Часть 18

Попав в Россию, мне пришлось подписать договор, по которому я стала призванной на срочную службу в звании лейтенанта. Звание, как оказалось, мне присвоили после беспорядков в БПО, а заработная плата оказалась едва ли больше чем у нашей домработницы… Договор был составлен на английском. На нём же все разговаривали со мной, хоть у русских с английской речью было не меньше проблем, чем у меня — с корейской. На следующий день, ранним утром, мне выдали форму и посадили на самолёт с солдатами, которых до сих пор я не видела. Самолёт был скорее похож на грузовой, чем на пассажирский. Мы летели уже час, когда мне надоело пребывание в своих мыслях, и я прислушалась к речи солдат. Настраиваться на русский язык было тяжелее, потому что в живой беседе я слышала его в последний раз в детстве. Конечно, я смотрела пару телешоу на русском, в основном юмористических, но и это было давно — ещё во время учёбы в Кембридже… — Я так понял, эта атомная сучка хороша в ближнем бою. Типа изворотливая, не даёт себя ударить. — Да ну? Тогда посмотрим, как она справится с объектом двенадцать! С его скоростью увернуться не выйдет. — А ещё я слышал… Эти большие детки явно думали, что я не понимаю их речи. — Мало ли что ты там слышал! Она вообще не из этих, скорее всего… Я снова перестала слушать, считая, что это глупо. Через минут пять один из этих гениев бросил мне в лицо металлическую фляжку для воды, которую я рефлекторно поймала у самого носа. Один из них стал тараторить что-то вроде «сорри», проговаривая русскую «Р» так выразительно, что меня это даже позабавило. — Она же меня не…того? Я сохраняла спокойное выражение лица, но позволила руке превратиться, чтобы раздавить фляжку, проткнув её стенки когтями. Затем я провела поперёк своего горла когтем, оставляя порез, который тут же зарастал на глазах русских солдат. Из другой части самолёта вошёл русский полковник и отдал приказ готовиться к посадке. Мы пристегнулись прежде, чем угол полёта изменился. Выходя из самолёта, я заметила ещё один, заходящий на посадку. Этот самолёт был значительно меньше. Когда он сел, наружу вышли порядка двадцати солдат, а следом за ними Вонхо. На нём тоже была форма лейтенанта, что меня позабавило, ведь мне всегда казалось, что он намного выше меня во всём. А теперь у нас общее звание. Нам провели инструктаж, прежде чем впустить на нижние уровни базы — шестой и седьмой, где располагались жилые помещения и камеры, в которых содержались дети. Встреча с детьми была запланирована на вечер, а сейчас мы могли прогуляться по жилому третьему этажу и расположиться в комнатах. Моя комната выглядела чем-то средним между комнатой в общежитии и больничной палатой: белые стены, кровать с тёмно-синим покрывалом, рабочий стол с выдвижной тумбой и ноутбук на нём, а также маленький шкаф в углу. Интерьер завершала светящаяся панель на стене, которая, видимо, заменяла здесь окно. Комната Вонхо была напротив и, судя по открывшемуся через дверной проём виду, не отличалась от моей. Бросив рюкзак в угол, я закрыла двери на ключ и вернулась к лифту, чтобы подняться на этаж для служащих. В лифте мне пришлось подтвердить разрешение на перемещение выше ключ-картой и восьмизначным кодом, который я произнесла вслух, чтобы система распознала мой голос. Код менялся каждые пятнадцать минут и присылался на специальное устройство, которое мне выдали на входе. Как мне показалось, это слишком сложная защита для детей, но это не моё дело. Мне нужно было подняться на два этажа, но на следующем этаже в лифт вошёл высокий парень со стопкой папок. Его волосы были чёрными, и этот факт, вероятно, замедлил нахождение в памяти нужного лица. Точно, нежно розовые волосы… — Ты Хён… Хёнвон? Он повернулся ко мне после того, как нажал кнопку, и заговорил с сильным азиатским акцентом: — Да, мэм, Че Хёнвон, я системный администратор. У вас проблемы с сетью? Папки полетели на пол лифта, прежде чем он остановился. Я прижала его к стене, и он задрожал. — Ты жив! Чёрт тебя дери, ты абсолютно… Абсолютно жив! — Я… Я знаю вас? Извините… Я не помню. Тут