Глава 3. «Холод ночи, голод утра».

      Той ночью Каз вспомнил, каково это, мёрзнуть.       Ни разу не стальные нервы — хотя если учитывать то, что он столько лет терпел Асмодея… — лопнут прежде, чем установленные полтора месяца будут добиты.       Настоящий демон не ведал холода. Его плоть удерживала одинаковую температуру при любой земной погоде. Другое дело обстояло с хлипкими людишками: ветер подул — дрожали, пропустил приём пищи — хватались за больно сводящие животы.       «Оказывается, мне повезло сдохнуть три века назад», — мысленно хмыкнул Каз, потирая дрожащие руки и протягивая их к трещавшему напротив костру.       Наверное, остальные Князья Ада потешались и смеялись над ним, глядя, как высокомерный Маммон отмораживал себе пятую точку в глубинах английского леса, застряв в оболочке смертного.       Однако Люцифер оказался необычайно щедр, раз выдал ему хоть какую-то одежду, пусть это и не тот солидный и респектабельный наряд, который Каз зачастую носил в Аду. В качестве наказания тот мог вышвырнуть его полностью голым, а носиться по всему миру за душами, прикрываясь одним фиговым листочком, как это сделал Адам незадолго до изгнания из Рая — перспектива ну очень сомнительная.       Незадолго до того, как предаться сну, Каз подвёл итоги первого дня своей повторной смертной жизни:       1. Он замёрз как псина.       2. Он не нашёл ни единой зацепки, которая привела бы его к первой душе.       3. Он впервые за столько лет ощутил голод.       Когда истлел последний осколок заката, Каз отвлёкся от самобичевания и попытался набить желудок хотя бы лесными ягодами, испещрившими кусты. Названия их он не знал, только надеялся, что они не ядовиты. Алая мякоть служила подобием ужина, брызжущий из неё кисловатый сок — питьём, от которого ещё сильнее мучила жажда, но этого всё равно было недостаточно, чтобы утолить голод по-настоящему.       Когда запестрит рассвет, надо будет серьёзно заняться вопросом пропитания.       А ещё не попадаться на глаза той девице, которую Каз едва не застал за купанием в реке. Ему невдомёк, откуда взялось это решение сторониться других людей, невдомёк, откуда взялась она, — ну что иностранная девушка могла забыть в лесах холодной Англии? — но невесть что подсказывало сузить земные контакты до парочки субъектов. Желательно семи.       С этой мыслью он и заснул, устроившись на бугристом бревне и оставив подле себя огнище, только напоминающее о недавнем, насилу ощутимом тепле.       Очнулся Каз тогда, когда серый бархат укрыл небо.       Утро стылое, что его нисколько не удивило. Так и влекло съёжиться на том бревне, мечтая о тёплом солнце и проклиная Люцифера за то, что он не додумался перекинуть его в какую-нибудь Гватемалу.       «Сейчас бы пил из кокосовой скорлупы коктейль на лежанке у берега Карибского моря, — беспрестанно сетовал Каз, обхватив себя руками и неровной поступью проходя по изумрудной чаще леса, — а не дрожал бы в этой Англии, поедая сомнительные ягоды».       Но сегодня никаких ягод, только если не на десерт. Если так и жить на мелком скудном пропитании, то он зачахнет за неделю и, возможно, не доживёт даже до последнего дня своего испытания.       Тут же его и передёрнуло. Едва Каз подумал о «последнем дне», как внутри него что-то непрошено стиснулось. Даже у демона, пусть и пониженного в правах, оставался инстинкт самосохранения. Уж он-то знал, за годы с титулом Князя Демонов он прекрасно знал, что бывало с теми, кому не посчастливилось проиграть. Каз видел бесов, кричащих, пока их обращало в пыль, видел тех, кто сходил с ума от беспамятства в Обливионе, и понимал, что если не выполнит задание, то его настигнет участь похожая.       Каз поёжился снова.       Ну… не то чтобы его подлинная ситуация чем-то лучше.       