Часть 2

Следующее утро началось для Лилит с того же ритуала — тихие шаги по спящим коридорам, хрустящий иней под ногами в богороще и встреча с сияющей от нетерпения Арией. Девочка уже ждала ее на поляне, переминаясь с ноги на ногу. — Я все повторяла! — выпалила она, едва завидев Лилит. — И падения, и эти мешочки с песком! Смотри! Ария с энтузиазмом продемонстрировала незамысловатые упражнения, которые Лилит показала ей накануне. Движения были угловатыми, но в них уже угадывалась зарождающаяся ловкость и главное — неукротимая воля. Лилит поправляла ее стойку, мягко направляла локти и колени, и сердце ее сжималось от странной нежности. В этих тайных утренних часах не было места ни титулам, ни обязанностям. Были лишь две девушки, объединенные общим, не одобряемым миром увлечением. — Сегодня я покажу тебе, как правильно двигаться, чтобы быть неуловимой, — сказала Лилит, когда Ария запыхалась после очередного упражнения. — Не сила всегда важна. Иногда важнее скорость и умение предугадать движение противника. Они провели в роще почти час, пока первые серьезные лучи солнца не начали пробиваться сквозь туман и с замковых стен не донесся звук рога, возвещающий о начале дня. Прощаясь с сияющей Арией, Лилит чувствовала легкую грусть. Этот островок свободы заканчивался, и ей предстояло вернуться в мир условностей. В замке царило оживление. Слуги спешили по коридорам, неся подносы с едой и кувшины с водой. Лилит успела переодеться в более подобающее платье и спуститься в главный зал к скромному завтраку, как к ней подошел один из королевских гвардейцев. — Принцесса, — почтительно склонил он голову. — Его Величество и король Роберт просят вас присоединиться к ним в кабинете лорда Старка. Легкая тревога шевельнулась в груди Лилит. Она кивнула и, отложив кусок хлеба, последовала за гвардейцем. Кабинет Неда Старка был таким же, как и его владелец — лишенным излишеств, функциональным и дышащим спокойной силой. За массивным деревянным столом сидели Роберт Баратеон и Нед Старк. Король выглядел помятым после вчерашних возлияний, но довольным; лорд Винтерфелла — серьезным и сосредоточенным. — Дочка! — прогремел Роберт, жестом призывая ее подойти. — Садись-садись. Мы с Недом кое о чем поговорили. Лилит опустилась на стул напротив них, сжимая в коленях холодные пальцы. — Ваше Величество, лорд Эддард, — тихо произнесла она в качестве приветствия. Нед Старк кивнул ей, и в его светло-серых глазах она прочла неожиданную теплоту и… легкую жалость. Это заставило ее сердце учащенно забиться. — Ну вот, — начал Роберт, отхлебнув вина из кубка, стоявшего на столе. — Вчера я бросил идею в воздух, а сегодня, глядь, она уже пустила корни! Нед и я обсудили, и мы оба считаем, что союз наших домов будет крепким, как сталь. Поэтому, дочка, я решил. Ты выйдешь за Робба Старка. Он произнес это с той же простотой, с какой объявлял о начале охоты. Мир на мгновение поплыл у Лилит перед глазами. Она знала, что это возможно, но слышать это как приговор, вынесенный без тени сомнения, было совсем иным делом. Она посмотрела на лорда Эддарда, ища в его глазах поддержки или хотя бы понимания. — Принцесса Лилит, — заговорил Нед, и его спокойный, низкий голос был глотком воды в огне. — Я понимаю, что это решение может показаться вам… внезапным. Робб — хороший человек. Он будет уважать вас и заботиться о вас. Я даю вам свое слово как лорд Винтерфелла и как друг вашего отца. Этот союз… он принесет стабильность и Северу, и королевству. Он не лгал. Он говорил искренне. Но он говорил о политике, о долге, о стабильности. Он не говорил о ней. О том, что она чувствует. — Я… понимаю, лорд Старк, — с трудом выдавила она, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Вот и славно! — Роберт тяжело поднялся, хлопнув Неда по плечу. — Все решили! Тебе нужно познакомиться с женихом получше. Нед, пусть твой мальчик покажет Лилит Винтерфелл. Пусть погуляют, пообщаются. С этим король удалился, оставив Лилит наедине с лордом Старком. Несколько секунд в кабинете царила тишина. — Лилит, — тихо сказал Нед, и она снова посмотрела на него. — Я знаю, каково это — когда твою судьбу решают другие. Я не стану лицемерить и говорить, что все будет так, как в песнях. Но я обещаю, что в стенах Винтерфелла вы будете в безопасности. И… я видел, как вы общаетесь с Арией. Она… она говорит о вас с большим теплом. Это многое для меня значит. Эти слова тронули ее сильнее, чем все политические обоснования. Она кивнула, не в силах говорить. — Робб ждет вас у кузницы, — добавил Нед, и его губы тронула легкая, почти незаметная улыбка. — Попробуйте узнать друг друга. Без давления тронов и корон.

