Часть 3

Следующий день начался для Лилит еще до рассвета. Она проснулась от собственного тревожного сердцебиения, прежде чем первые лучи солнца успели окрасить горизонт в бледные тона. В ушах все еще звенела тишина богорощи, смешанная с низким, сдержанным голосом Джона Сноу. Его слова — «Я ухожу на Стену» — эхом отдавались в ее сознании, вызывая странную смесь тоски и горького облегчения. Тоски — от неизбежности разлуки. Облегчения — от того, что до этой разлуки оставался целый месяц. Тридцать дней. Целая вечность, растянувшаяся перед ней, и одновременно — один миг, который мог оборваться в любой момент. Она не видела его в течение двух дней после той ночи. Замок жил своей суматошной жизнью, поглощенный присутствием короля. Роберт Баратеон, казалось, наверстывал упущенные годы дружбы с Недом Старком, требуя бесконечных охот, шумных пиров и долгих бесед у камина, сопровождаемых реками вина. Лилит механически исполняла свою роль принцессы. Она проводила утро с леди Кейтилин и Сансой в солнечной комнате, где ее пальцы, привыкшие сжимать не иголку, а грубые мешочки с песком для тренировки хватки, с трудом управлялись с тонкой шелковой нитью. Она слушала, как Санса, сияя, рассказывала о рыцарях из песен, о принце Джоффри, и в ее глазах Лилит видела не наивность, а страстное желание вырваться из суровых северных стен в тот самый мир песен, который она сама так презирала. Послеполуденные часы она посвящала прогулкам с Роббом. Он был неизменно добр, внимателен и старателен. Он показывал ей Винтерфелл, но уже не как достопримечательности, а как живой организм — объяснял систему водоснабжения из горячих источников, рассказывал о запасах на зиму, о том, как управлять вассалами. Он готовил ее к роли леди Винтерфелла, и в его спокойной, уверенной манере сквозь уважение к ней пробивалась растущая симпатия. С каждым таким днем, с каждой его улыбкой, Лилит чувствовала, как петля ее «правильного» будущего затягивается все туже. Он был идеальным женихом. И это было самым ужасным. Но сегодняшний день должен был быть иным. Сегодня у нее была тайная цель, которая заставляла кровь бежать быстрее. Сегодня утром, до того как замок окончательно проснется, она должна была встретиться с Арией в богороще для их очередной тайной тренировки. И хотя она знала, что шансы случайно встретить там Джона невелики — он, как и любой мужчина в замке, был занят обязанностями, связанными с присутствием короля — сама возможность, сама близость к месту, где они говорили, наполняла ее трепетным ожиданием. Она надела простое платье из темно-зеленой шерсти, цвета хвойного леса, и накинула плащ. В кармане лежали два маленьких мешочка с песком. Выскользнув из покоев, она быстро пересекла еще пустынный внутренний двор. Воздух был холодным и свежим, пахнущим дымом и предстоящим снегом. В богороще ее уже ждала Ария. Девочка переминалась с ноги на ногу от нетерпения, ее лицо было раскрасневшимся от холода и возбуждения. — Я думала, ты не придешь! — выпалила она, едва завидев Лилит. — Я сказала, что приду, — улыбнулась Лилит, снимая плащ и разминая плечи. — Значит, приду. Покажи, что помнишь с прошлого раза. Ария с энтузиазмом продемонстрировала упражнения на равновесие и несколько приемов, как вывернуться из захвата. Движения ее были еще угловатыми, но в них уже угадывалась природная ловкость и главное — неукротимая воля. Лилит поправляла ее стойку, мягко направляла ее локти, объясняя принцип использования силы противника против него самого. — Ты должна чувствовать его движение, — говорила она, держа Арию за запястье. — Не сопротивляйся ему сразу. Позволь ему потянуть тебя, а потом резко уступи и добавь свою силу. Понимаешь? — Как вода? — спросила Ария, хмурясь от сосредоточенности. Лилит удивленно посмотрела на нее. — Что? — Джон говорит, что вода сильнее камня, — пояснила девочка. — Потому