Глава 4. Нокаут

Идут. Малышка Хартфилия... и он. Блондинка явно сходила к той, как её... черт, он никогда не запоминал имена её подруг. Впрочем, сейчас это не имело значения. Важно было то, что кавалер в этой паре с его растрёпанными волосами и вечно весёлым идиотизмом на лице явно проигрывал в изяществе и элегантности. Не то что он, Лексус. Вот его излюбленная шуба из меха идеально легла бы на её плечи в этот прохладный вечер. Он бы накинул её, их пальцы ненадолго встретились бы, и тогда... Бесит. Дреяр с такой силой сжал челюсти, что кости чуть не хрустнули. Он наблюдал, как Драгнил буквально подпрыгивает на ходу, болтая без умолку. Прыгнул. Совсем идиот. Он вёл себя не как мужчина, ведущий даму на свидание, а как щенок, которого только что накормили и выпустили на прогулку. А она... она смотрела на него и сияла. Её улыбка была такой же лёгкой и беззаботной, как и его дурацкие выходки. Это зрелище было отвратительным. Унизительным для них обоих. Они скрылись за тяжёлой дубовой дверью ресторана, оставив его в сгущающихся сумерках. Лексус остался в тени, чувствуя, как по жилам вместо крови разливается раскалённая, тяжёлая сталь. Его первоначальный план — вломиться внутрь и устроить громкую, разрушительную сцену — теперь казался грубым, топорным, почти животным. Слишком просто. Слишком... по-свински. Хотя мысль увидеть, как эта самодовольная, глупая улыбка слетает с лица Драгнила, всё ещё манила, словно запретный плод. Он сделал резкий, порывистый шаг из тени, затем ещё один, будто его ноги действовали помимо воли. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и он ощутил под кожей знакомое статическое покалывание. Слова, которые он готов был обрушить на них, смешались в горле в единый ядовитый, бессвязный ком. Но вместо того чтобы направиться к парадному входу, ноги сами понесли его вдоль фасада, к огромному витринному окну, за которым мерцал мягкий свет и виднелись силуэты гостей. Он встал чуть в стороне, в глубокой тени, откуда был идеально виден их столик, и замер, словно мраморное изваяние, вмурованное в ночь. Нацу что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками так, что чуть не опрокинул бокал с водой. А Люси... Люси смеялась, прикрывая рот изящной ладонью, но Лексус видел, как её плечи мелко вздрагивали от беззвучного смеха. Он ненавидел этот смех. Ненавидел, потому что он был искренним, лёгким и... не для него. И в этот миг случилось немыслимое. Её взгляд, скользивший по залу, на мгновение остановился, наткнувшись на его фигуру за окном. Сквозь идеально прозрачное стекло, в полумраке наступающего вечера, их глаза встретились — и время остановилось. Она замерла с широко раскрытыми глазами, и улыбка, словно живое существо, медленно сползла с её лица, уступая место потрясению. Она его увидела. Узнала. И вместо ожидаемого страха, досады или раздражения в её глазах вспыхнуло и пронеслось что-то иное. Что-то острое, живое, похожее на... вызов? На немой, но отчаянный вопрос? Лексус не отвёл взгляда. Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как бушующая внутри него буря внезапно стихла, сменившись леденящей, абсолютной ясностью. Он не произнёс ни слова. Не сделал ни единого жеста. Но его молчаливый, тяжёлый взгляд, полный немого упрёка, горькой ревности и чего-то ещё, чему не было имени, был слышнее любого крика и виден сквозь любое стекло. Он просто смотрел, впиваясь в неё, пытаясь понять этот странный огонь в её глазах, и чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он видел, как алое зарево медленно залило её щёки, будто её обдали кипятком. Видел, как её пальцы судорожно впились в крахмальную скатерть, сминая белоснежную ткань в жалкие комки. Видел, как её ресницы дрогнули, и она, сражённая, опустила глаза, словно пойманная на самом постыдном из преступлений. И тогда Лексус развернулся и ушёл. Медленно, неспешно, не оглядываясь, растворяясь в сгущающихся сумерках. Он не стал вламываться в ресторан, не стал крушить мебель и метать молнии. Он не стал ломать их вечер. Он его отравил. Одним лишь своим присутствием в тени. Одним-единственным взглядом, тяжёлым, как свинец, и острым, как отравленный клинок. И это... это было даже слаще, чем он мог представить. Слаще любой сиюминутной победы. Потому что теперь она знала. Она знала, что он видел её здесь, с другим. И теперь каждый её смех за этим столиком будет отдаваться фальшью, каждый взгляд на Драгнила — сравнением. Её вечер был безнадёжно испорчен. Победа? Пока нет. Ещё рано кричать о триумфе. Но