***

Робб Старк действительно ждал ее у входа в кузницу, откуда доносился ритмичный звон молотов. Увидев ее, он выпрямился, и на его обычно открытом и доброжелательном лизе читалась легкая неловкость. — Принцесса Лилит, — он сделал вежливый поклон. — Просто Лилит, — автоматически поправила она. — Кажется, формальности между нами теперь излишни. Робб улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе и проще. — Тогда… Лилит. Отец сказал, что мне следует показать вам Винтерфелл. Если вы, конечно, не против. — Я не против, — ответила она, и это была правда. Лучше гулять с ним, чем сидеть в замке под тяжелыми взглядами. Они пошли вдоль крепостной стены, и первое время шли молча. Неловкость висела между ними плотной завесой. — Мне жаль, что все вышло так… внезапно, — наконец сказал Робб, глядя прямо перед собой. — Я узнал об этом сегодня утром. — Я тоже, — откликнулась Лилит. — Кажется, наши отцы решили сделать нам сюрприз. Робб фыркнул. — Да уж. Сюрприз. Его откровенность была неожиданной и приятной. — Вы… не в восторге от этой идеи? — осторожно спросила Лилит. Он остановился и посмотрел на нее. Его тюльпановые глаза были чистыми и честными. — Я не в восторге от того, что на мне женятся, как на ярмарке. С вами, простите, ничего личного. Я просто… я всегда думал, что когда-нибудь… — он запнулся и махнул рукой. — Неважно. Это долг. Я наследник Винтерфелла. А вы… принцесса. Так устроен наш мир. — Да, — тихо согласилась Лилит. — Так устроен наш мир. Они снова пошли, но напряжение между ними поутихло, сменившись чем-то вроде общего понимания своей участи. — Покажу вам кузницу, если хотите, — предложил Робб, пытаясь сменить тему. — Мика — наш кузнец, он настоящий мастер. Внутри было жарко и шумно. Пахло углем и раскаленным металлом. Робб представил Лилит дородному кузнецу, и тот, смущенно поклонившись, показал им несколько своих работ. Лилит с искренним интересом наблюдала за работой молотобойцев, за тем, как рождается сталь. — Вы не боитесь испачкать платье? — удивился Робб, видя, что она подходит ближе. — Платье отстирается, — пожала плечами Лилит. — А увидеть, как куют меч, — такое бывает не каждый день. В Королевской Гавани оружие просто появляется из арсенала, чистенькое и отполированное. Здесь… здесь видишь, как оно рождается. В огне и поте. Робб смотрел на нее с новым интересом. — Вы не такая, как я думал. — А вы на что думали? — спросила она, выходя из кузницы на свежий воздух. — Не знаю, — честно признался он. — На какую-нибудь изнеженную южную леди, которая боится испачкать руки. — Я дочь Роберта Баратеона, — с легкой улыбкой сказала Лилит. — Мы, Баратеоны, возможно, и не так знатны, как Ланнистеры, но мы крепче стоим на ногах. Они обошли тренировочный двор, где оружейный мастер уже занимался с младшими мальчишками. Потом поднялись на стену, откуда открывался вид на бескрайние северные просторы. — Он огромный, — прошептала Лилит, глядя на леса и холмы, уходящие за горизонт. — Это не просто земля, — тихо сказал Робб, стоя рядом. — Это дом. Со своими законами, своей честью, своей памятью. Каждый камень Винтерфелла помнит тысячи лет истории. — Вы любите его, — констатировала она, глядя на него. — Больше жизни, — без тени пафоса ответил он. — Я обязан ему. Как наследник. И… как Старк. Они спустились вниз и наткнулись на стеклянные сады. Теплый, влажный воздух, пахнущий землей и цветами, стал шоком после зимнего холода. Среди зелени и цветущих растений они снова заговорили. Уже свободнее. Робб рассказывал о Севере, о долгой зиме, о вассалах Старков. Лилит слушала, задавала вопросы, и постепенно образ надменного наследника, каким он мог бы быть, сменился портретом молодого человека, который искренне любил свою землю и чувствовал за нее огромную ответственность. Он был умным, честным и, что было ясно, добрым. Он рассказывал о своих сестрах — о мечтательной Сансе и одичалой Арии — с такой нежностью, что Лилит понимала: он будет хорошим мужем и отцом. И в этом была вся трагедия. Он был бы прекрасным мужем. Для кого-то другого. Так же, как и она, наверное, могла