6.

      Крик. Бутылка об стену. Осколки за шиворот.       — Сукин ты сын! Как много от тебя проблем!       Грязный пол. Притянутые коленки. Пальцы в волосах. Дрожь.       — Когда ты уже сдохнешь, паршивец? Мне без тебя долгов хватает!       Плевок в ноги. Хлопок двери.       И, наконец, боль. Невыносимая, беспросветная боль. Она везде: в каждой кости, мышце, каждой клеточке тела. В каждой мысли, воспоминании. В каждом, гребаном, атоме его организма больше боли, чем может представить себе человек. Слезы текут бесконтрольно, руки искусаны. Ник снова до крови впивается зубами в ребро кости на запястье, только бы не закричать. Только бы не издать лишнего звука. Хочется крушить мебель, рвать подушки, разбивать стекла. Истошно кричать, впасть в истерику, звать на помощь… Но некого. Никто не придет. Не поможет. Не спасет и уж точно не сохранит. Не вытащит из этого дерьма. Остается только рвать рыжие волосы, кусать тонкие бледные руки и заходиться в немом крике. Только бы не издать лишнего звука…              По улице шелестели одинокие шаги. Тима неторопливо брел в сторону дома. Нужно было осмыслить, что сегодня произошло. Планы на вечер: проводить девушек и подумать о возможной смерти одной из них. Ведь они с Женей могли не успеть ухватить ее за руки. Алекс могла бы утонуть. Миг — и нет человека, так умело разбивающего носы. Такая мимолетность жизни должна пугать.       «Так почему не пугает?»       Почему он не чувствует абсолютно ничего, как бы себя не накручивал?       Всю оставшуюся дорогу Миричев тщетно пытался достучаться до человечного в себе. Видимо, ничего подобного там не осталось.       В доме было пусто и темно. Он закрыл дверь и тихо положил ключи на тумбочку. Единственным источником света была надкушенная луна. Ее лучи не доставали до прихожей, они удобно устроились на мебели в гостиной и отказывались ползти дальше. Обойдя колонны, разделявшие комнаты, Тима подошел к одному из огромных окон вплотную. Сменяющие друг друга холмы уходили в горизонт, местами на них пробивались пучки деревьев. Земля медленно перетекала в небо и разбивалась о бесконечность сверкающими брызгами. От этого зрелища было не оторваться. Тима даже дышать старался тише, чтобы не спугнуть такую редкую красоту. В Петербурге было невозможно увидеть нечто подобное. Казалось, только здесь светят звезды.       Дыхание оборвалось, когда парень понял — он никогда не видел ничего настолько прекрасного. Ни в фантазиях, ни в фильмах, ни в одном из десятков городов. Хотелось остаться в этом мгновении навечно.       Тима все смотрел и смотрел, как завороженный, пока усталость не начала брать свое. Без помощи ламп он спешно заварил себе чай и забрался на подоконник. Было пусто в доме, в голове, в душе и только серебряные брызги заполняли собой все пространство.       — Звезды, а, звезды, можно я буду жить ради вас?       Ведь молчание знак согласия?       В это же время Павел дослушивал сбивчивый пересказ Жени. Стоило ему подойти к своему завершению, как девушка тут же скрылась в комнате. Сейчас Алекс в надежных руках врача и любящих отца, поэтому присутствие подруги здесь ни к чему. Тем более Жене было просто необходимо побыть одной. Она только начинала постепенно приходить в себя. Чтобы как-то отвлечься от навязчивых мыслей в духе: «А что, если бы…» — она начала разбирать пляжную сумку. Но когда вещи оказались на местах, фотоаппарат на полке, а лоток с клубникой на столе, поток воспоминаний обрушился на нее с новой силой. Она замерла перед кроватью.       Девушка вспомнила страх, охвативший ее, после услышанного крика Алекс; панику, от непонимания происходящего; ужас, от осознания; отчаяние, после бестолковых попыток ее найти; надежду, когда удалось ухватиться за руку; и, наконец, облегчение. К такому количеству эмоций Женя была не готова.       — Не хочу, не хочу, не хочу… — бормотала, пока голос не сорвался в крик. — Я не хочу испытывать это снова!       Лес. Фотосессия. Вика.       — Нет, пожалуйста, нет…       Паника. Ужас. Отчаяние. Та же эмоциональная цепочка.       Девушку сбили с ног воспоминания. Она рухнула на пол и вцепилась в край одеяла. Сейчас бы политься горячим слезам. Но глаза оставались предательски сухими. Снова началась дрожь в руках. Женя уж было понадеялась, что разобралась с этим. Оказывается, нет: тремор стал ее неотъемлемой частью.       Она долго пыталась успокоиться: десять минут, полчаса, час. Девушка перестала осознавать время. Ее мир целиком превратился в невысказанные слова, забытые воспоминания и безрезультатные действия.       Хотелось забыться. Заснуть и проснуться другим человеком. И чтобы с утра снова солнце, каша с ягодами и приятная компания. Бодрый Павел, серьезная Саша и этот странновато-милый Тима.       Об этом можно только мечтать. В таком состоянии она не уснет. Морфей почему-то всегда избегает самых жарких просьб и ярых молитв. Оставалось пойти на отчаянные меры.       