первый, самый важный и беззвучный удар был нанесён. И он попал точно в цель, оставив в её душе трещину, в которую теперь могла проникнуть его тень. А дальше... дальше он решил, что видал он эту вашу Хартфилию у чёрта на рогах. Пусть он, как он считал, отравил им вечер, но суть оставалась одной непреложной истиной — блондинка была занята. Пристроена. Недоступна. А значит, надо было... что, собственно, надо? За все эти мучительные месяцы он исколесил пол-Фиора, перебывал во всех мыслимых заведениях и отельных номерах со всеми блондинками, что хоть краем глаза напоминали её. Они были похожи на неё, как искусственный мёд — на цветочный нектар: та же сладость, но без аромата, без жужжащей, трепетной жизни внутри. Лишь бледные копии, от которых на душе становилось ещё пустыннее. Значит... значит, значит, значит. Стекло бокала с виски глухо стукнуло о поцарапанную столешницу и золотистая жидкость вздрогнула, отражая тусклый свет. Осенение пришло с кристальной, почти безумной ясностью: раз золото не помогает, нужно попробовать уголь. Логика была до примитивности железной. Если проблема в блондинке, которая вцепилась в мозг и душу, как ядовитая заноза, то решение — найти её полную, кардинальную противоположность. Брюнетка. Да, с волосами цвета воронова крыла. С холодным, отстранённым, а не тёплым, как летнее солнце, взглядом. С дерзкой, уверенной, даже наглой улыбкой, а не с той робкой, заставляющей сердце сжиматься, улыбкой. Его взгляд, отточенный взгляд отчаяния, выхватил в полумраке заведения нужный силуэт. Девушка в углу. Длинные, смолистые волосы падали на плечи тяжёлыми, блестящими прядями. Алые губы, резкие, как кровная рана на бледном лице. И взгляд — не просто заинтересованный, а изучающий, оценивающий, с лёгким вызовом, будто она уже знала его цену и размышляла, стоит ли тратить время. Он кивнул бармену, бросил на стойку несколько монет — небрежным жестом, каким бросают кости в безнадёжной игре. Старый, как мир, жест, который он всегда считал уловкой для простаков. Но сейчас правила игры изменились. Ему было нужно противоядие. Или, возможно, новая, более изощрённая отрава. Какая разница, если прежняя уже разъедала душу. Она подошла. Волны густого, удушливого аромата предвосхитили её шаги — пахло перезрелыми фруктами, забродившими на солнце, с горьковатой нотой дешёвого мускуса. Он ненавидел этот запашок. Её имя было Алисия. Или Ванесса. Он даже не предпринял попытки уловить и запомнить — пустые звуки, которые растворялись в воздухе, не оставляя следа. Одно он знал точно — не Люси. — Я слышала о тебе, Дреяр, — её голос был низким, нарочито томным. Холодный палец с огненно-алым ногтем медленно провёл по краю его бокала, оставляя на стекле жирный след. — Говорят, ты невыносим. Настоящий ураган в человеческом обличье. — Говорят правильно, — отрезал он, опрокидывая в себя остатки виски. Жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать вкус тоски, въевшийся в нёбо. Он повёл её в первый попавшийся дорогой отель, до которого смогли доковылять его нетвёрдые шаги. Всё было до тошноты знакомо: подобострапный шёпот швейцара, поглощающий шаги ковёр цвета запёкшейся крови, лифт с зеркальными стенами, в которых он упорно избегал встречи с собственным отражением. Ему не нужно было видеть того, кто смотрел на него из зазеркалья, — он и так знал каждую черту этого лица, искажённую презрением к самому себе. В номере, когда её тёмные волосы рассыпались по подушке, как разлитые чернила, он закрыл глаза, пытаясь утонуть в этой искусственной тьме. Его пальцы впивались в тёмные пряди, грубые и чужие на ощупь, пытаясь заставить себя ощутить их текстуру, их тяжесть. Он пытался. Он действительно изо всех сил пытался увидеть их, эти смоляные водопады, почувствовать эту густую, сладковато-удушливую ауру чужих духов, впитывающуюся в кожу. Но под сомкнутыми веками, в приватной темноте его сознания, плясали только солнечные зайчики, отражённые в золотых прядях. В ноздри, сквозь тяжёлый наркотический аромат, пробивался призрачный, но невыносимо навязчивый и ясный шлейф — лаванды, смешанной с пылью на старой бумаге и едва уловимым тёплым дыханием кожи. Этот запах жил в нём, въевшись глубже памяти, и теперь поднимался изнутри, сводя на нет все попытки забыться. Он был реальнее всего, что происходило в этой комнате. Его пальцы сжали её бёдра, пытаясь ухватиться за реальность через бархатную кожу. Но под ладонями мерещилась не эта упругая плоть, а дрожь в тонких запястьях Люси, когда она роняла книги, застигнутая им