бы быть хорошей женой. Но не для него. Между ними не было искры, того магнетизма, который, как она читала в запрещенных матерью романах, должен был быть между влюбленными. Между ними было понимание, уважение и тихая, общая грусть. — Мы можем попытаться, — тихо сказал Робб, когда они уже возвращались к замку. Солнце клонилось к закату, окрашивая каменные стены в золотые и багровые тона. — Мы можем попытаться быть счастливыми. Я буду уважать вас. Обещаю. И… я буду добр к вам. Он говорил искренне. И она верила ему. — Я тоже буду стараться, Робб, — ответила она, и это была не ложь. Она будет стараться. Ради долга. Ради мира. Ради того, чтобы не подвести отца, каким бы грубым он ни был. И ради этого хорошего, честного человека, стоящего перед ней. — Спасибо за эту прогулку, — добавила она. — За то, что были честны. — Вам спасибо, — он улыбнулся, и в его улыбке была та же обреченная нежность. — Вы… вы не такая, как я ожидал. Вы сильная. Они вошли в замок, и их пути разошлись — он к своим обязанностям наследника, она — к своим мыслям в отведенных ей покоях. Оставшись одна, Лилит подошла к окну. На душе было странно — ни радости, ни отчаяния. Было спокойное, тяжелое принятие. Она думала о Роббе — о его честных глазах, о его любви к Северу. Он был бы хорошим мужем. Они, наверное, смогли бы найти общий язык, построить жизнь, основанную на уважении и, возможно, со временем, дружбе. Но глядя на темнеющее небо, на первую одинокую звезду, вспыхнувшую на востоке, она думала не о нем. Она думала о тихой богороще, о понимающем молчании Джона Сноу, о его словах: «Мы все в цепях… просто наши клетки стоят в разных концах зала». Ее клетка оказалась просторной, уютной и почетной. Ее стражем был добрый и честный человек. Но от этого она не переставала быть клеткой. И где-то в тени этого огромного замка, в своей собственной, более тесной клетке, был тот, чье молчаливое понимание значило для нее в этот момент куда больше, чем все обещания будущего мужа. Стены замка в тот вечер дышали на Лилит особой, давящей тяжестью. Каждый шорох огня в камине, каждый скрип половицы за дверью отзывался в ее напряженных нервах. Воздух в покоях, пропитанный ароматом сосновых поленьев и сушеного вереска, казался ей удушающим, слишком густым, словно сироп. Днем она провела несколько часов с Роббом Старком — будущим мужем. Он был безупречно вежлив, внимателен, показывал ей оружейную, конюшни, стеклянные сады. Он был именно таким, каким должен быть наследник Винтерфелла — сильным, честным, немного сдержанным. И с каждой его улыбкой, с каждым правильным словом, Лилит чувствовала, как стены ее будущей жизни смыкаются вокруг нее, прочные и неумолимые, как здешний гранит. Она не могла оставаться в четырех стенах. Скинув нарядное платье из бархата и шелка, она натянула простое шерстяное платье темного, землистого цвета и накинула сверху теплый, без каких-либо опознавательных знаков, плащ с глубоким капюшоном. Дверь ее покоев открылась беззвучно, и она выскользнула в коридор, прислушиваясь к ночным звукам замка. Где-то вдали доносился приглушенный смех, звон кубков — пир в честь короля, судя по всему, продолжался. Это было на руку; все были заняты. Ее шаги по каменным плитам были быстрыми и легкими, отточенными годами тайных прогулок по Красному Замку, когда душа требовала уединения. Она миновала внутренний двор, где костры уже догорали, оставляя в воздухе запах гари и жареного мяса, и подошла к Воротам Охотника. Ночной страж, лениво прислонившийся к косяку, узнав принцессу, лишь кивнул и пропустил ее, не задавая вопросов. Королевская кровь имела свои привилегии, даже в ночные часы. За стенами замка мир изменился. Воздух стал кристально чистым, морозным, обжигающим легкие. Лилит шла по тропинке, ведущей в богорощу, и с каждым шагом давящий ком в груди понемногу рассасывался, сменяясь странным, трепетным ожиданием. Она не позволила себе подумать, надеется ли она его там увидеть. Это желание было слишком опасным, слишком эгоистичным. Но ноги несли ее туда сами. Луна, почти полная, висела в безоблачном