Глава 7. «Лица без душ».

      Иногда он думал, что Инеж намеренно не стояла к нему спиной.       В этом был смысл. Здравый.       Надо бы отдать должное её родителям, научившим правильно обходиться с чужаками. Девушки, которых Каз втягивал в фантасмагорические разговоры о фантомной роскоши, так и не выучили, что не стоило задирать юбки перед каждым, кто вешал им на уши лапшу.       Ткнув кочергой по древесине, объятой каминным пламенем, Каз что-то проворчал.       — Чем ты вообще занимаешься в этом лесу? — скептично обратился он к ней, уныло наблюдая за тем, как огонь пожирал хворост. — Тут ведь одна глушь.       Инеж отвлеклась от своего занятия и подняла на него глаза, сверкнувшие в серебристо-белом свете луны. Сейчас она зашивала дыру, появившуюся на рубашке. Каз всё хотел подметить вслух, что на неё рубашка великовата и принадлежала явно мужчине, но не по-демонически деликатно отмалчивался на этот счёт.       — Дел много. Готовкой, уборкой, охотой, — буднично перечисляла она.       Каз поджал губы, кое-как отвадив себя от колкого комментария.       Если не считать охоты, то всё по классике. Женская доля: тряпка, иголка и кастрюля.       Каз сам родом из деревни. Он не помнил отца, не помнил старшего брата, не помнил и подробностей из своего деревенского быта, но запомнил то, что он совершенно не городской. Раньше, будучи ребёнком, ему нравилась такая жизнь, но теперь он искренне не понимал, как людей могло это устраивать. Людишки на такое непонимание что-то говорили о единении с собой и природой, но после атаки лисы и нескольких голодных дней Каз поспорит об этом.       Но пусть так и думают дальше. Чем больше туристов сюда придёт, тем больше у Каза возможностей будет обокрасть их и пополнять запасы.       Он метнул взор к окну, вглядываясь в звёздную плеяду. Каз пытался не сидеть дома слишком долго, чтобы не вызвать подозрений у Инеж и не упустить приход первой души. Он всё выходил, ссылаясь на дела, на то, что зов выдуманного Зодчего манил его двинуться по лесу, и в неведомой паранойе, будто Инеж могла проследить за ним, сказал, что тех, кто пойдёт за Хранителями, ждало страшнейшее наказание.       В таком плане она доверчива, поэтому за сохранность конфиденциальности Казу не пришлось беспокоиться.       — Я должен идти, — пронзил затишье его голос.       Инеж снова отвлеклась от шитья и взглянула на него.       — Ты же только недавно выходил, — насилу удивленно подметила она.       Каз ответил едким смешком. Не очень уж и дружелюбно, но раз он жертвенно упустил реплику о «женской классике с тряпками и кастрюлей», то заслуживал хотя бы такой мелочи.              — Приятно знать, что ты беспокоишься обо мне, — невпопад елейно бросил Каз, и оттого, как Инеж нахмурилась, на её лбу образовалась небольшая складка. — А ведь мы знакомы всего лишь сутки.       — Обойдёшься, — так несвойственно той Инеж, с которой он провёл этот день, буркнула она.       Вместо того, чтобы разозлиться на её фамильярное ворчание, Каз рассмеялся.       — Юная мисс, откуда такие выражения? Я в восторге.       Он думал о том, что только неуверенность рядом с ним не позволяла Инеж ткнуть на то, что они могли быть одного возраста, а он всё «юная мисс».       Казу двести семьдесят пять, но визуально он ни разу не старик и мог сойти за привлекательного подростка. Дело не в реальном возрасте и не в его внешнем виде: ничего не мешало ему вести себя рядом с Инеж так, будто он старше на десяток лет.       — В любом случае, — посерьёзнел он, — Зодчий снова зовёт меня. Ты знаешь правила: не следить за мной и не открывать дверь другим незнакомцам.       — Я и не открывала никому, — насупилась Инеж, будто ей сделали такое детское замечание просто ни за что. — Ты сам ворвался сюда.       Каз возвёл глаза к небу, скрытому крышей хибары.       «Истинная женщина, — подметил он. — Всегда найдёт возможность метнуть все стрелки на тебя».       — Как бы то ни было, тебе стоит найти оружие получше, чем швабра. Ружьё, пистолет? Ну, у тебя есть хоть одно? — получив в ответ покачивание головы, Каз недоуменно вскинул брови. — Как это нет? Разве твой отец не занимался охотой в свободное время? Откуда тогда здесь чучела животных и патроны?       — Куплены, — бегло ответила Инеж.       Каз помрачнел. Его беспокоило совсем не то, что некий злоумышленник, прокравшись в дом, мог навредить его соседке. Чересчур сентиментально для демона волноваться за кого-то. Реалия куда тривиальнее: он не хотел вернуться и обнаружить, что это место облюбовал кто-то другой, вышвырнув его на улицу.       — Хорошо, — на вздохе произнёс он, медленно шагая к выходу. — Тогда просто выучи новую технику борьбы со шваброй в руке, раз другого оружия нет.       И с этими словами, не дожидаясь её ответной реплики, Каз вышел на студёный лесной воздух.       Стоя на крыльце, он смолк. Остановился на полувздохе и будто боялся сделать выдох, предпочитая и вовсе задохнуться.       Человеческий разум сводил его с ума. Выворачивал наизнанку всё то, что он строил по крупицам, будучи демоном, и создавал какой-то сумбур.       Мозги из состояния сжиженной серой субстанции вновь перетекли в наполовину твёрдую форму, и потому, собрав мысли в кучу, Каз двинулся в зеленеющие заросли. Он не доверял Инеж в достаточной степени, чтобы превращаться в ворона, находясь так близко к окну. Не доверял настолько, чтобы быть уверенным, что она не проследит со своего места, как он исчезал в листве и ветках.       Дальше — как по сценарию. Как по рефлексу.       Тело деформировалось. Уменьшилось. Обрело иную лёгкость.       Кожу покрыли перья, с крупа высунулся клиновидный хвост, и сам он стал чернее ночи.       Крылья рассекли воздух, унося ворона отныне не по земле, а по кобальту ночного неба. Свет луны озарял его, окаймлял плавные птичьи линии тонкой полосой жидкого серебра.       Превращения в ворона можно назвать единственным, что мало-мальски уберегало Каза от тревог люциферовского задания. Способность, которая была присуща ему в демонической ипостаси, осталась с ним, точно неотъемлемая часть его существа. Напоминание о том, что двести шестьдесят один год в Аду не приснились ему.       Каз бесшумно парил над той прогалиной, где он пару часов назад обокрал ирландских туристов, той рощицей, где двое суток жёг костры и жарил на них пойманных зверей. Он помнил их. Помнил все эти места. Запоминал. С виду лес везде одинаковый, как ни глянь, одни ёлки и луга, но Казу каким-то чудеснейшим образом удавалось различать каждое, будто там стоял невидимый чужому глазу дьявольский отпечаток.       Его тянуло облететь этот лес. Узреть то, что находилось по ту сторону.       Может, это и имел в виду Зерхаэль? Может, его не просто так тянуло на такое расстояние и нужная душа ожидала его именно там, в протяжных метрах от дома?       Звон колокола, того самого колокола, своим шумом перебил ход его мыслей.       Каз вздрогнул, но нашёл в себе силы порадоваться, что он на такой высоте от земли. Будь он ниже, то непременно бы угодил в одну из елей и закончил полёт двумя сломанными крыльями и искривлённым клювом.       «Опять?» — спохватился он, озираясь по сторонам в поисках источника звука.       Сначала Каз думал о церкви, построенной где-то в лесу, но он отмахнулся от этой догадки. Не похоже. Церковные колокола звучали иначе.       Он вспомнил, как Инеж зажалась той ночью, услышав этот звон.       Что-то здесь не так. Что с этим лесом, что с Инеж, что с ним — всё не так.       Каз забыл, что людской мир куда хуже любого другого мира, куда сбрасывали провинившихся демонов, чтобы они сходили там с ума.       Содом неизвестного происхождения оборвался так же внезапно, как и начался, оставив в окрестностях звенящую пустоту. В полёте Каз прижался к потоку воздуха, стремясь немного снизить высоту, но всё ещё не теряя осторожности. В какой-то миг ему стало чрезвычайно важно понять, откуда пришёл звук и, главное, почему именно сейчас. Почему по ночам? Почему в другое время суток он ни разу не слышал его?       