Тревога

      Ришелье вдруг поймал себя на мысли о том, что плачет. Что-то влажное и соленое стекало по щекам и попадало на язык, а на душе был какой-то странный и горький осадок. Ему было грустно, страшно и обидно одновременно, причем даже не за себя; все это обрушилось так резко, внезапно и в первый раз, поэтому кардинал не смог сдержать скупой рыбьей слезы. Это из-за Людовика. Вообще, Ришелье мог описать все в своей нынешней жизни «это из-за Людовика», но данный конкретный случай требовал особого рассмотрения. Просто вдруг стало страшно, он осознал, что король такой маленький и беззащитный, что кто угодно мог послать к нему убийцу и что такая дорогая почему-то ему жизнь. Черт бы побрал эту… что бы за чувство это ни было. От слез не осталось и следа, и Ришелье, собрав волю в кулак и забыв про то, что уже поздняя ночь, направился в Лувр. Пробраться в покои короля, как обычно, не составило труда, поэтому совсем скоро Ришелье странно стоял над Людовиком и смотрел на безмятежное во сне лицо, слушал ровное дыхание. Он живой и невредимый. Стало так спокойно… видеть его здесь, чувствовать его и иметь возможность защитить, если это понадобится. Расслабившись, Ришелье сел на пол рядом с кроватью — уходить совсем не хотелось. Поспит на коврике. — Ришелье?.. — раздался сонный, но от этого не менее милый голос. — Что ты тут делаешь? — Мне просто… захотелось Вас проверить, — неохотно отмазался советничек, перенимая сонливость короля и зевая. — А…ну так иди сюда, — неожиданно предложил Людовик, двигаясь и похлопывая по месту на кровати рядом с собой. — Кровать большая, нам места хва-а-атит. И теплее будет. Ришелье не был уверен, что Луи соображает, что говорит, немного поколебался, но все же залез на мягкий матрас, утопая в пушистых одеялах. И замер, боясь сделать что-то не так. Скоро дыхание короля выровнялось — тот снова спал. Кардинал тоже уже расслабился и почти заснул, как вдруг Луи придвинулся ближе, обхватил его со спины и обнял, после чего опять мирно засопел. Он, конечно, все это делал неосознанно, но вышло весьма приятно и мило, хоть и как-то непривычно. Теперь Ришелье по-настоящему успокоился.