Часть 11

      Прошлое порой не отпускает.       А если и отпускает, то лишь затем, чтобы в самый нужный момент напомнить о себе. Как тот случай в лесу.       В начале войны, когда все ещё думали, что она не затянется на годы. Когда смерть казалась чем-то далёким, почти абстрактным, а не тем, что дышит в затылок.       Тогда мир сузился до пары кровавых точек, светившихся в щели маски. Глазища, думала Гермиона, и это глупое, детское слово кружилось в голове, пока мысли грызли её изнутри, оставляя труху паники.       Шаг. Ещё шаг. Спина упёрлась в холодный камень. Тупик. Западня. Логика, её верный меч, выхватывала варианты и тут же разбивала их о реальность: Гарри и Рон, вероятно, уже в руках Пожирателей.       Их разделила давка в лесу — роковая случайность. А теперь — только палочка. Она лежала в пяти шагах, прикрытая рыжей шкурой осеннего листа, и казалась недосягаемой.       — Думала, ускользнёшь, грязнокровка? — голос скрипел, как ржавая дверь.       Тёмный маг приближался.       Не смотреть на него. Смотреть на палочку. Дышать. Правила выживания, прочитанные когда-то в мирной библиотеке, всплывали сами собой. Не кричи. Не делай резких движений. Обидчик видит в этом вызов.       В памяти всплыл мамин голос, читавший когда-то газетную хронику: «Жертва спровоцировала нападавшего».       Она вжалась в дерево, становясь частью тени, частью камня. Её молчание было щитом. Её неподвижность — ложной покорностью, за которой тлела сталь.       — Не трясись, — прошипел он, и в его тоне сквозила слащавая, пугающая нежность. — Я бережно позабочусь о грязнокровке Поттера. Очень бережно.       Его руки, грубые и неумолимые, впились в её запястье. Рывок и она повисла в воздухе, будто тряпичная кукла, поднятая за одну нитку. Мир поплыл, кровь с шумом отступила от головы.       И в этот миг между ними брызнул свет.       Не яркий, а какой-то боковой, кривой, как удар шпагой из-за угла. Он не бил в цель. Он разделил их, заставив того вздрогнуть и ослабить хватку.       Гермиона рухнула в листву. Запах гнили, земли, собственного страха. Руки, не слушаясь, лихорадочно рыли холодный влажный ковёр, ища палочку.       — Эй, ты урод слепой! Куда метишь?! — рёв того, кто был с ней рядом, оглушил её, но теперь это был рёв ярости, отвлечённой от неё.       На поляну вышел второй. Высокий, в такой же маске.       Тот лишь лениво вскинул руки, будто извиняясь перед невидимой публикой.       — Ну, если ты такой тучный, что заслонил мне обзор, я-то чем виноват?       — Кто тебя целиться учил, сопляк мелкий?! — в его скрипящем, как точильный камень, тоне зрела настоящая ярость. Ясно было — он выше по званию.       — Промазал, так промазал, — парировал второй, и в этой фразе сквозило уже откровенное, наглое издевательство.       Ему было плевать на субординацию.       — Бывает же, правда? — в его голосе звучало скучающее зубоскальство.       Гермионе хватило этого мгновения. Пальцы наткнулись на твёрдое, родное дерево. Облепленная грязью и листьями, произнося заклинание.       Магия вырвала её и мир закружился. Последнее, что она успела сделать перед тем, как пространство смялось в трубку, — вглядеться в того, второго.       Маска. Ни намёка на лицо. Но голос…       Вспышка была слепящей. Яркий, заливчатый свет не озарил, а выжег в сознании брешь. И туда, в эту внезапную, болезненную брешь, хлынуло не сновидение.       Память. Прошлое, что напомнило о себе.       Она смотрела на этот отпечаток, этот след, оставленный когда-то небрежно и забытый.        — Ты, так мне все перевернешь со стола если будешь беситься!       Кот, играя, опрокинул стопку книг. Грохот не достиг её сознания. Внутри царил другой хаос.       Пазл сложился.       Не догадка. Узнавание. Голос.       Тембр, интонация, ядовитая театральность — всё сложилось в единственно возможную форму. Малфой.       Разум взбунтовался, выдвигая контраргументы: маска, спешка, самообман.       Но внутри, под рёбрами, жила уже иная правда. Та, что заставляла сердце колотиться в животном, глупом восторге. Он помог. Или это она, глупая, так хотела, чтобы это был он?       Он был как несмываемое пятно на безупречном полотне её мира, где Добро и Зло были разложены по разным конвертам.       «Он тебя одурачивает», — сказал бы Гарри.       В желании оправдать того, кто в оправданиях не нуждается.

