Часть 7. Ищу тебя в каждом прохожем.

      «В связи с переходом на новое место работы, наш преподаватель Гаспе Бергман завершает свою деятельность здесь. Желаем ему творческих и профессиональных успехов!»       Слова были обыденными, но содержали в себе всю вселенскую боль для Квазара. Они не несли в себе ни капли того драматизма, который обрушился на Квазара, читавшего их, стоя в тесной, пропахшей гримом и пылью гримерке.       Мир, только-только начавший обретать подобие хрупких, болезненных контуров, вновь рассыпался. Не на осколки, а на мелкую, колючую пыль, что забивает легкие и глаза, не оставляя возможности ни дышать, ни видеть. Звуки, как беззаботный смех Пьера, скрип двери, доносящийся из зала голос Крона, не умолкли, но отдалились, как будто кто-то вывернул регулятор громкости всей его жизни на минимум. Внутри же воцарилась абсолютная, вакуумная тишина. Тишина ледяной пустоты, в которой пульсировала лишь одна мысль, одно осознание, перечеркивающее все: он уходит. Последний мост, перекинутый от его убогой, серой реальности к сияющему, пусть и иллюзорному, миру Гаспе, рушился. Исчезала не работа, не лекции, исчезала сама возможность существования в том же пространстве, дышать тем же воздухом, быть, пусть и невидимой, неосязаемой, но тенью, следующей за своим владельцем. Без этого все, и театр, и попытки взять себя в руки, даже странное, успокаивающее молчание Дионисия, теряло смысл, превращалось в бессмысленную суету, в игру, лишенную зрителя. Пропал смысл не жить, а существовать.       Лучше бы он просто умер.       Тело, словно обретя собственную, отдельную от разума волю, начало действовать. Оно поднялось со стула, нащупало в кармане пальто холодную, отполированную пальцами металлическую рукоять складного ножа. Он не покупал его для этого. Нет. Он купил его неделю назад, в порыве странного, почти детского желания обладать чем-то твердым, реальным, что могло бы стать точкой опоры в расползающемся мире. Нож был амулетом, талисманом, доказательством того, что он еще может что-то держать, чем-то владеть, хоть как-то влиять на материю. Его тяжесть в кармане отдавалась в ладони слабым, едва ощутимым эхом контроля. Он вышел из театра, не прощаясь, не замечая окликов. Город встретил его промозглым ветром, несущим на своих крыльях запах прелых листьев и первого зимнего холода. Автобус, улицы, люди проплывали за окном его сознания, как декорации в плохо срежиссированном спектакле. Он был лишь пассажиром в собственном теле, которое неуклонно везло его к месту казни. К воротам колледжа.       Он занял свою привычную позицию: в тени раскидистого куста сирени, чьи голые, мокрые от дождя ветви напоминали скрюченные пальцы скелета. Отсюда, как из ложи в театре, открывался вид на черный ход. Он знал каждую трещинку на асфальте, каждый отслоившийся кусок штукатурки на стене. Это место было его святилищем, его наблюдательным пунктом, с которого он годами изучал повадки своего божества. И сегодня здесь должна была состояться последняя служба.       Ожидание не было не мучительным, а скорее каменно-спокойным, парализующим, и растянулось, наполняя время свинцовой тяжестью. Он не думал о последствиях, не строил планов. Мысли, словно испуганные тараканы, метались по углам сознания, выхватывая обрывки.       «Он использует всех и выбросит...» - шипел голос Мадлена.       «Не ходи. Это начало конца...» - эхом отзывалось предупреждение Дионисия, призрака из его же возможного будущего.       Но что такое конец для того, кто никогда по-настоящему и не жил? Конец - лишь прекращение имитации. Освобождение. Если бы все это говорилось человеку, которому было, что терять, то разговор был бы совершенно другим.       Дверь открылась с тихим скрипом, и он вышел. Гаспе. Не лектор с кафедры, не актер на сцене, а просто человек в помятой клетчатой рубашке, с потертым кожаным портфелем, из которого торчали какие-то бумаги. На его лице застыла легкая, почти невесомая улыбка. Улыбка облегчения. Улыбка человека, сбросившего оковы. Для Квазара эта улыбка была ударом по лицу. Она была доказательством всего, что говорил Мадлен. Он был счастлив уйти. Счастлив оставить все это, как и Квазара, позади. Если Квазар значил для него хоть что-то.       