в дверях появился Майор Филатов с переводчиком, и я выпрямилась, чтобы отдать честь. Он говорил по-русски, а переводчик тут же повторял всё на английском. — Вольно, лейтенант. Прошу в мой кабинет. За вашим приятелем я тоже отправил служащего, можете не волноваться: вы оба получите все разъяснения. Следующий час я провела в молчании. Вонхо хватало самообладания чтобы задавать вопросы, но не мне. Значительная часть моего мировоззрения, мои решения в БПО, моя злость и вина — всё развалилось. Начиная с двоих моих сокурсников, одного из которых я убила собственноручно: они ожидали нас в кабинете майора. Я считала, что Бюро решает вопросы, которых никто не в праве решать. Как минимум лишая одарённых конституционного права на жизнь, как максимум — играя в Бога, решающего кому и как разрешено существовать. Но одарённые просто так не умирают. Даже если вырвать сердце, но сохранить мозг (или достаточно большую его часть), одарённый восстановится полностью. Это некий последний выброс сил на регенерацию. Но, восстановившись, человек перестаёт быть одарённым и теряет память. Однако, это не должно быть самоубийство — в этом случае одарённый просто умирает. Как и в том, если после убийства уничтожить тело — сжечь или разрезать на мелкие кусочки. Смысл дуэлей между одарёнными в том, что один получает признание и живёт дальше в предназначенной ему роли, а другой, кому жизнь одарённого оказалась не настолько «к лицу», получает чистый лист и новую жизнь. Возможно, это даже лучше, чем просто позволить одарённому жить. Заложенный природой второй шанс. К сожалению, или к счастью, но нам — «существам-перевёртышам», как нас обозвали при бойне в последний день БПО, этот второй шанс недоступен. Мы просто восстанавливаемся и продолжаем жить как одарённые. Это и нужно от нас, потому что дети одарённых не имеют способности восстанавливаться после смерти. Но вполне сумели «убить» Мартишу и Гектора. Также они не поддаются программированию, что лучше для них, но не для начальства местного Центра Подготовки. Технически мы с Вонхо — последние одарённые на Земле… И на нас возлагают большие надежды. Как только нас отпустили, я ушла и закрылась в своей комнате. Вонхо постучался минут через десять. — Лэс! Ты… Ты в порядке? — Не твоё дело. Лучше пообщайтесь с Хёнвоном, лейтенант Шин! — Хёнвон… Он тоже здесь? Я закатила глаза, но всё же открыла дверь. Вонхо сбросил лейтенантскую куртку и теперь стоял передо мной в чёрной футболке, которая обтягивала его грудь и позволяла рассмотреть руки. Трудно было обгонять мысли о том, что он умеет делать этими руками с моим телом… Внизу живота тут же стало горячо. «Чёрт… Нужно быстро закончить этот разговор!» — Уровнем выше. Он местный сисадмин. Разумеется, ничего не помнит. — Вонхо смотрел на меня несколько секунд, после чего шагнул вперёд и заключил меня в свои объятья. Мысли тут же раздвоились: обнять его в ответ или прогнать? Проиграв почти пятнадцать секунд, я оттолкнула его. «Должно быть, он чувствует себя сейчас также, как и я… Но что я могу сделать? Мне слишком больно…» — Лэс, я должен кое-что объяснить… Я совершил большую ошибку, но я могу исправить… Он осёкся, когда я рассмеялась. — Если ты о той встрече в больнице, когда ты пытался меня запрограммировать, то не волнуйся: я не в обиде. — Пытался? Он шагнул ближе, но теперь я сделала шаг назад. — «В конце концов ты решишь, что я никогда тебя не любил…» — так ты сказал. Но это не те выводы, которые я сделала. Нет, я считаю, что ты ставишь свои тупые выводы выше того, чего хочу я. Ты считаешь, что лучше знаешь — как будет лучше для меня. А я считаю, что ты — просто самодовольный кусок дерьма! — Самодовольный, да? Я не стану извиняться за то, что хотел для тебя лучшего. И не стану пытаться переломить твой гнев милым поведением. — Он вошёл в мою комнату и закрыл дверь. — Ты забыла с кем имеешь дело? Хотела, чтобы это существо осталось рядом с тобой? Он обернулся частично, позволив коже стать серой, а когтям — удлинниться. И я почувствовала тот аромат… Тот самый, что я не могла понять ночью в загородном