Женя заставила себя подняться и, не обращая внимания на легкое головокружение, вышла из комнаты. В коридоре скрипнул паркет. Девушка подошла к противоположной двери, попыталась выровнять дыхание и легонько постучала трясущийся рукой. Тихое: «Входи», — послышалось с той стороны. Женя приоткрыла дверь, но воли переступить порог знакомой комнаты не хватило. Поэтому она прошептала в полумрак: «Споешь мне?» Ответ не заставил себя долго ждать: «Конечно, сестричка». Это обращение. Женя почувствовала, как дюжина игл пронизывает ее сердце.       Сбегая от пытки, она спряталась под своим одеялом. Забралась под него с головой и выжидающе уставилась в черноту. Послышалась возня, шорох двери и пружины в изножье кровать прогнулись.       Тихая мелодия разлилась по комнате. Приглушенные звуки гитары убаюкивали. Пелось о какой-то девушке, потерявшей в своей войне слишком многое. О девушке, чью спину теперь украшают шрамы вместо крыльев.       Тонкий голос, такой родной голос, действовал на Женю как сильнейшее успокоительное. Так происходило всегда, с самого детства. Уже в полудреме она стащила с головы одеяло, но так и осталась лежать лицом к стене. Дальше музыку слушали только звезды.              Когда ребята возвращались домой после неоднозначного приключения, Ник полз с работы. Открыв входную дверь, он увидел свет на кухне и услышал ненавязчивый шум радио. Заглянув туда, он убедился, что дядя дома. Точнее какая-то несуразная фигура, спящая в удивительной для человека позе. Парень на цыпочках подошел к ступенькам, умело лавируя между вездесущими пустыми бутылками. Наверное, Никита единственный, кто, поднимаясь по лестнице, молится всем святым и грешным. Половицы в этом доме просто обожают внезапно затянуть болезненную песню. Видимо кто-то знал о нем больше положенного, ибо мольбы его не были услышаны или были проигнорированы. Ступенька под мягким шагом издала протяжный вопль. Ник весь съежился, сжал зубы, ожидая худшего. Но ничего не произошло. Лишь из кухни послышался ужасный храп: в данных обстоятельствах музыка для ушей. Подождав пока остановиться колотящиеся с невероятной скоростью сердце, парень двинулся дальше. Преодолев еще пару-тройку ступенек, он вздохнул с облегчением. Опасность миновала.       И это — вполне типичный вторник его жизни. Впору было открывать аттракцион «дом ужасов» для любителей пощекотать себе нервишки. Идея показалась забавной. «Я бы обдирал посетителей бессовестней дядюшки Стена с его Хижиной. А вместо повязки пугал бы их бинтами на запястьях. Красота-а-а».       За увлекательными размышлениями Ник и не заметил на пути новое кладбище бутылок. Задел ногой, и одна покатилась. Растерялся парень, испугался или же не успел среагировать — важно только то, что он ничего не предпринял. Бутылка тем временем, добравшись до края лестницы, полетела вниз. За эти пару мгновений у Ника перед глазами пронеслась вся жизнь. Ему стало до безумия страшно. Громкий звон стекла вторил разбившемся надеждам парня. Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прижался к стене. Взгляд нечаянно зацепил отражение в зеркале. Никиту чуть не вывернуло. Сейчас он не был подростом. Сейчас он был сгустком страха, паники и отчаяния.       На лестнице послышались шаги.       Сердце забилось в бешенном ритме.       Провернулась ручка.       Тело перестало слушаться.       Дверь распахнулась.       Паника накатилась волной, забрав последние остатки разума.       Ужасные крики и ругательства полетели в его сторону.       Все что теперь осталось от Ника — инстинкт самосохранения. И только он помог ему уклонится от полетевшей в его голову бутылки…       Никита со всей силы прикусил губу. «Да на кой черт я все это вспоминаю?!» Он бы с радостью выкинул ненавистные кадры из головы. Но забыть не давали порезы на ладошках и осколки за шиворотом. Парень постарался вслушиваться в текс песни в наушниках и ускорил шаг.       Через какое-то время впереди показались знаменитые Кирпичи. В кармане болтались ключи от парадной, так что попасть внутрь труда не составило. Парень прошел мимо лифта и оказался у лестницы, уже успевшей стать родной. Скажем прямо, Никита был далеко не в лучшей форме. Говоря совсем откровенно, у него вызывало приятное удивление, что он все еще «был». И при этом Ник предпочитал бегать по ступенькам, а не подниматься на лифте. Он прекрасно понимал, что по прибытии захочет выплюнуть легкое и еще десяток органов. «Плохо физически — легче морально», — правило рабочее, многократно проверенное.       Преодолев, наконец, все девять этажей, он был готов рухнуть без сил. Но последний рывок, и тяжелый люк на крышу не смог устоять перед таким напором. Работающие на пределе легкие наполнились свежим ночным воздухом. Парень в очередной раз поблагодарил вселенную за эту ржавую связку ключей (как-то по пьяне дядя швырнул их в парня со словами: «Сбросься уже!»)       Пыхтя, Ник подошёл к бортикам крыши и рухнул рядом. Над ним сияли мириады звезд. Он закинул голову и немигающим взглядом уставился в невероятную картинку. Бесчисленное количество космических тел мерцали по всей черной глади неба. Это завораживало. Это успокаивало. В такие моменты Ник переставал чувствовать себя бесполезным и никому не нужным. Может тот, кому будет не все рано, тоже сейчас видит эту неописуемою красоту вселенной?