Конечно, не значил.       Ничего, ровным счетом ничего, абсолютно и совсем ничего! Это пыль, которая вьется в воздухе и зависит от движений тех, рядом с кем она лежит или кружится. Но для самого человека она не несет ни пользы, ни вреда, разве что может раздражать, если ее становится видно.       Квазар шагнул из своего укрытия, перегородив путь. Тень материализовалась.       - Гаспе.       Тот вздрогнул, отпрянул, и стандартная улыбка на его лице растаяла, как иней на стекле. Ее сменила гримаса раздражения, усталой досады.       - Квазар? Что ты здесь делаешь? - в его голосе прозвучало неподдельное удивление, словно он увидел ожившую статую или призрака, явившегося среди бела дня.       - Ты уходишь, - произнес парень, и его собственный голос показался ему чужим, доносящимся из-под земли. В нем не было ни вопроса, ни упрека, лишь констатация неотвратимого факта, приговора, вынесенного самой вселенной.       Гаспе вздохнул, поправил очки, жест, который Квазар изучил до мельчайших деталей, знал, в какой момент и с какой интонацией он обычно его совершает. Сейчас это было механическое, нервное движение. Гаспе был явно напряжен и утомлен присутствием этого ученика и был бы рад поскорее избавиться от этой головной боли.       - Да, - ответил он, и в его тоне зазвучали обертоны оправдания, которые Квазар ненавидел больше всего. - Поступило очень выгодное предложение. Из другого города. Карьерный рост, ты понимаешь. Нормальный человек на моем месте...       - А студенты? - перебил его Квазар, и голос его впервые дрогнул, выдавив из себя эти слова. - А твоя работа? А... - он запнулся, чувствуя, как в горле встает горячий, колючий ком. - А твой… наш театр? Тот самый, ради которого ты, по словам Мадлена, «продал душу»?       - С чего ты... Откуда ты знаешь о Мадлене? - прошептал он, и его голос сорвался на высокой, почти истерической ноте. Имя брата, произнесенное вслух, подействовало на Гаспе как удар тока. Его лицо исказилось. Легкое раздражение сменилось холодным, пронизывающим страхом. Он оглянулся по сторонам, на пустынную, освещенную тусклыми фонарями улицу, словно ища свидетелей или помощи.       - Он мне все рассказал, - тихо, почти ласково сказал Квазар, и в его словах звенела странная, извращенная торжественность вперемешку с его больной театральностью, подпитанной обсессией. - Все. Как ты использовал людей в театре. Как ты бросил родителей. Как ты заставлял всех верить в то, чего нет. Ты ведь великий мистификатор. И теперь ты мистифицируешь свой уход, прикрываясь карьерным ростом. Знаешь…       Квазар вытащил пустую руку из кармана и поднес на секунду к подбородку, навязчиво показывая размышление и акт глубокого вспоминания.       - «Ищу тебя в каждом прохожем и в каждой черте лица,       Но не напрасно сердце бьется, как в силках капкана зверь.       Я буду ждать, я буду верить, нет ведь боли без конца.       И руки вновь…» черт, забыл, как же там было дальше… - Квазар многозначительно улыбнулся, склонив голову набок, и сверкнул своими абсолютно безумными глазами. Он было безумно горд тем, что смог найти этот старый стих, написанный Гаспе еще в театральные годы, и ждал взрыва.       Подпалил фитилек.       Гаспе побледнел так, что его лицо на мгновение стало похоже на бледную, треснувшую прямо посередине маску. Он смотрел на Квазара не как на навязчивого студента, а как на порождение какого-то кошмара, на воплощение всех самых темных тайн, которые он так тщательно пытался похоронить, но, увы и ах…       - Ты... ты общался с ним? - он произнес это с таким леденящим душу изумлением, что Квазар понял, Мадлен не солгал ни в едином слове. Разрыв был тотальным. И то, что его призраки, его прошлое и его настоящее, встретились и вступили в сговор, было для Гаспе хуже любой физической угрозы.       - Он сказал, что ты всех используешь и выбрасываешь, - продолжал Квазар, и его слова лились, как ядовитая лава. - Как старую, ненужную вещь. И теперь ты выбрасываешь нас. Меня. Потому что я стал не нужен. Потому что я знаю слишком много. Если ты вообще обращал внимание на очередного подхалима.       