что она обтекает его, а не ломится напролом. Сердце Лилит екнуло при упоминании его имени. — Да, — прошептала она. — Почти как вода. Только быстрая, как горный поток. Они провели в роще около часа. Лилит показала Арии несколько новых, более сложных движений, основанных на ее собственном, тайном опыте. Она учила ее не просто падать, а падать с последующим перекатом и мгновенным вскакиванием на ноги. Она учила ее бить не кулаком, что было бесполезно для хрупкой девичьей руки, а основанием ладони или ребром руки. Ария впитывала все, как губка, ее глаза горели таким азартом, что Лилит невольно заражалась ее энергией. В эти моменты она забывала о помолвке, о долге, о Джоне. Были только они две — принцесса и «дикий волчонок», объединенные общим, запретным знанием. Когда солнце поднялось выше и из замка послышались звуки пробуждения, Лилит положила руку на плечо запыхавшейся Арии. — На сегодня достаточно. Ты хорошо поработала. — Мы завтра встретимся? — с надеждой спросила девочка. — Если получится, — осторожно пообещала Лилит. — Но помни — терпение. Настоящая сила приходит не сразу. Она смотрела, как маленькая фигурка в слишком большом плаще убежала к замку, и почувствовала прилив теплой нежности. Ария была для нее не просто ученицей, а живым напоминанием о том, что даже в этом мире условностей можно оставаться собой, можно бороться за свою свободу, даже если эта борьба заключалась лишь в тайных утренних тренировках. Возвращаясь в замок, Лилит наткнулась на группу оруженосцев, которые несли доспехи и оружие к тренировочному двору. Среди них был и Джон. Он шел, сосредоточенно беседуя с одним из старших рыцарей, и не заметил ее. Она замедлила шаг, наблюдая за ним. Он двигался с той же естественной, небрежной грацией, что и в богороще, но сейчас в его осанке была профессиональная собранность воина. Он что-то объяснял, его жесты были четкими и уверенными. Видеть его таким — не уязвимым и открытым, как ночью, а сильным и компетентным — было одновременно восхитительно и больно. Это напоминало ей о пропасти, разделявшей их миры. Он поднял взгляд, и их глаза встретились всего на мгновение. Ни улыбки, ни кивка. Лишь короткий, интенсивный взгляд, в котором она прочла то же самое узнавание, что и тогда, в первую их встречу. Затем он снова повернулся к своему спутнику, и момент был утрачен. Но этого мига хватило, чтобы ее день наполнился новым смыслом. Завтрак в Главном зале был шумным и оживленным. Король Роберт, румяный и громогласный, требовал жареной грудинки и яичницу. Лилит заняла свое место рядом с Роббом. Он улыбнулся ей, и его улыбка была теплой и искренней. — Вы хорошо выглядите сегодня утром, Лилит, — сказал он. — Северный воздух, кажется, идет вам на пользу. — Спасибо, Робб, — ответила она, стараясь, чтобы ее улыбка была не менее искренней. — Я чувствую себя... бодрой. — После завтрака отец и король собираются обсудить дела королевства в кабинете, — сообщил он. — А я должен проинспектировать новые поставки зерна из Белой Гавани. Если хотите, можете составить мне компанию. Управление хозяйством — неотъемлемая часть обязанностей лорда... и леди. Предложение было сделано вежливо, без нажима, но Лилит почувствовала легкий укол. Он уже видел в ней не просто гостя, а часть будущего Винтерфелла. Часть своей жизни. — Конечно, — согласилась она, не видя возможности отказаться без грубости. — Это будет познавательно. После завтрака они направились в амбары и склады, расположенные у восточной стены замка. Робб оказался внимательным и знающим хозяином. Он проверял качество зерна, беседовал с управителем, отдавал распоряжения. Лилит наблюдала за ним, и ее уважение к нему росло. Он не был просто воином; он был рожден, чтобы править, и делал это с естественной уверенностью. — Вы хорошо справляетесь, — заметила она, когда они вышли из очередного