доме. Он частично превратился и… Он возбуждён. Моя догадка была почти верной! — Я хотел быть с тобой. Но ты, как ребёнок, упускала из внимания всё остальное… Хосок шагнул ко мне, явно намереваясь сделать со мной что-то, известное только ему, но в этот момент в дверь постучали. Я услышала незнакомый голос, а затем переводчика. — Мэм, вас зовут на уровень шесть. Настало время вашей встречи с воспитанниками Центра. Вонхо смерил дверь ненавидящим взглядом и снова приобрёл свой обычный вид. Обернувшись на выходе из моей комнаты, он взглядом дал понять, что наш разговор ещё не окончен. На уровне семь были не только камеры, но и тренировочные залы, что не могло не радовать. Нас провели к первой камере, внутри которой сидела девочка примерно тринадцати лет. Её пальцы искрили, и так я поняла, что это — объект тридцать два. Увидев нас, она заметалась по камере, так что мы тут же отошли. Нам дали осмотреть все камеры. Некоторые из детей спали, другие забились в угол и при встрече начинали биться в истериках, пытаясь выбраться из камер. У всех были эти чёрные провалы в глазах, что не могло не пугать… После прогулки была назначена первая дуэль, чтобы доказать нашу с Вонхо профпригодность. Нас развели в разные тренировочные залы. Через несколько минут в мой зал внесли объект тридцать два. Она была без сознания ещё с минуту, а затем очнулась. Чтобы избежать рисков, я сразу обернулась монстром и встала на ногах покрепче. Бой занял минут десять, после чего объект тридцать два вынесли из зала без сознания, но уже по другой причине, а я тут же поднялась на жилой уровень. Пытаясь отогнать мысли об информации, которую получила сегодня, я легла на пол и принялась отжиматься. Обычно, после тысячи отжиманий я легко засыпала без лишних мыслей. Один, два, три… На восьмой сотне в дверь постучали, но стучавший не стал ждать разрешения и тут же вошёл. Я не стала оборачиваться, потому что это мог быть только один человек. — Тебя что-то беспокоит? Я не стала отвечать, предпочитая выгнать беспокойство потом, а не разговорами. — Ладно, я понимаю: я не заслужил твоего ответа. — Ну вот зачем ты это начинаешь? — Я поднялась на ноги, и теперь смотрела прямо на него. — Опять! В этот раз ты сказал, что не станешь вести себя мило, чтобы изменить моё отношение. И вот мы здесь! Почему ты постоянно говоришь такие вещи и потом делаешь всё совершенно наоборот?! Ты не меняешь своих решений, я ни разу не видела, чтобы ты уступил своим партнёрам по бизнесу или не сделал чего-то, о чём заявлял. Так почему со мной… Почему ты не можешь проявить хоть немного стабильности? — С каждым словом я говорила всё тише, хотя начинала почти с крика. — Мне и так трудно тебя ненавидеть… — С такой историей достижений ты, вроде бы, должна быть сообразительнее, Лэс. Ты же всё знаешь… Мои решения меняются только в твоём присутствии. — Он присел на край моей кровати, а я прислонилась к противоположной стене. — Смешно подумать: два года паузы, но тебя по-прежнему задевает то, что я сказал. Но это даже не самое худшее… Он сделал паузу, прикусив губу в каких-то размышлениях. И, Боже, мне тоже захотелось кусать его губы! «Глупый Вонхо, очень глупый! Не стоит так делать.» Он прикрыл ладонью лицо. Меня учили, что обычно это значит, что собеседник стыдится того, что собирается сказать или сделать. Я почти заставила себя его остановить… — Вроде бы меня не должно беспокоить то, чего ты не сказала… Но иногда я не могу перестать об этом думать. Кажется, ты всегда была крепче, чем я. Мне стало неловко, потому что я действительно не сказала ему, что люблю. Не сказала, потому что не представилось случая, но с того дня, когда я призналась в этом себе, ничего не изменилось. А сейчас… Это был не тот момент, когда можно в таком признаться. Стараясь не думать о его губах, руках, лишнем расстоянии между телами, я отвернулась и попыталась придать голосу спокойный тон. — Вероятно, моё сомнительное очарование и в этот раз сыграло свою роль: ты собирался сказать о чём-то важном, а мы в итоге говорим о тебе и мне. — Ты… Да, ты права. Но это