Он дёрнул плечом. Пальтишко на нём ветхое, с чужого плеча, явно пережившее не одну стирку и не одну английскую лужу. Тёмные брюки тёрлись об колени наждачной бумагой, и Каз был уверен, что его божественно-проклятые ботинки на пару размеров меньше, чем должны быть.       Хотя бы не голый — утешение, конечно, слабое, но единственное.       Каз раздвинул ветхий полог из многочисленных веток и досадливо шикнул, когда один из сучков чуть было не хлестнул его по лицу.       — Ты, конечно, шутник, Люцифер, — вслух высказал он претензии, перебираясь через небольшую преграду. — Семь душ в этом мясном мешке в обмен на твоё прощение. Не жирно ли, отец лжи?       Почему-то Каз уверен, что главный Падший Ангел слышал его… ну, либо же он вёл задушевные беседы с самим собой и пока что не осознавал этого.       И как назло вспыхнули воспоминания минувшего вечера.       Река снова зажурчала, хоть она и расположена далеко от него. Снова перед глазами те щербатые валуны, снова в поле зрения маячила бронзовая фигура, сидевшая у воды.       Он попытался не думать о голом плече, прельщающе сверкающем на ярком солнце, не думать о лоскутке лопатки, высовывающемся из старого тряпья, который принято именовать шёлком. Всё равно та девушка слишком костлявая, чтобы с таким наваждением акцентировать внимание на смехотворной неполной наготе. Другое дело то, что Зерхаэль не объяснил, как должно проявиться это ощущение, что нужная душа рядом, и Каз мог запросто запутаться в происходящем, упустив того, кого искал.       «Возможно, тот, кто тебе нужен, окажется где-то здесь», — вновь послышался голос слуги Деницы.       Что, если она всё-таки была той, кого он искал, но не смог распознать этого? Быть может, ему всё же стоило прошерстить лес и отыскать её, разговорить, узнать потайные мечты и страхи и воспользоваться, чтобы обменять душу взамен на обещание?       Или же чтобы просто удостовериться. Убедиться: она или нет.       Как бы то ни было, а найти мисс Х и провести небольшое расследование надо бы, или хотя бы расспросить её о местности (хотя Каз вполне логично сомневался, что она уроженка Британии и знала об округе больше, чем он сам).       Каз замер, услышав, как что-то зашелестело в зарослях. Резко обернувшись, он проследил за тем, как зашевелились кустарники, уловил, как глухой топот рассекал тишину.       Вскоре по дорожке пронеслась выпрыгнувшая из зарослей серая зайчиха. Длинные уши зверька качнулись на бегу, а не мигающий взор неотрывно смотрел куда-то вперёд, пока следом за ней вереницей мчалось четверо зайчат. Не похоже, чтобы они убегали от опасности или были напуганы, хотя рядом с ними стоял человек, тоже своего рода хищник.       Каз хмыкнул, провожая их безучастным взглядом.       Как вдруг он снова услышал топот, на сей раз ещё тише, такой, что не случись ему очутиться в бесшумной местности, и Каз его никогда бы не услышал.       Повернув голову, он застал следующего за роднёй отставшего зайчонка. Неудивительно, что он плёлся за ними хвостиком, а не шёл наравне: задняя лапа заметно прихрамывала, из-за чего детёнышу приходилось ковылять, но ни мать, ни его братья и сёстры, внимание на его неудобства не обратили.       Каз в судьбу не верил, но в эту секунду подумал, что это была именно она.       Он превратился в ворона и со смертоносной скоростью подлетел к зайчонку. Не успела его добыча ускориться, — что не спасло бы ему жизнь — как Каз вцепился когтями в дёргающуюся плоть и голосисто закаркал. Детёныш принялся дёргать задними лапами, пищал, верещал на всю округу не то от боли, не то от страха, когда хищная птица оторвала его от земли и взметнулась в небо.       «Надо бы его заткнуть», — пронеслось в мыслях.       Каз замахнулся и со всей дури клюнул его по голове, и тело зайчонка в тотчас же бескровно повисло в его лапах.       Что ж, вот и завтрак, о котором он грезил вчерашней ночью.       