амбара. Робб пожал плечами, но она заметила, что ему приятна ее похвала. — Это моя обязанность. Народ Винтерфелла доверяет Старкам. Я не могу подвести их. — Мой отец... — начала Лилит и запнулась. — Король редко утруждает себя такими заботами. У него есть Малый Совет. — У каждого свой путь, — дипломатично ответил Робб. — Север — суровый край. Здесь нельзя править, сидя на троне вдали от своего народа. Здесь нужно видеть все своими глазами. Они шли вдоль стены, и их путь лежал мимо тренировочного двора. Здесь царила оживленная деятельность. Звенели мечи, слышались крики инструкторов и тяжелое дыхание сражающихся. И снова ее взгляд сам собой нашел Джона. Он тренировался с одним из рыцарей королевской гвардии. Не с Роббом, не с Теоном Грейджоем, а с кем-то посторонним. Он двигался с потрясающей ловкостью и силой, его удары были быстрыми и точными, защита — надежной. Он не был просто бастардом, отрабатывающим приемы. Он был воином. Настоящим. Робб, заметив направление ее взгляда, нахмурился. — Джон всегда был умелым бойцом, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость, смешанная с грустью. — Лучше многих истиннорожденных. Жаль, что он решил уйти на Стену. — Почему он решил? — осторожно спросила Лилит, стараясь, чтобы ее голос звучал просто из вежливого любопытства. Робб вздохнул. — Он считает, что здесь ему нет места. Я пытался отговорить его, но он упрям. Говорит, что на Стене он сможет чего-то добиться. И я понимаю его. Но... он мой брат. Я буду скучать по нему. Лилит смотрела, как Джон, парировав удар, провел молниеносную контратаку и остановил затупленный меч в дюйме от шеи своего противника. Рыцарь, удивленный, опустил оружие и что-то сказал, хлопая Джона по плечу. Тот в ответ лишь кивнул, его лицо оставалось серьезным. Она видела в нем не только силу, но и глубокую, скрытую печаль, которую, казалось, никто, кроме нее, не замечал. Они продолжили путь, но образ Джона, сражающегося на тренировочном дворе, преследовал ее. Он был таким разным. Уязвимым в лунном свете и неукротимым под холодным северным солнцем. И оба этих образа притягивали ее с необъяснимой силой. Обед прошел в более камерной обстановке, в семейных покоях Старков. Леди Кейтилин пыталась вовлечь Лилит в разговор о предстоящей свадьбе Джоффри и Сансы, о традициях южных свадеб. Лилит отвечала односложно, чувствуя, как ее раздражает эта тема. Ее собственная возможная свадьба с Роббом висела в воздухе невысказанным вопросом. После обеда у нее появилось немного свободного времени. Робб ушел с отцом и королем, Санса отправилась заниматься музыкой, а леди Кейтилин — разбирать какие-то хозяйственные вопросы. Лилит воспользовалась моментом и укрылась в замковой библиотеке. Это было ее любимое место в Красном Замке, и она рада была обнаружить нечто подобное и здесь. Библиотека Винтерфелла была меньше, но дышала древностью. Полки, грубо сработанные из темного дерева, были заставлены свитками и толстыми кожаными фолиантами. В воздухе витал запах старой бумаги, воска и пыли. Она бродила между стеллажами, проводя пальцами по корешкам, пока не наткнулась на раздел, посвященный истории Севера и Древним Домам. Она устроилась в глубоком кресле у высокого узкого окна, через которое лился бледный солнечный свет, и начала листать тяжелую книгу о королях Зимы. Читая о Брандоне Строителе, о воинах Старках, сражавшихся с Иными, она по-новому начинала понимать суровую гордость этого края и людей, которые им правили. Это была не просто земля; это была крепость, возведенная против тьмы и холода. И Робб был плотью от плоти этой крепости. Ее размышления прервал тихий звук шагов. Она подняла взгляд и увидела в проходе между стеллажами Джона. Он стоял, держа в руках несколько свитков, и смотрел на нее с тем же немым удивлением, что и в богороще. — Принцесса, — произнес он, слегка кивая. — Я не