Гаспе покраснел от гнева и страха.       - Да что ты вообще несешь?! - крик Гаспе прозвучал резко и громко, разрывая предвечернюю тишину. В нем была не только злость, но и животный, панический ужас. – Какие стихи? Кто ты такой, чтобы следить за мной? Рыться в моей жизни, в моей семье?! Ты больной! Ты просто больной человек, если вообще человек!       Слово «больной» повисло в воздухе, раскаленное и острое.       Оно вонзилось в Квазара не как оскорбление, а как диагноз, как клеймо, как окончательный приговор. И в этот миг что-то в нем надломилось, перегрелось и лопнуло. Рука в кармане сама сжала рукоять ножа. Он не думал об этом. Он просто ощутил холод металла, его твердую, неумолимую реальность. И он выхватил его.       Лезвие блеснуло в желтом свете фонаря, короткая, тупая вспышка. Он не направил его на Гаспе. Он просто держал его в своей дрожащей, белой от напряжения руке, как держат свечу на отпевании. Это был не жест агрессии, а жест отчаяния, последний, жалкий аргумент в споре с мирозданием.       - Твою… Стой. Положи это, - тихо, но с железной командной интонацией сказал Гаспе. Его глаза были прикованы к лезвию, полные чистого, нефильтрованного ужаса. - Квазар, немедленно убери нож. Ты что, совсем спятил? Одумайся! – на этом моменте он всплеснул руками и выглядел совершенно напуганным. Занятное зрелище. Именно такого рода эмоции не хватало для личного архива воспоминаний Квазара, чтобы завершить чудесную картину образа его героя. Главного героя.       - Я просто хочу, чтобы ты остался! Чтобы ты понял! Без тебя я... я просто перестану существовать! Я рассыплюсь! Ты… единственное, что меня держит.       Он не успел договорить. Резкий, утробный звук тормозов, два оглушительных, нетерпеливых сигнала. К обочине, визжа шинами, притормозила полицейская машина. Двери распахнулись, и двое офицеров в синей форме, молодых, с обветренными, бесстрастными лицами, выпрыгнули на асфальт. Мир, который Квазар на время сумел отодвинуть, сузить до размеров их с Гаспе трагифарса, вернулся с карающей, бюрократической жестокостью. Чей-то испуганный взгляд из окна колледжа, чей-то вовремя набранный номер, все сработало с бездушной эффективностью часового механизма.       - Брось оружие! Руки за голову! На колени! - прозвучали отрывистые, лишенные всякой эмоций команды.       Нож с глухим, жалобным стуком упал на мокрый асфальт. Квазар стоял, не двигаясь, глядя на Гаспе пустым, выцветшим взглядом. Тот, бледный как смерть, с искаженным гримасой страха лицом, поднял руки, демонстрируя свою безобидность, свою принадлежность к миру нормальных, законопослушных людей.       Все произошло с калейдоскопической быстротой. Его грубо скрутили, прижали к холодному, мокрому капоту машины, обыскали. Шершавые руки пробежали по его карманам, по спине, по ногам. Где-то рядом стоял Гаспе и что-то глухо, захлебываясь, объяснял офицерам. Потом их обоих, почти не сопротивляющихся, погрузили в салон. Дверца захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Квазар сидел, прижавшись лицом к холодному стеклу, и смотрел на уплывающие, размытые дождем огни города. Внутри не было ни страха, ни стыда, ни даже отчаяния. Была лишь знакомая, почти уютная пустота. Он достиг дна. И на дне этом было холодно, темно и спокойно.       В участке их развели по разным кабинетам. Допрос Квазара был коротким и монотонным. Он сидел на жестком стуле, под ярким, слепящим светом лампы, и смотрел куда-то в пространство перед собой, где танцевали пылинки. Уставший, с синяками под глазами следователь задавал вопросы, печатая на старой, потрескивающей клавиатуре.       «Ваши фамилия, имя, отчество.»       «Причина нахождения у здания колледжа.»       «Цель, с которой вы носили с собой холодное оружие.»       Квазар отвечал односложно, механически.       «Да, ждал.» «Хотел поговорить.» «Не хотел причинять вред.»       Его слова повисали в воздухе и тут же тонули в равнодушии протокола. Он был для них не трагедией, не загадкой, просто инцидентом. Еще одним сумасшедшим, испортившим отчетность. Ему зачитали права, составили бумаги. Он подписывал их, не глядя.       