небе, заливая лес серебристо-голубым светом. Иней на ветвях деревьев сверкал, как рассыпанные алмазы. Войдя под сень древних деревьев, она замедлила шаг. Здесь царила иная тишина — глубокая, священная, нарушаемая лишь редким потрескиванием веток и ее собственным дыханием. И тогда она увидела его. Он стоял у подножия самого старого сердцедерева, его спина была к ней, плечи напряжены под темной курткой. Он был неподвижен, словно изваяние, его голова была слегка склонена, будто он прислушивался к шепоту резного лица на белом стволе или к голосам в собственной голове. Лилит замерла на краю поляны, боясь спугнуть эту хрупкую картину одиночества. Но ее нога нечаянно наступила на сухую ветку. Тихий хруст прозвучал, как выстрел, в ночной тишине. Джон Сноу вздрогнул и резко обернулся. Его рука инстинктивно метнулась к эфесу меча, которого при нем не было. Темные глаза, широко раскрытые от неожиданности, впились в нее. Узнав, он застыл на месте. — Лилит? — произнес он, и его голос, низкий и ровный, прозвучал чуть хрипло. — Это вы? Что вы здесь делаете? Уже поздно. Она сделала несколько шагов вперед, выходя из тени крон в лунную полосу. — Я не могла остаться там, — выдохнула она, и это была чистая правда, не требующая украшений. — Мне нужно было… уйти. Просто уйти. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни укора, ни удивления. Был лишь тот самый немой диалог понимания, который возник между ними с первой встречи на этом самом месте. Он видел не принцессу, сбежавшую из пиршественного зала, а родственную душу, задыхающуюся в клетке условностей. — Я знал, — просто сказал Джон, и в этих двух словах было столько горькой уверенности, что у Лилит сжалось сердце. — Я чувствовал, что вы придете. Я… я сам пришел сюда, потому что не мог там оставаться. Эти слова развязали что-то внутри нее, как будто он потянул за нить, и все ее тщательно выстроенное самообладание начало расползаться. Она подошла ближе и, почувствовав внезапную слабость в ногах, опустилась на покрытый инеем и мхом валун у самых корней древнего дерева. Камень был ледяным, но его твердая прохлада была приятна сквозь тонкую шерсть платья. — Они решили, Джон, — выдохнула она, глядя на него, и голос ее предательски дрогнул. В глазах выступили горячие слезы, но она не позволила им скатиться. — Мой отец и твой. Все решено. Я выхожу за Робба. Джон не выглядел удивленным. Он лишь медленно, тяжело кивнул, его лицо омрачилось, словно на него опустилась тень. — Я слышал, — сказал он тихо. — Слухи в замке расползаются быстрее мышиной чумы. Это… логичный шаг. — Он произнес это слово с такой же горькой интонацией, что и она. — Логичный! — с резкой, безрадостной усмешкой повторила она. — Да, очень логичный! Скрепить союз двух великих домов. Укрепить старую дружбу. Обеспечить Винтерфеллу сильных наследников с королевской кровью. Все продумано, все разумно! — Ее голос срывался, становясь все громче, пока он не эхом не отозвался в спящем лесу. — А я? А что я чувствую? Что я хочу? Это никого не волнует! Меня просто… переставляют, как фигуру на шахматной доске, даже не спросив, куда я сама хочу пойти! Джон молча слушал, не перебивая, не пытаясь утешить пустыми словами о долге и чести, которые она уже слышала от отца. Он просто стоял и слушал, поглощая ее боль, и в этой его молчаливой поддержке было больше силы и понимания, чем в самых красноречивых речах мейстера Пицеля или даже дядюшки Тириона. Выговорившись, она замолчала, переводя дух. Гнев отступил, сменившись глухой, ноющей пустотой .— Робб… — начала она снова, уже тише. — Робб хороший человек. Он добрый, честный, благородный. Он… он будет относиться ко мне хорошо. Я в этом не сомневаюсь. И я… — она сглотнула ком в горле, — я буду стараться. Стараться быть хорошей женой. Хорошей леди Винтерфелла. Но… — она замолчала, подбирая слова, чтобы выразить невыразимое. — Но когда я с ним, когда мы гуляем, разговариваем, я чувствую себя… как в самой красивой, самой удобной тюрьме на свете. Все правильно, все прилично, все так, как должно быть. И от этого… так пусто. Так безжизненно. Она посмотрела на Джона, на его серьезное, озаренное лунным светом лицо, на темные глаза, в которых она читала ту же тоску по чему-то настоящему.