знал, что вы здесь. — Кажется, мы оба ищем убежища от суеты, — ответила она, закрывая книгу. Ее сердце вновь забилось чаще. Библиотека была пуста, кроме них. Он сделал несколько осторожных шагов вперед. — История Севера? — он кивнул на книгу у нее на коленях. — Пытаюсь понять место, которое, возможно, станет моим домом, — сказала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная горечь, которую она не смогла сдержать. Джон посмотрел на нее, и его взгляд смягчился. — И что вы узнали? — Что он... суров. Но в этой суровости есть своя честь. Своя правда. — Север не прощает слабости, — тихо сказал Джон. — Но он вознаграждает силу. Силу духа. — Он помолчал, затем добавил: — Робб... он олицетворяет эту силу. — Я знаю, — прошептала Лилит. — И это делает все еще сложнее. Они смотрели друг на друга в тишине библиотеки. Пыльные лучи солнца выхватывали из полумрака его лицо, ее руки, сжимающие кожаную обложку книги. Запретность этого момента была почти осязаемой. Они были совсем одни. Никто не мог прервать их. — Я видел, как вы тренировались с Арией утром, — вдруг сказал Джон. — Из окна оружейной. Лилит почувствовала, как кровь приливает к ее лицу. — Ты... ты не скажешь? — Нет, — он покачал головой. — Никогда. Я... я рад, что у нее есть кто-то, кто понимает ее стремление. Кто не пытается втиснуть ее в рамки, как леди Кейтилин. Вы учите ее хорошим вещам. Полезным. — Я учу ее выживать, — поправила его Лилит. — В мире, где от женщин ждут лишь покорности и изящества, иногда умение вывернуться из захвата или правильно упасть может спасти жизнь. — Вы говорите как воин, — заметил Джон, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — Я говорю как женщина, которая не хочет быть беспомощной, — возразила она. — Даже если ей суждено провести остаток дней в «золотой клетке». Он снова замолчал, его взгляд скользнул по свиткам в его руках. — Мне нужно идти, — сказал он наконец. — Мейстер Лювин ждет эти свитки. — Да, конечно, — кивнула Лилит, чувствуя острое разочарование. Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился в дверном проеме. — Лилит... — он произнес ее имя так тихо, что это было почти неслышно. — Будьте осторожны. Стены... они имеют уши. И с этими словами он исчез в полумраке коридора. Она осталась сидеть в кресле, дрожащими руками перелистывая страницы книги, но уже не видя слов. Его предупреждение было четким и ясным. Их тайные встречи, их разговоры — все это было опасно. Для нее. Для него. Для Робба. Но как она могла быть осторожной, когда каждое слово, каждый взгляд, брошенный ею в его сторону, были для нее глотком воздуха в удушающей атмосфере ее предопределенной жизни? Вечером состоялся еще один пир, меньший по размаху, но не менее шумный. Король Роберт, уже изрядно выпивший, с жаром рассказывал о своей первой битве. Лилит сидела рядом с Роббом, отвечала на вопросы леди Кейтилин, улыбалась королю. Она играла свою роль безупречно, как актриса на сцене. Но внутри нее бушевала буря. Она ловила себя на том, что ее взгляд снова и снова блуждает по залу в поисках темноволосой фигуры с серьезным лицом. Джон сидел в дальнем конце стола, рядом с Бендженом Старком. Он почти не разговаривал, лишь изредка обменивался репликами с дядей. Но однажды их взгляды встретились через всю длину зала. Это было всего мгновение, но в нем был целый мир. Мир понимания, тоски и той тихой, отчаянной связи, что росла между ними, вопреки всему. Когда пир пошел на убыль, Лилит, сославшись на усталость, одной из первых покинула зал. Она шла по коридорам, и ее шаги сами по себе несли ее не в покои, а снова к Воротам Охотника. Она знала, что это безрассудно. Она знала, что он, скорее всего, не придет. Но надежда, упрямая и глупая, гнала ее вперед. Богороща встретила ее безмолвной, ледяной красотой. Луна, почти полная, висела высоко в небе. Она подошла к сердцедереву и прислонилась к нему, закрыв глаза. Воздух был чист и холоден. Она ждала. Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Ничего. Лишь ветер в ветвях да далекий вой лютоволка. И тогда, совсем рядом, раздался тихий звук. Она обернулась. Он стоял в нескольких шагах, его плащ был покрыт легкой изморозью, словно он ждал здесь какое-то время. — Я не был уверен, что ты придешь, — прошептал Джон. — Я тоже, — ответила она, и ее голос дрогнул от нахлынувших эмоций. Они не говорили о Роббе. Не говорили о Стене. Не говорили о долге. Они просто стояли и смотрели друг на друга в лунном свете, и в этом молчании было больше смысла, чем во всех словах, произнесенных за день. Они были двумя полюсами одной бури, двумя сердцами, бьющимися в унисон в такт невысказанной, запретной мелодии. И в этот миг, в тишине древней рощи, этого было достаточно. Они стояли в лунной тишине, и воздух между ними казался густым и трепетным, словно наполненным невидимыми искрами. Слова, которые они не решались произнести, витали вокруг, ощутимые, как морозная дымка. — Я не должен был приходить, — наконец нарушил молчание Джон. Его голос был низким и напряженным. — Каждый раз, когда я вижу тебя, становится только тяжелее. — А для меня каждый раз, когда я вижу тебя, становится легче дышать, — тихо ответила Лилит. Она не отводила взгляда от его лица, освещенного призрачным светом луны. — Это единственные моменты, когда я чувствую себя... настоящей. Не принцессой, не невестой, не пешкой. Просто собой. Джон сжал кулаки, его плечи напряглись. — Это неправильно, Лилит. Ты обещана Роббу. Моему брату. Он хороший человек. Он... он будет тебя любить. — Возможно, — согласилась она, и в ее голосе прозвучала бесконечная усталость. — Но это будет любовь долга. Любовь уважения. А я... — она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними до одного лишь шага, — я хочу другой любви. Безумной. Неправильной. Такой, от которой перехватывает дыхание и сжимается сердце. Такой, ради которой стоит рискнуть всем. — У нас не может быть этой любви! — вырвалось у него, и в его голосе прозвучала отчаянная ярость, направленная не на нее, а на несправедливость мира. — У нас нет будущего! Через несколько недель я уеду на Стену, а ты останешься здесь, женой Правителя Севера! Что мы можем предложить друг другу? Тайные встречи? Украденные поцелуи в темноте? Это все, что у нас будет! — А разве этого мало? — ее голос дрожал. — Разве эти мгновения не стоят больше, чем целая жизнь, прожитая по чужим правилам? Джон, я смотрю на тебя и вижу не бастарда, не младшего брата Робба. Я вижу человека, который понимает меня без слов. Который видит бурю в моей душе и не бежит от нее. Который сам несет в себе такую же боль. Разве это не чудо? Разве такая встреча не дороже всех титулов и замков? — Это не чудо, Лилит, это проклятие! — он провел рукой по лицу, и в его жесте была такая беспомощность, что у нее заныло сердце. — Потому что я не могу быть с тобой. Я не могу дать тебе ничего, кроме боли. Каждая наша встреча — это еще один гвоздь в гроб нашей чести. В мою честь. В честь моего брата. — А что насчет моей чести? — прошептала она, делая последний шаг, чтобы оказаться так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. — Что насчет того, чего хочу я? Разве мое сердце не имеет права голоса? Или для мира оно не важно, потому что оно принадлежит женщине? Джон смотрел на нее, и его темные глаза были полны такой муки, такой борьбы, что она почувствовала головокружение. Он поднял руку, как тогда, и снова коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки. На этот раз его прикосновение было не мимолетным, а твердым, почти дерзким. — Ты заслуживаешь всего, Лилит, — его голос был хриплым шепотом. — Всего самого лучшего. Королевств, сокровищ, верности... любви настоящего мужчины. Не того, чье