Гаспе же, как пострадавшую сторону, допрашивали дольше. Квазар видел его мельком, когда того вели по длинному, тускло освещенному коридору. Он выглядел слегка постаревшим, ссутулившимся и смертельно уставшим, что ему поразительно шло. Исчезла вся его харизма, вся уверенность. Он был просто напуганным человеком, попавшим в неприятную историю.       Прошло несколько часов. Квазара, оформив все необходимые документы, отпустили под подписку о невыезде. Оказалось, что Гаспе отказался писать заявление. Он сказал, что это недоразумение, что студент не в себе, находится в тяжелом психологическом состоянии, и он не хочет его окончательно губить. Полицейские, явно недовольные таким мягкотелым пострадавшим, лишь пожали плечами и отпустили «психологического» на все четыре стороны.       Квазар вышел из участка в объятия холодной, промозглой ночи. Дождь не прекратился, он лишь стал мельче, назойливее, словно туман из ледяных иголок. Он пошел, не разбирая дороги, чувствуя, как дрожь пробирается все глубже, к самым костям, к самому сердцу. По лицу, смешиваясь с дождем, струилась кровь из ссадины на щеке: след от грубого прижатия к капоту. Внутри же, под слоем оцепенения, начинала закипать черная, густая ярость. Ярость на себя, на Гаспе, на весь этот нелепый, жестокий мир. Ярость обреченного, которому не дали даже достойно завершить его маленькую, жалкую драму.       Он не прошел и сотни метров, как в темноте, под сенью старого, облетевшего клена, зажегся огонек сигареты. И он узнал этот силуэт, уже ставший родным не только за счет идентичности набора генов, сгорбленный, изможденный. Узнал эту позу вечного ожидания. Узнал то поле тяготения безысходности, что исходило от этой фигуры, даже на расстоянии.       Дионисий стоял, прислонившись к шершавому стволу, и курил. Он не смотрел на Квазара, он смотрел куда-то внутрь себя, но Квазар знал, что он ждал его.       Всегда ждал.       - Ну что, - произнес Дио хрипло, наконец повернув к нему свое бледное, испещренное тенями лицо. В его глазах не было ни «я же говорил», ни сочувствия. Был лишь тяжелый, безрадостный итог. - Добро пожаловать в точку невозврата. Я тебя предупреждал. Начало конца.       Квазар остановился, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Злость, копившаяся внутри, требовала выхода, и Дионисий был идеальной мишенью, своим спокойствием, своим всезнанием, своим фатализмом…       - А ты чего хотел?! - просипел он, и его голос был полон ненависти. - Чтобы я просто махнул ему рукой? Стоял и смотрел, как он уезжает, как будто меня никогда и не было? Как будто все эти годы... все это... было ничем?!       Дио медленно, почти болезненно выдохнул дым. Дым смешался с ночным туманом, и стало непонятно, где одно, где другое.       - Я хотел, чтобы ты выбрал жизнь. Но ты, как и я когда-то, путаешь жизнь с одержимостью. И выбрал то, что проще. То, что привычнее. Боль. - Он оттолкнулся от дерева и сделал несколько шагов вперед. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по расцарапанной щеке Квазара, по его лихорадочным, горящим безумием глазам. - Добро пожаловать в мой мир, Квазар. В мир, где ты всего лишь эхо собственного падения. Где ты преследуешь не его, а призрак самого себя. И знаешь, что самое ужасное?       Он наклонился чуть ближе, и его голос стал шепотом, полным леденящей душу искренности.       - Дальше будет только хуже. С каждым днем. С каждым часом. Эта дверь, что ты сегодня открыл, уже не закроется. Она будет только распахиваться все шире, впуская в тебя все новый и новый холод. Поздравляю. Ты стал моим достойным преемником.       С этими словами он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его фигура быстро растворилась в серой, влажной мгле ночи, словно ее и не было. Квазар остался один. Под ледяным дождем, в синяках, с пустотой внутри, которая теперь была не бесформенной, а имела точные, четкие очертания… очертания его собственной гибели.       