***

      Гермиона провела завтрак в раздумьях.       Невилл с Полумной увлечённо обсуждали свойства магических растений. Пережёвывали каждый факт, словно пробовали на вкус, а она лишь кивала, делая вид, что включена в диалог.       На деле же она пыталась понять: могло ли быть так, что тогда, в лесу, её спасло не стечение обстоятельств, как она думала всё это время? Не судьба, что отвела её от Пожирателя. Может, тот луч магии незнакомого врага отвлёк того, кто держал её за шкирку?       Или всё же это была не случайность, а выверенная траектория чужой палочки — дать ей фору. Дать шанс сбежать.       — Я думаю, это не так, Невилл, — обронила Полумна, понурив голову, стараясь не выдать, что не согласна.       Невилл покраснел. То ли от робости, то ли потому, что с ней спорить всегда было труднее, чем с остальными.       — Гермиона, ты за кого? — мягко направила вилку в нужную сторону Полумна.       Гермиона не сразу включилась, почти не слыша диалога.       — За вас обоих, — ответила рассеянно и, извиняюще улыбнувшись, сбросила посуду в раковину.       Там щётка уже сидела наготове, посвистывая и поджидая, когда начнёт чистить всё, что попадётся ей в руки.       Гермиона вышла из столовой, прихватив поднос с едой для пленника.       Но до подвала она не дошла.       На пороге появилась Джинни, и это вызвало шквал эмоций. Тот, от которого Гермиона на миг забыла, куда шла. Она торопливо вручила поднос эльфу, словно избавляясь от лишнего.       Девушки проболтали весь вечер о всякой ерунде.       Они давно не виделись по-настоящему и теперь сидели на кровати Гермионы, которая была на чердаке в её комнате, и жевали слегка пригоревший попкорн. Десерт всё ещё пах гарью с кухни.       Разговор, такой правильный и безопасный, позволял хоть немного отвлечься от происходящего. Но в какой-то момент он неизбежно свернул к нынешним обстоятельствам.       Как Джинни ни старалась обходить негативные новости стороной, молчать о них уже не получалось. В итоге они снова вернулись к Гарри.       — Он с ума сходит, а после того, что случилось пару недель назад, вообще… — Джинни прикусила губу, будто подбирая самые мягкие слова, чтобы сказать: опека Гарри уже начинает её душить и его чрезмерная тревожность её пугает.       Но Гермиона поняла без слов.       — Можешь не рассказывать, я не удивлена, — тихо сказала Грейнджер. Её нахмуренный взгляд сказал остальное.       — Просто он… просто… — Джинни никак не могла подобрать достаточно мягкие слова для того, что давно крутилось у неё в голове. — Его опека уже сейчас меня пугает…       Она старалась сохранить привычный смешливый прищур, но Гермиона видела в её глазах что-то совсем другое. Постоянную, тяжёлую тревогу.       — А если у нас… ну, ты сама понимаешь появится ребёнок? Что тогда? Я не хочу, чтобы меня неправильно поняли, но я не хочу такой жизни для своего ребёнка. Жизни, где каждая минута проходит под контролем или под риском смерти его и его родителей и того, что…       Гермионе захотелось отодвинуть тазик с попкорном и обнять подругу, но Джинни сама протянула руку и переплела их пальцы. Так ей было легче говорить откровенно.       — Я понимаю, что мы должны продолжать делать всё возможное. Я вижу, как это выматывает нас. Особенно его. Вчера мы поругались, и я понимаю, что виноват не только он. Он просто очень устал…       Гермиона была полностью согласна с подругой. Война выматывала их всех и не только физически.       — Поговори с ним, — сказала Гермиона. Её голос неожиданно стал почти мужским от твёрдости. — Если ты убедишь его хотя бы на время прекратить всё это… — она обвела рукой вокруг, показывая масштаб смертей, работавших как безостановочный механизм, — …он послушает тебя. Потому что меня он уже не слышит. Даже когда я говорила с Аластором, он вполне разделяет позицию, что всё зашло слишком далеко.       — Ты предлагаешь пустить всё на самотёк? — тихо спросила Джинни. — Бросить все?       — Нет, Джинни, я не про это. Я к тому, что война — это не всегда только вера и отвага, как многие думают. Это ещё ресурсы и логистика… А когда это всё закончится — что будет?       Гермиона помолчала, подбирая слова.       — И да, я вижу, что мы проигрываем, Джинни. Вижу очень ясно. Запасы тают, людей становится всё меньше, а Реддл только набирает силу.       Она тяжело выдохнула и посмотрела на Джинни.       — Да, Гермиона... Но одно дело — понимать, что мы в очень тяжёлом положении. И совсем другое — решить, что всё кончено, и бросить всё. Я не могу просто сказать «мы проиграли» и уйти. Не могу. Потому что если я это сделаю… то предам не только Орден. Я предам ту себя, которая всегда считала, что некоторые вещи важнее собственного выживания.       Гермиона чуть горько улыбнулась, слушая речь подруги.       — Мой разум говорит одно. А совесть — совершенно другое. И пока эти два голоса не договорятся… я не могу просто взять и сдаться.       Гермиона чувствовала, как внутри неё идёт настоящая война от слов подруги.       Она прекрасно понимала: они проигрывают.       Не «возможно», не «скорее всего» — они действительно проигрывают. Логистика не врала. Цифры не врали. Каждый новый день только подтверждал это.       И всё же Гермиона не могла произнести вслух: «Мы обречены».       Потому что признать поражение разумом — это одно. А принять его сердцем и совестью — совсем другое.       Джинни наклонила голову и внимательно посмотрела на подругу.       — Гермиона, я не могу понять… Тебе Малфой это внушил?       — Что «это»? Что за бред? — резко ответила Гермиона.       — Тогда почему ты решила, что мы проигрываем? Да, есть трудности, без них никуда. Они были и будут всегда.       — Я не это имела в виду.       Гермионе пришлось прочистить горло кашлем, чтобы нормально говорить, но казалось — за неё уже всё решили.       — Если Малфой тебе что-то наплёл про то, что они выигрывают, — Джинни подалась вперёд, понизив голос почти до шёпота, — ты не должна его слушать.       Гермионе до боли захотелось закатить глаза. Заорать. Я пришла к этому сама. Сама, понимаешь? Но вместо этого она лишь сжала край одеяла так, что побелели костяшки. Два плюс два — она видела это своими глазами. Цифры, карты, сводки. Точный, безжалостный ответ, не имеющий отношения ни к каким Малфоям.       — Он навешает что угодно, лишь бы мы ему доверились. — Джинни скуксилась, губы сложились в брезгливую скобку. — Это же Малфой. В нём нет ничего порядочного. Я не удивлюсь, если он уже греет какой-то план по уничтожению Ордена. Что они там на пару с Реддлом придумали…       Она произнесла это так, будто уже видела перед собой развёрнутую карту заговора. С флажками, стрелками и подписью «предательство».       — Малфоя заботит только он сам. Не доверяй ему.       Гермиона прикусила щёку изнутри почти до солёного привкуса. Боль отрезвляла, не давая выплеснуть то, что рвалось наружу. Правду.       Всю правду о том, как именно были добыты знания, за которые она теперь цеплялась. Но кроме Грюма, никто не знал. Для остальных Малфой был просто пленником, купившим себе воздух информацией.       — Да, но он оказался полезен, — выдавила она наконец, и голос прозвучал глуше, чем хотелось. — Сколько он всего сказал мн… нам. — Она запнулась, почти прикусила язык. — И не соврал ведь.       Джинни хмыкнула. Пальцы её пробежались по краю пледа, разглаживая невидимую складку.       — Да, может, и так. Но только потому, что этот змей хочет свободы. Скорее, он из тех, кто будет плясать под любую дудку. И тем спляшет, и этим. Лишь бы выгодно пригреться под солнцем.       Гермиону начало штормить. Она больше не понимала, кого слушать. Хотелось послать всех к чёрту и остаться только со своим собственным голосом внутри.