имя — позор. Не того, кто обречен на вечный холод. — Ты для меня настоящий, — она положила свою руку поверх его, прижимая его ладонь к своей щеке. Ее кожа горела от его прикосновения. — С того самого дня, как я увидела тебя здесь. Ты был единственным, кто посмотрел на меня и увидел не титул, не имя, не политический актив. Ты увидел меня. И я... я вижу тебя, Джон Сноу. Не бастарда. Не брата Робба. Тебя. Его дыхание перехватило. Он стоял, не в силах пошевелиться, его рука дрожала под ее пальцами. Борьба в его глазах достигла пика. Он боролся с годами вбитой в него честью, с долгом перед семьей, с жестокой реальностью их положений. — Мы не можем, — прошептал он, но это уже было не сопротивление, а мольба. Мольба о силе, которой у него не было. — Мы уже не можем не делать этого, — ответила Лилит. И она потянула его за собой. Это был не стремительный порыв, а медленное, почти торжественное движение. Их лица приближались друг к другу, и мир вокруг сузился до лунного света в ее волосах, до темной глубины его глаз, до учащенно бьющегося сердца, которое стучало где-то в горле. Она чувствовала его теплое дыхание на своих губах, вдыхала его запах — кожу, холодный воздух, что-то неуловимо мужское и дикое, как сам Север. Их губы встретились. Первый поцелуй был нежным, почти робким. Легкое, вопросительное прикосновение. Испытание. Взрыв осознания того, что фантазия стала реальностью. Лилит почувствовала, как по ее телу разливается волна тепла, сжимая живот и заставляя ноги подкашиваться. Его губы были мягче, чем она ожидала, но в них была скрытая сила, сдержанная ярость, которую она всегда в нем чувствовала. Он оторвался на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза, как бы ища подтверждения, разрешения. В ответ она сама притянула его к себе, и на этот раз поцелуй стал глубже, увереннее. В нем была вся тоска прошедших недель, все невысказанные слова, вся боль предстоящей разлуки. Это был поцелуй-прощание и поцелуй-приветствие одновременно. Поцелуй, который отрицал все правила, все условности, все долги. Джон обнял ее, его сильные руки прижали ее к себе, и она почувствовала каждую мышцу его спины под грубой тканью куртки. Она вцепилась пальцами в его плечи, прижимаясь к нему, пытаясь стереть ту невидимую преграду, что все еще стояла между ними. В этом поцелуе не было ни принцессы, ни бастарда. Были только он и она, два одиноких сердца, нашедших друг друга в ледяной пустоте своего предназначения. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, они продолжали стоять, прижавшись лбами друг к другу. Их дыхание сплеталось в облачках пара на морозном воздухе. — Теперь ты понимаешь? — прошептала Лилит, ее голос был хриплым от эмоций. — Теперь ты видишь, почему мы не могли продолжать просто разговаривать? Джон закрыл глаза, его лицо исказилось от боли и блаженства. — Я вижу, — его голос был прерывистым. — Боги, я вижу. И это уничтожает меня. Потому что теперь я знаю, что теряю. Теперь я знаю, каково это — целовать тебя. И мне придется жить с этим воспоминанием до конца своих дней. — У нас есть этот месяц, — она прошептала, касаясь губами уголка его рта. — У нас есть эти ночи. Эти мгновения. Мы не можем изменить нашу судьбу, Джон. Но мы можем украсть у нее это время. Для себя. Он смотрел на нее, и в его глазах она наконец увидела не борьбу, а принятие. Принятие этой кражи. Принятие этой боли. Принятие этой запретной, безумной радости. — Тогда украдем, — прошептал он в ответ и снова поцеловал ее, и в этом поцелуе была уже не робость, а отчаянная, всепоглощающая страсть обреченных, решивших ухватиться за последний луч света перед неминуемой тьмой. И под холодным, равнодушным взглядом лунного света и древних богов, вмороженных в дерево, они продолжали целоваться, забыв о времени, о долге, о Стене, о всем мире, что лежал за пределами их объятий.