Каз полетел к тому месту, где осталось всё ещё дымившееся огнище. Достигнув его, он насадил добычу на выпирающую из дерева ветвь, достаточно острую, чтобы проткнуть туловище детёныша без особых усилий. После — спустился на траву и снова стал человеком.       Удача мелкая, но и она принялась ему благоволить.       Погодя немного Каз, орудуя разбросанными по траве ветками, вновь развёл костёр. Скоро из ничего возродились знакомые рыжие всполохи, и в какой-то миг образовался огонь, стихия, годами нёсшая в себе смерть по человеческой неосторожности. Языки пламени потянулись к небу, возвышаясь к нему рыжим клинком, метившимся в сам зёв мироздания.       Через минуту Каз уже сидел на бревне, где и провёл свою первую ночь в лесу, и жарил пойманного зайчонка, ещё позже — вонзился в тушку зубами.       Улов маловат, насытит его разве что на ближайшее время, а потом придётся снова отправиться на охоту. Мяса в дичи оказалось совсем немного, а всё остальное кожа, кости и не съестная требуха. Будь у него ломоть хлеба или гарнир, то трапеза получилась бы почти королевской, но Казу повезло, что его не лишили хотя бы способности превращаться в ворона: можно будет позже наловить ещё зверей и не ограничиваться мелкими зайчатами.       Так прошло два дня, один похожий на другой.       За это время первая душа так и не объявилась. Девушка, которую Каз про себя прозвал мисс Х — тоже. Чем дальше шло, тем сильнее укоренялась мысль, что Зерхаэль солгал ему.       Свободное время Каз проводил в прогулке и изучении окрестностей. Более любимым занятием была охота, даже если желудок ещё не сводило от боли. Все остальные часы он просто сочинял проклятия, описывающие смертную жизнь и то, насколько скучно после бурного демонического быта жить как простой человек.       Однажды Каз понял, что его бренное смертное тело всё же нуждалось в мытье. Пройдя до той речушки в пасмурное утро, он обречённо вздохнул и принялся снимать с себя все пожитки вплоть до нижнего белья. Стужа жалила бледную кожу, царапала, кусала похлеще изголодавшихся по крови клещей, и Казу стоило нечеловеческих усилий, чтобы залезть в моросившее течение. Пробыв там пару минут, но почувствовав все прелести человеческой жизни и собственные почки, он, клацая зубами, тихомолком проговорил все ругательства, которые только выучил за несколько веков.       На такой же холодной суше Каз сидел, дрожа и кутаясь в пальто, которое не особо-то и грело.       И того можно сделать вывод: раз вселенная решила, что голодную смерть ему удалось миновать, то ему подкинули шанс подхватить воспаление лёгких, обморожение и, возможно, экзистенциальный кризис прямо в лопатке.       Сатана, наверное, уже во второй раз умерла от смеха, наблюдая за его страданиями.       Когда на лес опускался вечер, Каз выдвинулся на очередную охоту. Чёрные крылья захлопали, рассекая воздух, а глаза внимательно следили за шевелением потенциальной добычи, притаившейся в возможных кустарниках и норках. Пару раз ему удалось украсть яйца из гнезда, а на днях Казу даже посчастливилось поймать зайца покрупнее и насытиться дичью на приличное время.       Трава шевельнулась, и во мгновение ока из листвы вырвалась и прытко пробежала небольшая белка.       Бедноватый ужин, но лучше, чем ничего.       Каз тут же понёсся за намеченной целью, умело маневрируя между стволами деревьев. Достаточно быстро заприметив, что над ней парил хищник, белка ускорилась, теряясь в красках небрежно разбросанных листьев и пытаясь миновать тень ворона.       Белка рванула, будто сама дьявольская гончая вцепилась ей в распушившийся хвост. Песчаная шкурка мелькнула среди корней, едва не выдав грызуна, и не терявший зря времени Каз рванул следом, рассекая крыльями прохладный воздух. Ветер посвистывал, ероша чёрное оперение, слух навострился, улавливая царапанье беличьих когтей о кору дерева и камни, а взгляд стал острее, чем секундой ранее. Он Демон Жадности, один из владык Ада, и еда, пусть и в настолько убогом виде, не смела ускользать от него.       