врасплох в коридоре гильдии. — Жёстче, — прошептала девушка, и голос её прозвучал фальшиво, как треснувший колокольчик. Он провёл по её спине, пытаясь потеряться в изгибах чужого тела. Но память возвращала иное — как золотистые пряди Люси развевались на ветру, когда она смеялась, запрокинув голову. Когда её ноги обвили его талию, он закрыл глаза, отчаянно пытаясь удержаться в настоящем. Но в темноте за веками стояло лишь одно лицо — с широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос. И этот взгляд жёг сильнее, чем любое прикосновение в этой комнате. Он провёл ладонью по её спине, ощущая под пальцами упругий, прохладный шелк кожи. Но нервный трепет, который он ждал, не приходил — её мышцы были расслаблены, почти безучастны. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя на бархатистой коже красноватые следы, пытаясь вернуть себя в реальность. Она изогнулась, пытаясь ответить на его яростные движения, но её тело казалось ему лишь точной, но бездушной копией. Когда её ногти впились в его плечи, он ждал электрического разряда, судорожного вздоха — но получил лишь ровное, почти деловое сопение. И тогда его сознание, вопреки воле, начало выстраивать другую реальность. Он вдруг с болезненной ясностью представил, как дрожали бы тонкие запястья Люси в его руках — не от страха, а от того напряжённого, звенящего ожидания, что видно было в её глазах. Как её кожа, наверное, покрылась бы румянцем не ровным загаром, а отдельными пятнами на груди и шее. Как её дыхание перехватило бы от неожиданности первого прикосновения, став прерывистым и тёплым у его уха. Он представил, как прикоснулся бы к ней не с этой отчаянной яростью, а медленно, давая каждому пальцу запомнить изгиб ключицы, трепет века, шелковистую тяжесть волос, рассыпающихся по подушке. Как она, возможно, вздрогнула бы от прикосновения его губ к внутренней стороне бедра. Чужое тело под ним вдруг стало абсолютно чужим — холодным манекеном, набором мышц и костей, неспособным отозваться эхом на то безумие, что пылало в его крови. Он отшатнулся от неё так резко, будто прикоснулся к раскалённому металлу. Его тело, ещё секунду назад напряжённое в бессмысленном усилии, вдруг обмякло в омерзении — к ней, к себе, к этой жалкой пародии на забвение. — Всё, — прошипел он, срываясь с кровати. Звук был хриплым, чужим. — Уходи. Она приподнялась на локтях, шелковистая простыня соскользнула с плеча. —Что? Но мы только начали... — в её голосе плескались волны оскорблённого самолюбия и неподдельного недоумения. Она не понимала. Её тело, такое отзывчивое, не понимало этого отказа. — Я сказал, уходи! — его голос обрушился на комнату, как удар кувалды по хрусталю. Воздух затрещал, заряженный яростью. Вокруг торшера вспыхнул ослепительный ореол, тени заплясали на стенах в судорожной пляске, а лампа под потолком с щелчком погасла, осыпав пол мелкими осколками стекла. Она не стала ждать повторения. Собирая с пола разбросанные вещи, она выпорхнула из номера, бормоча под нос что-то о «психопатах» и «испорченном вечере». Дверь захлопнулась с оглушительным финальным аккордом. Лексус остался стоять посреди роскошного номера, голый по пояс, грудь вздымалась тяжело, как после боя. В тишине, пахнущей чужими духами и страхом, он слышал только бешеный стук собственного сердца. Пальцы сжали горлышко забытой на столике бутылки виски так, что стекло затрещало, грозя рассыпаться в руках. Он чувствовал, как давящая тяжесть стен смыкается вокруг, превращая шикарный номер в клетку. Каждая деталь интерьера — бархатные портьеры, позолоченные ручки, безвкусная картина на стене — казалась насмешкой. Он был в ловушке. Не в этих четырёх стенах, а в собственном смятении, из которого не видел выхода. Ни блондинки. Ни брюнетки. Никто. Только она. Всегда она. Эта мысль впилась в мозг стальными когтями, выжигая всё на своём пути. Он закинул голову, и из груди вырвался хриплый, надсадный звук — не крик, а скорее предсмертный хрип раненого зверя. В нём сплелись вся ярость дракона, всё отчаяние ребёнка и вся мучительная, позорная, невыносимая правда, что пронзила его насквозь. Он был в ловушке. Не в клетке из золота и бархата, а в собственной шкуре, что вдруг стала тесной и чужой. И ключ от неё болтался на цепочке у одной-единственной девушки, которая в эту самую минуту, вероятно, всё ещё смеялась с тем придурком, даже не подозревая, что держит в своих руках его израненную душу. Это было хуже, чем любое поражение. Хуже, чем быть поверженным в бою. Это был полный, сокрушительный нокаут.