и о нас тоже. Ты внимательно читала договор, который подписала? — Он дождался кивка от меня, и продолжил. — Там почти нет условий, которые могут нас ограничить. Завершим задание — и мы свободны. Имеем право не соглашаться на продление службы в России… — Вонхо посмотрел на меня и сёкся. — По глазам вижу, что у тебя на этот счёт другие планы. — Ты прав, я думала остаться здесь, чтобы помочь в обучении детей. Они не адаптированы к нормальной среде, а вместо имён у них номера позиций в рейтинге… — Я закатила глаза. — Думаю, у меня хватит упорства, чтобы изменить местные правила. И я готова взять на себя ответственность за их адаптацию… — Тебе есть до них дело? — Он встал и начал ходить по комнате. — Да, есть. Также, как тебе было дело до меня, а твоему наставнику — до тебя. Я не уверена, что кто-то кроме меня станет помогать им. Я думаю, что ты блокируешь это, но и тебе они не безразличны. Он закусил губу снова, и я прикрыла глаза, чтобы этого не видеть. — Мне безразличны абсолютно все! Кроме тебя и меня, каждая жизнь и каждая проблема — просто пыль под ногами. Это не наше дело, это даже не наша страна! А эти дети — даже не одарённые. И раз уж мы взялись делать предположения: думаю, ты и сама понимаешь, что это уже не наша история. Так что — нет, я не стану делать что-то ещё кроме того, что местные не могут сделать сами, а тем более привязываться к этим детям. Я не стану даже оборачиваться, если они будут гореть, когда я выйду из этого здания вместе с тобой. Я остановила его и толкнула обратно на кровать: — К списку безразличных тебе жизней можешь теперь добавить и мою: ты легко оставил меня два года назад, а теперь я останусь здесь без тебя, раз ты так хочешь уйти! — Это такая месть? За то, что я оставил тебя тогда, когда не имел права быть рядом, теперь ты отказываешься от меня? — Я не мщу тебе, Вонхо, — закатила глаза я. — И с чего ты взял, что не мог быть рядом?! — До сих пор не поняла? Тебе было шестнадцать! О тебе писали все газеты, ты не могла стать очередным поводом для тупых насмешек прессы, я не мог такого допустить! Сейчас ты — взрослая женщина и имеешь право решать за себя сама, а тогда… Что бы ни было между нами, они решили бы, что я запудрил тебе мозги, чтобы уложить в постель! — Вонхо крепко сжал кулаки и отвернулся, явно борясь с нахлынувшим гневом от моего непонимания. Я снова прислонилась к стене. С минуту мы молчали. Несколько часов назад, мой старый мир стал осыпаться, как песочный замок. А мне казалось, что уж о той жизни я знала всё! Теперь и Вонхо отобрал у меня кинжал, которым мне многие месяцы удавалось снова и снова убивать желание найти его, увидеть, коснуться… Мне хотелось продолжать винить его, не прощать за это, не понимать причин. Но, видимо, у самообмана тоже есть срок годности. Зажмурившись, я всё же призналась честно: — Я думала об этом. Поэтому не приходила к тебе… Ещё я думала, что ты просто мудак, а иногда придумывала план, как появлюсь на твоём пороге в костюме медсестры или доминантки… И заставлю пожалеть о том, как ты выбросил меня из своей жизни. — Я увидела, как он сглотнул, вероятно, представив меня в костюме. — Но в итоге мы всё равно здесь. Я в своей комнате, а ты сейчас уйдёшь в свою. Сладких снов, лейтенант Шин! Я открыла дверь и ждала почти минуту, чтобы он ушёл. Захлопнув дверь и повернув в замке ключ, я снова принялась отжиматься, но нахлынувший адреналин не позволил мне уснуть. Я пробовала другие упражнения, медитацию, затем разобрала вещи, нашла какие-то видео на ноутбуке, но это оказалось чьё-то русское порно. Потом пробовала просто лежать, пока не усну… В пять утра по местному времени я сдалась и пошла в душ. На входе мне встретился Вонхо: с мокрыми волосами и в майке, надетой на мокрое тело… Он смотрел на меня так внимательно, что я не сумела заставить себя сдвинуться, пока он сам не прошёл мимо. Сердце успокоилось только под холодными струями душа, а пульсация внизу живота всё не утихала. Похоже, моему телу было плевать на неразрешимые разногласия между мной и тем, кого оно хочет… Несмотря на нечеловечное