Зверёк вильнул, остервенело бросившись вправо, где ствол старой ёлки кривился, образуя щель между корнями. Каз резко взмыл вверх, не тратя ни минуты на приземление, и обогнул дерево сверху, сокращая путь. На миг его тень накрыла белку, на что та, поняв, что не сумела удрать от преследователя, дёрнулась.       Грызун поспешил изменить траекторию и юркнул под куст.       Каз был вынужден спикировать и снизиться, почти касаясь лапами шуршащей листвы. Снизу мелькали шорохи, приглушённые дыханием добычи. Зверёк уже задыхался, но бежал подобно проклятому.       Будь Каз в облике человека или демона, то усмехнулся бы тому, как одинаково животные и люди смешны перед лицом смерти.       «Ещё немного», — подбодрил он себя, почти касаясь когтями беличьих ушей.       Но тут случилось непредвиденное: сосредоточившийся на грызуне слух пронзил вой другого зверя, до этого послушно таившегося в зарослях, и тогда же из кустов метнулась в их сторону рыжая молния. На глазах сбитого с толку Каза белка, получившая преимущество в виде нового игрока в их авантюре, парой сноровистых прыжков переместилась на корягу, пробежала по ней и метнулась вверх по коре дерева.       Ворону, однако, было уже не до добычи, потому что на него неслась, приняв охотника за дичь, лиса.              Каз угрожающе каркнул на неё, пытаясь согнать, злясь на глупое животное за то, что оно спугнуло его цель, — до чего стыдно: Маммон не поймал белку, потому что ему помешала лиса! — но оппонентка не обратила внимания на его острастку. Та прыгнула на него, и только благодаря тому, что Каз уличил момент и вовремя увернулся от замахнувшейся на него лапы, его не пронзило лисьими когтями.       А вот левому крылу так сильно, как его туловищу, не повезло: лисица зловредно разодрала его, вырвав пару перьев и лишив возможности улететь.       — Ка-а-а-ар! — заголосил Каз, скорее взъярившись за такую наглость, чем испугавшись.       Его соперница клацнула клыками и кинулась в во всё решающем прыжке, но тут же извелась в страждущем крике: за секунду до того, как она успела бы вонзиться в плоть не состоявшейся добычи, Каз кинулся к ней и со всей дури пронзил клювом её глаз, превратив чёрное око в отвратительное месиво. Лиса отпрянула, забившись в агонии, по-звериному крича, лихорадочно мотыляя окроплённой кровью мордой.       Землю забрызгали первые капли рубина, стёкшие с оранжевых щёк зверя.       Трясясь, лисица посмотрела на своего обидчика затравленным, диким взором, и волочивший к себе крыло Каз подготовился к кровавой вендетте за потерянный глаз.       К его удивлению, оппонентка, по всей видимости восприняв его за соперника, а отныне вовсе не за дичь, поспешила унести лапы.       «Ну и поделом тебе, мразь!» — пронеслось в сознании разгневанного Каза. Мало того, что он лишился еды, так эта тварь ещё и повредила его крыло!       Каз попробовал взлететь, наивно уповая на то, что, может, ещё не всё потеряно, но нет. Пока одно крыло функционировало должным образом, другое безвольно свесилось, волочась по земле, и ни о каком полёте и речи быть не могло.       Смертные описывали такую ситуацию коротко, но просто: дерьмо.       Они, в общем, описывали это словами и более красочными, более ёмкими и удачно объясняющими всю суть подобного безвыходного положения, но не то чтобы у Каза так много времени, чтобы цитировать человечество.       Теперь ни местность не осмотреть, ни охотиться нормально.       И всё из-за глупой лисы.       Всё ещё оставаясь в облике ворона, он совершил вторую попытку взлететь, но и она не увенчалась успехом. Одно крыло не могло оторвать его тело от земли, а на земле Каз абсолютно беспомощен и ничтожен. Если вспомнить, что превращение в ворона и вовсе единственная оставшаяся при нём демоническая сила, то он беспомощен и ничтожен вдвойне.       