— А с тобой… здесь… — ее голос стал почти шепотом, — я чувствую себя живой. Потому что ты не смотришь на меня как на принцессу Лилит Баратеон или на будущую леди Винтерфелла. Ты видишь просто… меня. Ту, которая злится, которая боится, которая не хочет того, что ей уготовили. И в этом — вся разница. Джон отвернулся, его взгляд устремился в глубь леса, в таинственную темноту между деревьями. — Робб — мой брат, — произнес он, и слова дались ему с трудом. — Он… он лучший из нас. Честный, верный, настоящий. Он заслуживает счастья. — А разве я ему принесу счастье? — горько, почти отчаянно спросила Лилит. — Женщина, которая выходит за него, потому что так велел король, а не потому, что ее сердце этого хочет? Женщина, чьи мысли блуждают где-то далеко, в ночном лесу, а не в будущей супружеской опочивальне? Разве это справедливо по отношению к нему? Разве он заслужил такую жену? — В нашем мире редко бывает справедливо, Лилит, — произнес Джон, и в его голосе прозвучала знакомая, выстраданная горечь. — Мы редко получаем то, чего заслуживаем. Мы делаем то, что должны. Несем груз, который на нас возложили. Это — наша доля. Он помолчал, а затем добавил, почти про себя, словко делая страшное признание не ей, а самому себе: — Я ухожу на Стену. С королевским караваном. Через месяц. Эти слова повисли в морозном воздухе, ударив Лилит с неожиданной, физической силой. Она даже отшатнулась. — Что? На Стену? Но… зачем? Почему? Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах она увидела сложную, мучительную смесь решимости, тоски и какого-то обретенного, стоического спокойствия. — Потому что здесь мне нет места, Лилит, — сказал он тихо, но твердо. — Я — живое напоминание. Пятно на безупречной чести моего отца. Каждый взгляд леди Кейтилин… он говорит мне об этом громче любых слов. А когда Робб унаследует Винтерфелл, у него будет своя семья, свои истиннорожденные дети. Я буду лишним. Посторонним за праздничным столом. На Стене же… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, — на Стене бастард может стать кем-то. Там не смотрят на твое происхождение, на имя, которое тебе дали. Там важна только твоя верность и твоя сила. Твоя воля. Там я могу быть просто Джоном Сноу. А со временем, возможно, и кем-то большим. Это мой выбор. Единственный выбор, который у меня по-настоящему есть. — Но это же добровольное изгнание! — воскликнула она, чувствуя, как в груди заходится что-то холодное и тяжелое, словно кусок льда. Мысль о том, что он уедет, исчезнет в ледяной пустоте на краю света, где царят холод и смерть, была невыносимой. — Ты променяешь этот мир, свою семью, все, что знаешь, на вечный холод и служению… что? Сторожевой пост против дикарей и ходячих мертвецов? — Я променяю жизнь в тени на жизнь, где у меня может быть своя честь! — возразил он с внезапной, прорывающейся наружу страстью. — Своя судьба, которую я выбрал сам! Здесь я всегда буду лишь Джоном Сноу, бастардом Эддарда Старка. Вечным напоминанием о его слабости. Там я могу стать Джоном Сноу, братом Ночного Дозора. Возможно, даже лордом-командующим. Это мой путь. И я намерен пройти его. Лилит смотрела на него, и ее собственные проблемы, ее собственная «красивая тюрьма», вдруг показались ей мелкими, почти ничтожными по сравнению с его решением. Ее выдавали замуж за доброго, благородного лорда, в его родовой замок. Его же, его, по сути, изгоняли, отправляли на край света, чтобы стереть пятно с чести его же отца. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — прошептала она, и это была детская, эгоистичная мольба, но она не могла сдержаться. В ее голосе звучала неподдельная боль. Джон улыбнулся, и в этой улыбке была бездонная, уставшая печаль. — Я не думал, что кому-то, кроме Арии, будет дело до того, уеду я или нет. — Мне есть дело, — сказала она с простотой, не терпящей возражений. — Ты… ты единственный, кто меня понимает. По-настоящему. И я не хочу терять это. Терять тебя. Они замолчали. Тишина богорощи, казалось, сгустилась вокруг них, становясь почти осязаемой. Луна, совершая свой неспешный путь, медленно смещалась по звездному небу, отмеряя время, которое текло сквозь пальцы, как мелкий, холодный песок. Они говорили потом еще долго, но уже не о долге и не о браке. Они говорили обо всем и ни о чем. Лилит рассказывала о своем детстве в Королевской Гавани, о том, как тосковала по ревущему ветру и соленым брызгам Штормового Предела, о своем тайном, тщательно скрываемом увлечении, которое она маскировала под уроками танцев. Джон делился воспоминаниями о Винтерфелле, о Роббе и их детских играх в рыцарей и дикарей, о том, как учил маленькую Арию держать деревянный меч, когда леди Кейтилин не видела, и о своей самой сокровенной мечте — не о Стене, а о том, чтобы однажды, где бы то ни было, доказать всем и самому себе, что он чего-то стоит. Он не прикасался к ней, они сидели на почтительном расстоянии, разделенные морозным воздухом и пропастью условностей. Но пространство между ними было живым, трепещущим от невысказанных слов и чувств, которые были слишком опасны, слишком остры, чтобы их озвучить. Она была невестой его брата. Он — бастардом, уходящим в добровольное изгнание. Между ними лежали целые миры долга, чести и общественных устоев, которые нельзя было просто так перешагнуть, даже в лунной роще. — Знаешь, — сказал Джон, глядя на россыпи звезд, мерцающих между голыми ветвями, — когда я был маленьким, я часто представлял, что я не Сноу. Что я настоящий Старк, с правом носить эту фамилию. Или что за мной однажды приедут, и окажется, что у меня есть своя знатная семья, своя история, свое имя. А потом… потом я просто понял. Понял, что мы сами выбираем, кем нам быть в этой жизни. Даже если этот выбор — принять то место, что тебе отвели, и с честью его нести. Не сгибаясь. Не роняя своего достоинства. — Ты говоришь как настоящий Старк, — тихо, с искренним удивлением сказала Лилит. — Больше, чем кто-либо другой, кого я здесь встречала. В тебе есть их честь. Их верность. Их непоколебимая сила. Я чувствую это. — Спасибо, — он прошептал, и его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Это… это много для меня значит. Особенно сейчас. Особенно от тебя. Ночь неумолимо клонилась к концу. Небо на востоке начало терять свою бархатную черноту, окрашиваясь в глубокие, сиреневые тона. Иней на траве и листьях заискрился в первых, еще невидимых лучах приближающегося солнца. Пришло время возвращаться. В мир долга. В мир, где она была принцессой Лилит, невестой Робба Старка. Они молча поднялись с своих мест. Их плечи почти касались друг друга, когда они пошли по тропинке обратно к замку, но эта невидимая черта так и не была пересечена. У Ворот Охотника Джон остановился, все еще скрытый предрассветными сумерками. — Тебе лучше идти одной, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная сдержанность. — Нас не должны видеть вместе. Ради тебя. И… ради Робба. Лилит кивнула, сжимая зубы. Она понимала его правоту, понимала необходимость этой предосторожности, и ненавидела ее всем сердцем. — Ты… ты уедешь через месяц? Точно? — Если боги даруют, да, — ответил он. — С дядей Бендженом. Она смотрела на него, стараясь запечатлеть в памяти каждую черту его лица в этом призрачном, предрассветном свете — упрямый уголок подбородка, темные, глубокие глаза, грубоватые, но благородные линии. Она хотела сказать что-то, что могло бы выразить всю бурю смятения, тоски и нежности, бушевавшую в ней, но слова казались пустыми и ненужными. — Тогда… до свидания, Джон Сноу, — прошептала она, и в этих словах был не прощальный привет, а обещание. Обещание того, что это не конец. Он смотрел на нее еще мгновение, и в его взгляде было столько невысказанного, что у нее перехватило дыхание. — До свидания, Лилит Баратеон, — так же тихо ответил он. Он повернулся и быстро, почти бесшумно, зашагал прочь, не оглядываясь. Она смотрела ему вслед, пока его темная фигура не растворилась в серых сумерках и в очертаниях спящих замковых построек.