её зрачка на другой.       — Тогда к отцу толпами приходили его единомышленники. И я знал — нельзя выпускать кота. Но тот идиот сбежал. А после я нашёл его задавленным сапогом Сивого. — Драко не скривился.       Воспоминание встало перед глазами с пугающей чёткостью: лужица крови, маленькое тельце и оскал того ублюдка, считавшего забавным раздавить котёнка.       Секунда. И перед ним уже было не животное, а кровавая масса. Он тогда задыхался. А отец лишь приказал эльфу вымыть пол и выбросить «эту тварь». Драко не спал всю ночь. Травма проявилась в нём, как узор, вырезанный лучом по дереву.       — Это ужасно… видеть такое ребёнком, — её голос дрогнул.       Гермиона поёжилась, инстинктивно сокращая дистанцию. Внутри всё сжалось от прилива сожаления, такого острого, что рука сама потянулась. Утешить, коснуться, забрать часть этой боли.       Но Драко не изменился в лице. Хотя по интонации он, должно быть, понял её порыв.       Повисло молчание. Тяжёлое, зыбкое. Гермиона будто на инстинкте поняла: нужно заполнить его чем-то, чем-то своим, иначе он снова спрячется за свою броню, а она сбежит отсюда, задыхаясь от привычной злобы.       — Мой погиб, когда уничтожили Нору, пару лет назад, — голос её дрогнул. — Я пыталась спасти его из пожара, но всё произошло так быстро, что я не успела... — с каждым словом гортань горела, как от противной, вязкой микстуры. Вспоминать это было тошно. — Вы разрушили её, когда ворвались туда, чтобы сорвать свадьбу Билла и Флёр. Тогда многие погибли, не только мой кот...       Малфой заметил это по тому, как участилось её дыхание.       — Если тебя станет легче, Грейнджер. Меня там не было... Война — войной, но убийство на свадьбе это низко. Даже по моим меркам.       Он смотрел на неё, а она почти физически чувствовала, как слюна не проходит по пересохшему пищеводу. Слышать такое от него было чем-то запредельным.