Повторяя про себя, как он ненавидел этот мир, как ненавидел снова быть человеком, Каз понёсся по траве на птичьих лапах. Разбежавшись, он прыгнул и взмахнул крыльями, приложил усилия, чтобы заставить второе, потерпевшее столкновение с лисьими когтями, зашевелиться, но предсказуемая боль злорадствующе стрельнула по травмированному месту и пресекла его попытку. Тело ворона понеслось обратно, готовясь стукнуться о не очень уж и мягкий суглинок.       Но вместо суглинка под ним откуда-то очутилось что-то мягкое, хоть и неровное, удерживающее его аккуратно, словно боясь навредить.       Опустив глаза, Каз узрел человечьи руки.       — Попался, — послышался за ним радушный юный голос.       Он повернул голову, чтобы посмотреть на своего не то спасителя, не то охотника, который окажется не прочь отведать вороньего мяса этим вечером, и удивился.       «Это же та самая девушка…» — пронеслось табуном взбудораженных коней.       Теперь Каз мог рассмотреть её вблизи, мог узреть собранные в аккуратную косу смоляные волосы и глаза, в пасмурную погоду казавшиеся чернее любой ночи. На этот раз на ней вовсе не разорванный шёлк, которым она прикрывалась два дня назад у ручья, а жилетка из грубой кожи, больше подходившая для мужчины, чем юной девушки, и замшевый плащ, казавшийся ей великоватым.       Ей не дашь и семнадцати. Совсем юница.       До этого преспокойно наблюдавший за ней, Каз каркнул, сбив незнакомку с толку, и в следующий миг уже трепыхался, силясь вырваться из её хватки. Он, конечно, хотел отыскать эту девушку, понять, её ли душу он искал или нет, но Каз не хотел быть в такой момент в обличье ворона, а превращаться перед ней в человека задумка не самая разумная.       — Ты куда? — удивилась она, спросив это так, словно её задела его попытка побега. — Погоди, ты же ранен. У тебя же крыло болит.       «Ну и зачем ты со мной говоришь? Думаешь, тебе ворон что-то ответит?» — негодовал Каз, которого крепко удерживали её тонкие руки. Он давно приметил у людишек глупую привычку говорить с животными, да так, будто они с человеком вели беседы, и почти всегда одинаково закатывал глаза на подобную глупость.       Когда Каз успокоился, пусть и не доверяя незнакомке, она утешающе провела пальцами по его пёрышкам. Он угрожающе щёлкнул клювом, посчитав унизительным, что его, демона, смела гладить глупая смертная.       — Такой большой… и красивый, — вслух озвучила она, ероша перья на вороньей макушке.       «С рук меня только кормить не начни», — взбеленился Каз, находившийся в крайне унизительном положении. Пару дней назад только он носил венец Владыки Алчности, а теперь… теперь ему гладили перья в глухом лесу.       Девушка прижала его к себе, заметив, как он поёжился. По всей видимости, она свалила всё на холод, не догадываясь, что держала в руках вовсе не бедную раненую пташку, а самое настоящее демоническое создание. Ему достаточно лишь пожелать, и он немедля превратится в человека, и тогда её неминуемо настигнет ужас от этих дьявольских перевоплощений.       — Пойдём ко мне, — наконец произнесла незнакомка, неторопливым шагом пройдя под лиственным пологом и прижав его к себе так крепко, что Каз услышал, как боязливо дрогнуло её живое сердце. Он успел забыть, как оно могло звучать, — пока ты в ещё одну беду не попал.       Казу невдомёк, зачем она его уносила, с какой целью. Залатать рану, оставленную в кровопролитном бою с лесным хищником? Свернуть шею и общипать, чтобы добавить вороньего мяса в суп (хотя в таком случае Каз поступит с ней так же, как и с той лисой)? Или, быть может, у девочки привычка такая дурацкая, таскать всякую подбитую живность к себе домой?       «Посмотрим», — настороженно подытожил он, устраиваясь в руках своей не то спасительницы, не то душегубки.       Каз помрачнел.       Прошло два дня с его изгнания, а на первую душу из семи ни намёка.       Осталось ещё сорок три.