***

      — Я хочу задать вопрос. Пожалуйста, ответь честно.       Её голос прозвучал хрипло, разрывая тишину, которую только что создавали их губы.       Малфой отстранился на дюйм, давая ей увидеть свою усмешку.       — Предельно честно, Драко.       Привкус его поцелуя еще оставался на её языке.       Его вторая рука скользнула по её щеке. Большой палец выводил на скуле замысловатые, повторяющиеся фигуры.       — Куда делись твои пухлые щечки, — констатировал он без эмоций, исследуя линию её щеки.       И тогда он изменил тактику. Его голос опустился на октаву, стал густым и тёплым, как патока:       — Они мне так нравились.       Простое признание. И оно обожгло её иначе. Не кислотой, а паром. Что-то в груди дрогнуло и размякло. Она привыкла отбивать его удары, но как парировать… это?       Она привыкла искать в его словах яд, растерялась перед странным, неопознанным веществом, которое капало с его губ и обволакивало душу сладковатым, удушающим туманом.       — Я мало сплю и мало ем, — проговорила она, и слова вышли хриплыми. — Угадай, из-за кого.       И тогда он отстранился. Резко. Будто обрезал невидимую нить.       — Мне уже страшно, Грейнджер. И что же ты хочешь спросить у меня?       В ответ он лишь грациозно запрыгнул на край стола, превратив его в трон, или в судейскую скамью.              — Я весь твой, задавай свои вопросы.              — Тогда в лесу, — её голос разрезал тишину, слишком громкий, слишком резкий. — Пару лет назад. Мы с Гарри и Роном разделились. Меня почти схватили. Пожиратель уже дышал в затылок. А потом — вспышка. Его отбросило от меня. Я хочу знать: это был ты?              Ведьма следила за ним, не мигая. Заметила, как под кожей его скул пробежали ямочки мышц.              Она переплела пальцы за спиной и упёрлась каблуками в каменный пол. Будто так будет устойчивей и надёжней. В голове всплыло: мокрая трава, вкус крови во рту, чьё-то заклинание, прошедшее в миллиметре от виска. И голос. Тот самый тембр. Или нет?       Время смыло детали, как бурный поток — следы на берегу.              — Это был я, — согласился он с лёгкостью, от которой у неё перехватило дыхание. И тут же, словно спохватившись, добавил наотмашь: — Или не я. Я в те годы преследовал столько грязнокровок, всех не упомнишь.              Его сладкоголосое зубоскальство вернулось. Но она услышала за ним что-то ещё. Заминку, как крошечную занозу.              — Если это был ты, почему не сказать мне?       — Потому что это было так давно, — он растянул слова, как резину, — я не записывал в дневник имена всех грязнокровок, что вылавливал в годы охоты на таких, как ты.              Он не смотрел на неё. И в этой отведённой в сторону серой радужке она прочла больше, чем в словах: он просчитывал. Выгодней признаться или выгодней спрятаться за привычной маской?               Ну конечно, Грейнджер. Ты опять навесила на него ярлык спасителя, только чтобы чувствовать себя менее грязной от того, что тебя к нему тянет. Он мерзавец. Как ты ещё не поняла? — мысль пронеслась в голове, чужая и одновременно до боли собственная.              — Но я знаю, что это был ты, — она шагнула ближе, заставляя голос звучать твёрже, хотя кончик носа предательски холодел. — Я помню твой голос. Может, я бы никогда его не узнала, не будь ты со мной здесь. Постоянно. Все эти месяцы. Все эти сны.              — Грейнджер… — в его голосе прорвалось что-то новое. Предупреждающее. Почти хриплое. — Уймись. Даже если это был бы и я…              — Я помню твой голос, — прошептала она, и шёпот ударил громче крика. — Я бы не узнала его, не будь он всегда со мной. Здесь. Везде.              — Хватит. — Его голос треснул, как тонкая ледяная корка под сапогом. Но было поздно.              — Почему?! Почему ты не можешь ответить на простой вопрос? Ты это был или нет?              — Зачем тебе знать? — он почти выплюнул это. — Даже если это был я, что это изменит? Ты откроешь мне клетку?              — Нет. — Она покачала головой, и прядь волос упала на горячую щёку. — Но ты можешь показать, что ты не такой, каким притворяешься.              Он рассмеялся так коротко и сдавленно, и почти схватился за живот. Будто от боли что вызывал смех.              — Угомонись, Грейнджер. Я могу не выдержать и помереть от смеха раньше времени.              — Зачем ты надеваешь эту гнилую маску подонка? — Она ударила голосом, как обухом. — Зачем работаешь на то, чтобы быть хуже, чем ты есть? Чтобы походить на своего отца? Ты же не он! Ты же видишь!              Она попала в самую больную точку. В проклятое наследие, в отцовскую тень. И по тому, как дёрнулся его кадык, она поняла: попала.              Но Малфой лишь пересчитал языком резцы. Так медленно, по одному, и зависнул на клыке. Ни слова. Только челюсть ушла в сторону, хрустнула суставом и замерла.              Она хотела вывести его. И, кажется, задела.              Гермиона знала: демон присосался к нему, как клещ.       Вырвать — значит лишить кислорода. Но как это сделать, если Малфой — сплошной монолит?       Каждая эмоция отфильтрована, каждый порыв упакован в ледяную усмешку. Он не позволял себе ничего настоящего. А ловушка для инкуба требовала трещины. Прорыва. Хоть одной живой, тёплой капли — иначе заклинание что она хотела применить не сработает.              Она шагнула вперёд, совсем забыв, что безопасная стремится к нулю. Ещё шаг и его рука сможет дотянуться.              — Ты притворяешься. Малфой. Кем? Но, я вижу тебя насквозь.              Он изогнул бровь, но не ответил. И тогда она ударила — не заклинанием, а словами. Тем же оружием, которым он препарировал её все эти месяцы.              — Ты строишь из себя того, кто умнее всех. Того, кто выше, чище, неуязвимее. Но на деле ты — просто мальчик, который до сих пор дрожит в отцовской тени и боится, что она его поглотит. — Она смотрела ему прямо в глаза, и кончики пальцев холодели от собственной дерзости. — Ты носишь маску подонка не потому, что ты подонок. А потому, что боишься: сними её и там не окажется ничего. Пустота. Или того, кого Люциус не назвал бы сыном.              Она перевела дыхание. Он молчал.              — Ты думаешь, что власть — это когда все боятся. Но себя ты боишься больше всех. Боишься этой метки, боишься отца, боишься себя самого. Ты так долго притворялся, что уже сам не помнишь, где маска, а где лицо. Но я помню. Я слышала твой голос там, в лесу. И он не был голосом Пожирателя. Он был голосом того, кто не захотел, чтобы меня убили.              Её ноздри дрогнули, но она не отступила.              — Ты — человек, который потратил годы, чтобы убедить всех, что он чудовище. Но знаешь, в чём твоя проблема, Малфой? Чудовища не сомневаются. А ты сомневаешься постоянно. Именно поэтому демон тебя и выбрал: ты — идеальный сосуд. Потому что в тебе и так нет ни одного живого чувства, которое ты бы не придушил раньше, чем оно родилось. Ты — стерильная операционная. А он питается. И когда он выпьет тебя до конца, ты даже не заметишь. Потому что быть пустым для тебя привычнее, чем быть живым.              Она замолчала. В подвале звенела тишина, как вода перед разрывом плотины.              