Цепочка, о которой говорил Дионисий, не просто замкнулась. Она сомкнулась вокруг его шеи. И он почувствовал ее холодное, неумолимое давление. Квазар шел, не чувствуя под ногами асфальта. Его тело было куском промокшего, окоченевшего мяса, послушной марионеткой, которую вела по улицам невидимая рука отчаяния. Внутри же бушевал пожар, но огонь этот был беззвучным и холодным, он не согревал, а выжигал последние островки чего-то, что когда-то можно было назвать душой.       Мысли, которые в участке были приглушены шоком, теперь нахлынули с новой, изощренной силой. Он прокручивал каждую секунду того вечера, как заевшую пластинку. Бледное, искаженное страхом лицо Гаспе. Его крик: «Ты больной!». Холод металла в собственной руке. Безразличные лица полицейских. И последние, самые страшные кадры, то лицо Дионисия, то его слова, которые висели в воздухе тяжелее водяных паров:       «Дальше будет только хуже».       «Хуже? - с горьким, внутренним смехом подумал Квазар. - Как может быть хуже?»       Он достиг дна, ударился о него лицом, разбил его. Но оказалось, что дно - не предел. Под ним есть подвал. А под подвалом бесконечная шахта, уходящая в ничто. И он катился вниз, и падение это было уже не стремительным, а медленным, мучительным, с возможностью разглядеть каждую трещинку на стенах его собственного ада.       Он вспомнил, как Гаспе отказался писать заявление. Этот жест должен был казаться благородным, великодушным. Но Квазар видел в нем не милосердие, а высшую степень презрения. Это было все равно что не придавить случайно наступившего на ногу таракана, а отшвырнуть его носком ботинка в сторону. «Не хочу губить». Он был для него настолько ничтожен, что даже не заслуживал официального наказания. Он был ошибкой, которую можно проигнорировать, пятном, которое само сотрется. Это унижение было горше любого обвинительного приговора.       Он шел по темным, пустынным переулкам, где фонари стояли так далеко друг от друга, что между ними лежали целые пропасти тьмы. Его пальто промокло насквозь и тянуло вниз, как свинцовый плащ. В кармане, там, где раньше лежал нож, была лишь дыра, зияющая пустота. Он сунул туда руку, сжал мокрую подкладку, пытаясь найти хоть каплю того мнимого утешения, что давал ему холод металла. Но там ничего не было. Только влажная ткань и ледяные пальцы. И сегодня вечером, с этим ножом в руке, он попытался совершить последнее, самое отчаянное воровство. Он попытался силой, угрозой, шантажом вырвать у Гаспе право на себя самого.       Заставить его остаться, быть тем идеалом, той точкой отсчета, без которой Квазар не мог существовать. Он хотел не его присутствия, он хотел его функции.       «Я - это ты, только испорченный, неудавшийся», - прошептал он в ночь, и дождь смыл эти слова, не дав им прозвучать. Все равно он был уверен в том, что станет приближен к тому самому образу Гаспе, даже если перестанет стараться.       Дом. Наконец.       Запах затхлости, несвежего воздуха и одиночества ударил ему в лицо, знакомый и тошнотворно-родной. Квазар сбросил с себя мокрое пальто, и оно упало на пол с тяжелым шлепком. Он не стал его поднимать, и просто прошел в комнату, встал посреди хаоса и просто замер.       Комната была точной копией его внутреннего состояния. Горы грязной посуды, разбросанная одежда, смятые листы бумаги с его невнятными рисунками и записями. И он сам… всего лишь еще один предмет в этой коллекции хлама. Ничем не лучше, не ценнее скомканной футболки или пустой пачки сигарет.       Он подошел к окну, смахнул с подоконника пыль и прижался лбом к холодному стеклу. Город спал. Где-то там, за этими окнами, спал Гаспе. Возможно, он уже собирал чемоданы. Возможно, он лежал без сна, вспоминая сегодняшний вечер с содроганием. А может, он уже забыл о нем, как забывают о дурном сне.       А он, Квазар, оставался здесь. В своей пустоте. Со своим падением. С цепью на шее, которую он сам и надел. И с тихим, почти незаметным шепотом, который звучал где-то в глубине его сознания, настойчивый, как капель:       «Дальше будет только хуже». - И он верил этому шепоту. Верил, потому что это было единственное, во что еще можно было верить.