отношение к подопечным, у русских работало это негласное правило: парни не бьют девушек. Поэтому парни доставались Вонхо, а мне — девочки. У большинства из них были низкие места в рейтинге, но девочек было в два раза больше, чем парней. Мне дали в этот день шестерых девочек, а Вонхо — только четверых парней. Ему дали ещё какое-то задание, в подробности которого меня не посвятили, так что я не видела его до ужина. За ужином к нам присоединились двенадцать ребят, которых мы с Вонхо до этого «излечили». В столовой было много места, но почему-то все они оказались рядом со мной. Мне хотелось найти с ними контакт, чтобы наше сотрудничество не окончилось, как в БПО с моими сокурсниками. Но я задумалась о том, что накануне сказал Вонхо: привязываться к ним не стоит. «Может, у нас не получится спасти их всех, или мне не позволят остаться… В любом случае, пока им лучше оставаться под номерами, а мне — не общаться с ними,» — так я думала, заставляя себя не поднимать взгляд от подноса с едой. Я встретила Вонхо у входа в его комнату за пару минут до отбоя, сидящим на корточках спиной к двери. Его взгляд был таким усталым, что мне захотелось как-то его ободрить, хоть мы и были в конфликте. Но сказать что-то доброе или забавное было равносильно проигрышу… Поэтому я просто пнула его в ногу, заставив потерять равновесие и упасть на пол задом. Спустя секунду мой зад тоже коснулся пола в результате пары движений вышедшего из ступора Вонхо. Пытаясь встать, я была схвачена и перевёрнута. Завязалась борьба, и я пыталась отбиваться, но Вонхо внезапно спустился руками к нижним рёбрам и начал меня щекотать. Я стала изгибаться и издавать звуки между диким смехом и предсмертными стонами. В конце концов, воздуха стало совсем не хватать для вдоха, потому что из-за рук Вонхо я оказалась не властна над своим телом. Едва соображая, я с трудом сумела похлопать ладонью по полу, что означало следующее: впервые с тех пор как мне исполнилось восемь, я сдаюсь. Он расслабил руки, но продолжил висеть надо мной, держа их на моей талии. — Ты сбиваешься с дыхания и теряешь контроль от моих прикосновений. Я и забыл, как это приятно… — Он коварно улыбался, а я отвела взгляд, чтобы этого не видеть. — Смотрите-ка, оно живое! Ещё и разговаривает… Он резко наклонился и сильно укусил моё плечо. Взвизгнув, я отметила, что это было больше волнительно, чем больно. Вонхо поднялся на ноги и протянул мне руку, затем подняв и меня. — Не пытайся шутить, когда ещё злишься. Это у тебя получается неестественно. Я подняла бровь, а он усмехнулся: — Очевидно, что ты скрываешь злость не от меня, а от самой себя, но ты точно злишься. И точно на меня. — Да с чего ты взял? — я закатила глаза я. Он, наконец, отпустил мою руку и теперь смотрел на свою так, словно увидел в ней что-то новое… — Я знаю два вида твоей злости… Когда злишься, ты молчишь. Даже дышишь в моём присутствии осторожно, словно хочешь вычеркнуть себя из реальности, в которой есть я. Но потом ты начинаешь говорить что-то, и иногда это ещё хуже. Ты делаешь вид, что всё вернулось на свои места, но почему-то перестаёшь называть моё имя… Это как особый вид грубости: когда ты зовёшь по имени кого угодно, но не меня… Имя — это личное. Я помню каждую интонацию, с которой ты называла моё имя. Он сделал шаг и оказался всего в паре сантиметров от меня. Я вспомнила лишь одну интонацию, глядя на его приблизившуюся шею, и меня это только смутило. Он наклонился и шепнул мне на ухо. — Каждую. И я знаю, что ты поняла — о чём я… Вонхо обернулся и ушёл, а мне только и оставалось, что войти в комнату и опуститься на пол с дико бьющимся в рёбра сердцем. «Боже… Однажды, после подобного разговора я убью его… Или сделаю что-нибудь очень неприятное!» В эту ночь мне удалось уснуть несколько раз, по пять — десять минут, а проснувшись окончательно в четыре утра, я чувствовала себя ещё более усталой, чем прежде. Не совсем понимая, что делаю, я вышла из своей комнаты и зашла к Вонхо, чья комната даже не была закрыта. Он перевернулся и застонал. — …Лэс, послушай… Будь моей женой!