И тогда волшебник медленно, очень медленно, провёл большим пальцем по нижней губе. Не в усмешке — в чём-то другом. В чём-то похожем на признание.              — Ты закончила?       — Нет, — выдохнула она. — Я только начала. Ты мог не пускать заклинание тогда в лесу. Или не вмешиваться вовсе. Бросить в пещере. Добить. Ты мог убить меня прямо сейчас. Но ты не делаешь этого! Что в тебе говорит? Что шепчет, когда ты думаешь, что никто не видит? Кто ты, Драко Малфой, когда снимаешь все эти маски?!              Он подошёл вплотную к прутьям. Поводил головой, будто в висках играла неслышная, приятная только ему мелодия. И вместо ожидаемой вспышки не последовало ничего.       — Ты выдумала себе спасителя. — Его голос был тих, почти нежен. — Нарисовала его поверх меня, как неумелый художник малюет нимб на рогах. Это так трогательно. И так… — он сделал паузу, пробуя слово на вкус, — жалко. Моё самое человеческое чувство к тебе, Грейнджер, это брезгливость. К твоим соплям. К твоим розовым фантазиям. К тому, как ты упрямо лепишь из меня то, чего во мне никогда не было.              Каждое слово било точнее кулака. Её надежда — хрупкое, нелепое сооружение, возведённое за месяцы одиночества и снов, — осыпалась под их тяжестью.              — Если ты ещё не заметила, между нами всё ещё решётка. — Он провёл пальцем по холодному металлу, и звук получился скрипучим, как вскрик. — И когда она исчезнет ты не знаешь, что с тобой будет.              Холод. Он исходил не от стен. Он поднимался изнутри неё самой, вымораживая всё до пустоты.              — Ты не тронешь меня.              — Откуда такая уверенность? — Он склонил голову к плечу. — Потому что я не отобрал твою палочку, хотя у меня было столько возможностей? Ты думаешь, тонна твоих заклинаний удержит меня, если я захочу выйти?              — Удержит. — Она сложила руки на груди, и этот жест был крепче любого щита. — Их ставила я. Ты не проломишь их даже с десятью палочками в руках.              — Какая храбрая и умная львица. — Он почти мурлыкал. — Но выпусти меня и ты заговоришь иначе. Ты говоришь, что видишь меня насквозь, Грейнджер. Но это я вижу тебя насквозь. Каждый твой страх. Каждую твою трещину. Я почти живу в твоей голове, и я знаю о тебе то, чего ты сама себе не говоришь. Поэтому ты для меня такая сладкая. Потому что ты пытаешься быть той, кем не можешь быть. И тебя грузит это. Давит. Каждую ночь.              Гермиона сглотнула и звук получился как выстрел холостого патрона. Гулкий. Пустой.        Она выпятила грудь колесом, но прерывисто вздохнула — раз, другой, — и он увидел, как дрогнула ямочка над ключицей.              — Я знаю о тебе даже то, что ты боишься признаться себе самой. — Он не отводил взгляда, и его зрачки, расширенные и чёрные, держали её, как гвоздями прибитую. — Ты рвёшься быть значимой. Сильной. Той Грейнджер, что всегда знает всё и помогает всем. Ты раздаёшь себя по кускам — Гарри, Рону, Ордену, даже мне. Ты не умеешь жить, если никого не спасаешь. Что если не будешь знать ответа на каждый вопрос, то станешь пустым местом. Как тогда. Как в школе, когда ты сидела одна в туалете и плакала.              Одержимый продолжал — ровно, методично, как зачитывал приговор.              — Но на деле ты устала. Ты смертельно устала быть той, кого сама себе навязала. Ты хочешь быть значимой — но боишься признаться, что всё, что ты делаешь, недостаточно. Что ты бесполезна. Что Поттер не зовёт тебя с собой не потому, что бережёт, а потому, что ты — обуза. Он не говорит этого, но ты знаешь. Ты это чувствуешь каждый раз, когда он уходит без тебя.              