Тяжесть

      Просторная спальня выглядит пусто и темно. Красивые, тяжёлые шторы наглухо закрыты, не пропуская в величественные покои короля Франции ни лучика света. Здесь почти пусто — пусто и так одиноко, просто невыносимо. Ни души вокруг, и это так давит, заставляет хвататься за голову и сдавленно кричать, моля о другой участи. Людовику плохо. Он не хочет есть, ему лишь бы забыться. Никто не заходит в комнату — наверное, боятся того самого величественного образа короля. Даже Анне все равно. Она наверняка со своими фрейлинами или подругами, а может и с любовником, но кому какое дело? Он хотел бы, чтобы хоть кто-нибудь зашёл сейчас и спросил: «Ну что ты, Луи?», потрепал по волосам и утешил словами вроде «Всё будет хорошо, Луи, я рядом, я с тобой». Но этого не происходит. Никто никогда не обращается к нему на «ты», не зовёт «Луи». Клял он это королевство, этот долг перед всеми! Вот бы сбежать сейчас… Или вообще перестать быть королём, поменяться местами с кем-то простым, кого хоть кто-нибудь, черт возьми, любит. Корона валяется под кроватью. Шелковое одеяло не греет, вечно сползает и отдаёт странным холодом и резкой свежестью. Людовик уже готов разрыдаться, как вдруг его мысли прерывает скрип открывающейся двери. Кто-то бесшумно скользит внутрь и вздыхает. Кровать прогибается под присевшим на её край человеком, и грубоватая рука касается его спины.       Ришелье молчит. Да и что он может сказать? Эти ваши людские эмоции — странная штука, и он не знает, что конкретно сейчас испытывает король. Но понимает, что ему самому почему-то плохо из-за боли Людовика, будто она, как что-то густое и плотное, застилает все пространство вокруг, заражает и передается ему. Кардинал ведёт рукой к его макушке, и Людовик тихо вздрагивает, когда он касается шелковистых волос. Зная, что ему нравится, когда его гладят по голове, Ришелье осторожно пропускает пальцы между гладкими прядями и аккуратно массирует, заставляя короля заметно расслабиться. Он понятия не имеет, зачем делает это. Может, это и есть та самая пресловутая «дружба», которую так часто упоминают назойливые четыре мушкетера? — Ну-ну, — обычно грубый и зловещий голос прорезает тишину и кажется родным и мягким. — Все будет хорошо… Луи. Людовик заметно вздрагивает и сжимается. Ришелье не видит этого, он он улыбается и прикрывает глаза, расслабляясь и наконец согреваясь. Он и не знал никогда, что так сдружиться с этим рептилоидом, что именно он станет самым лучшим человеком (?) в его отвратительно тусклой жизни, привяжется к нему, станет словно зависим. Что бы король делал без своего странного, но верного кардинала?