Её ноздри дрогнули. Защита разума. Та стена, что она так старательно возводила месяцами, затрещала. А он даже не использовал магию. Только слова. Только правду.       — Тебе не хочется быть целителем, Грейнджер. И воином не хочется. Ты хочешь обычной жизни — тихой кухни, тёплого чая, книг не о войне, а о чём-то простом и глупом. Но ты боишься сказать это вслух, потому что тогда тебя назовут слабой. Никчёмной. Той, что сдалась. И ты лезешь из кожи вон, чтобы получить признание, которого тебе никогда не хватит. Потому что проблема не в них. Проблема в тебе. Ты сама не веришь, что чего-то стоишь, если не надрываешься.              Она провела пальцем под носом — быстро, почти незаметно. Но он заметил. И улыбнулся — не губами, а самой глубиной зрачков.              — И знаешь, что самое смешное? Ты ищешь во мне что-то хорошее не потому, что я хороший. А потому, что подсознательно пытаешься найти во мне — себя. Понять, что ты не ошиблась. Не в выборе стороны. Не в выборе войны. А в себе. Потому что в глубине души ты всё ещё та же маленькая Грейнджер, что хотела показать всем, что она чего-то стоит. И ты думаешь: если такой, как я, — враг, подонок, Пожиратель — скажет тебе, что ты превзошла себя, вот тогда ты поверишь.              Он замолчал, но взгляд не отпускал. Гермиона чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он читал её. Не как книгу — как карту, где каждая тропа вела в тупик.              — Так что не думай, что можешь составлять мне клинический портрет, думая, что я не знаю, что это такое. Ты умна. Но не умней меня. Хотя твои попытки… — он почти вкусил кончик языка, когда она снова потёрла нос, — меня возбуждают.              Девушка не подала виду. Но он уже нашёл нужные аккорды. Да и как их не найти, если он читает её — всю, насквозь, до самого дна. Где дрожит та самая маленькая девочка, которая до сих пор боится, что она недостаточно хороша.              В носу щипало. Она всё ещё косилась на него, но так, чтобы тень от решётки укладывалась на лицо — поперёк скул, поперёк дрогнувшего века. Он не должен был увидеть, как искажаются её черты.              — Если я не угадал, — он отошёл от замка и развёл руки, приглашая, — докажи. Ты ведь такая уверенная в себе. Такая храбрая. Открой. Войди. — Его ладонь лениво указала на засов. — Или беги. И не засоряй мне голову своим ванильным дерьмом о том, что я куда лучше, чем кажусь. Но если ты правда в это веришь… докажи.              Его глаза снова качнулись в сторону замка, как маятник.              — А пока я буду лежать тут. И ждать тебя. — Он чиркнул носком по пыльному полу, прочертив кривую линию. — Рано или поздно ты откроешь эту дверь. Войдёшь сама. Потому что я уже полностью в твоей голове, Грейнджер. И ты никуда от меня не денешься.              Она не нашла слов. Стояла как истукан, пока он отступал в тень, волоча за собой эту наглую, ленивую ухмылку.              Вызов. Он бросил ей вызов, как кидают перчатку в грязь. И что-то внутри неё такое, тёмное, стыдное дёрнулось в ответ. Открыть. Войти.       Один щелчок замка и расстояние исчезнет. Она представила это так отчётливо, что пальцы сами дрогнули. Стать ближе. Даже сейчас. Даже когда он ведёт себя так.              Она одёрнула себя — резко, грубо, как за шкирку. Провокация. Он провоцирует. И она это понимала.        Но понимать — не значило не чувствовать. А чувствовала она именно то, чего он добивался.              Гермиона стиснула зубы и заставила себя развернуться к лестнице. Голова должна дружить с ней. Голова, а не это горячее, пульсирующее где-то под рёбрами, что тянуло её обратно к решётке.              Она не обернулась, но спиной чувствовала его взгляд.              

***

             Гермиона доварила зелье. Пар, тяжёлый и едкий, поднялся над котлом. Аромат полыни висел в воздухе точной метафорой её состояния. Горькой, проникающей в каждую клетку, отравляющей даже дыхание.              Что она хотела? Не от себя — от него? Чего ждала? Чтобы между ними вдруг что-то случилось?              Гермиона залезла в это нефтяное пятно по пояс и не могла выпутаться, как птица, севшая на клейкую поверхность океана после разлива. Она пыталась гнать его от себя, но он давно засел в её голове. Паразит. Не хуже того, что сидел в нём самом.              Мысль зацепилась за это сравнение и понеслась, набирая скорость. Паразит. Точно.       Она стала прокручивать воспоминания, логическую цепь: она должна вытащить тварь из него. Иначе со всеми его секретами можно попрощаться. Если паразит внезапно насытится и покинет хозяина… кто знает, когда это случится? И что останется от Драко Малфоя? Пустая оболочка. Кожа да кости. Бесполезный сосуд.              Она вспомнила иллюстрации из «Тёмных сил: руководство по изгнанию» — иссушённые мумии, которые остаются после ухода демона-пожирателя душ. Что бы ни было между ней и Малфоем, что бы она себе там ни воображала, приоритет ясен: нужно найти способ изгнать тварь из него. Сохранить источник информации.       Спасти ценные данные, которые он ещё не выдал. Не человека. Именно так нужно думать.              Она глубоко вдохнула, снова почувствовав во рту привкус полыни и неудачи. Одна проблема, одна горечь, один паразит за раз. Сначала нужно переварить это зелье. Потом — разобраться с другим.              «Если ты ещё не заметила, между нами всё ещё решётка. И когда она исчезнет… ты не знаешь, что с тобой будет».       Его слова тлели в ней, как догорающий фитиль. Она возвращалась к тому дню снова и снова, будто в памяти можно было найти тайную щель, спрятанную подсказку. Говорил ли он правду? Или это была лишь очередная утончённая жестокость, игра на её нервах?              Она всё ещё была его врагом. И сколько бы ни твердила о выборе, о возможности перейти на светлую сторону, её слова разбивались о каменную стену его воли. Она была ничтожна в этом.        Гермиона Грейнджер впервые в жизни столкнулась с задачей, у которой не было решения. Не того, которое можно найти, перелопатив гору книг, перебрав все варианты. Не стены, которую можно методично, день за днём, долбить, пока не появится трещина.              С Малфоем ничего этого не работало.       И она… она действительно верила, что сможет его переубедить? Убедить  помогать им? Это был бред. Бред сумасшедшей, которая слишком долго просидела в этом проклятом штабе, в этом вакууме, где реальность искривилась, а кошмар стал единственным собеседником.       Она вспоминала его глаза. Ту самую секунду, когда они вспыхнули не светом, а тёмным, холодным пламенем от её слов об отце. В тот миг она увидела чистую, концентрированную агрессию. Истинное лицо того, на что он способен. И он прав — она не знает. Не знает, что будет, когда решётка откроется.       Кинется ли он на неё, как зверь, сорвавшийся с цепи? Или же будет стоять и смотреть, как тот самый инкуб, что голодными глазами наблюдал за ней во сне, терпеливо выжидая её шага?       Но потом она вспоминала другое. Мимолётные, украденные моменты. Его прикосновения. В них не было грубой силы. Скорее… сдержанность.       Напряжённая, почти болезненная сдержанность, будто он всеми силами удерживал себя на краю. И тогда в её голове, вопреки всему, складывался логичный, безумный вывод: он не тронет. Если решётка исчезнет, он не сделает того, чем дышал каждую секунду.       Но эта уверенность была хрупкой. Такой же хрупкой, как и всё, что висело между ними — незримые нити ненависти, одержимости и чего-то ещё, на что у неё не находилось названия. Её могло разрушить одно его слово, одно движение.              Инкуб питался его эмоциями. Это было очевидно. Особенно ярко вспыхивала и привлекала паразита одна — агрессия.        Та самая, что выбивала Малфоя из равновесия, заставляла терять контроль.       Она сбивала с толку не только его, но и тварь внутри? Возможно, агрессия была катализатором.        Тем, что заставляло инкуба шевелиться, проявлять себя, теснее связываться с хозяином.       И если это так… то вот он, ответ. Уродливый и опасный.       Если нельзя вытащить паразита щипцами из его хозяина. Может, стоит заставить тварь выйти самой?                         Спровоцировать. Выманить.       От этой мысли по позвоночнику Гермионы пробежал ледяной, скользкий холодок, позвонок за позвонком, как будто кто-то провёл по ним сосулькой.                     Неужели она действительно готова на такое? Рискнуть?