Некое чутьё подсказывало Казу, что пренебречь этим явлением будет большой осечкой с его стороны.       Он пролетел над расщелиной, ещё недавно бывшим пересохшим руслом ручья, и резко дёрнулся, точно некто невидимый простому глазу щёлкнул пальцами у его затылка. Что-то изменилось, поддалось искажениям. Сначала запахи, в которые кто-то вплёл нечто новое, едва знакомое. Затем — видение.       Из ниоткуда, вынырнув из мрака чащоб, объявилась деревушка.              Маленькая. Унылая. Дома раскиданы кто-где, все одинаково окруженные выщербленными заборами. Свет почти не мелькал, лишь в нескольких окнах он прорезался яркой желтизной, пока остальные дома хранили свою темень.       «Я так и знал», — отдалось внутренней пульсации, потому что Каз и правда знал. Чувствовал. Лес не мог быть настолько заброшенным.       Всё в этой деревне казалось устаревшим. Глухим.       Она напоминала человека, у которого отобрали душу: тот точно так же существовал, но не жил. Влачил до самой кончины бренное существование камнем, который не чувствовал ничего, которому ни разу не больно, не радостно, не грустно. Такого единения с природой смертные добивались, когда изолировались от городской среды в подобного рода захолустье?       Каз парил над одним из домов аки изголодавшийся стервятник, щурясь и вглядываясь в происходящее. Притупленное темнотой воронье зрение кое-как уловило сидевшую во дворе девушку, поглощенную ткацким станком. Ничего с виду примечательного, очередная смертная, на которую он нечаянно наткнулся, но что-то всё равно не так. Руки её двигались с каким-то неестественным автоматизмом, будто движения воспроизводила холодная машина, лишенная разума.       На дне его сознания пробивалась, вскипая демоническим инстинктом в жилах, нужда проверить. Осознать. Дойти до факта, который перекрывал сонм догадок.       Каз неторопливо снизился, приземлившись на огромной тыкве, расположенной рядом со станком. Он летел с шумом, громко, норовя обратить её внимание на себя, но та не шелохнулась, и глазом не моргнула, якобы не замечая незваного ночного гостя.       Не получив отклика, Каз каркнул.       И с девицы в тотчас сорвался утомлённый выдох.       — Я уже отдала всё, что надо, — монотонно произнесла она, не поднимая глаз, не отрываясь от своего дела. — Для тебя здесь ничего нет.       Тишина и неопределённость, рассекаемые лязгом станка, повисли в воздухе.       Каз по-птичьи прижал подбородок к груди, глядя на чудаковатую незнакомку исподлобья. Что она отдала? Кому?       И что-то в нём спонтанно вырвалось на волю, потянулось в неведомую глушь, указывая на девушку, крича так, что барабанные перепонки просились наружу.       Дыхание Каза спёрло.       Она не та. Не по её душу он пришёл, но не потому, что Люцифер не пометил её.       У неё не было души. Она обречена влачить безрадостное бытие до конца своих дней, но была бы виновником его ступора именно судьба этой несчастной. Нет, Каз привык видеть лишенных душ людей, привык смеяться над их безжизненностью и покорным нравом, даже если до заключения сделки они отличались боевым духом. Должники Владык Ада всегда так себя вели, когда заключали с ними пакт.       Вот только Каз чувствовал: душа её украдена не демоном.       А демоны, как правило, ненавидели, когда кто-то смел заниматься их деяниями, ненавидели чёрных магов, которые присваивали себе то, что им не принадлежало.       «Она… знает?» — всколыхнуло в голове Каза. Она догадывалась, что к ней пожаловал не ворон, а демоническое существо?       Таинственный звон. Люди, лишённые душ не из-за сделок с демонами. Девушка, жившая в заброшенном доме в лесу и выдумывающая сказки о родне, которая большую часть времени была в Лондоне. Почему вся чертовщина скапливалась именно здесь? Где нить, за которую, если дёрнуть, можно распутать клубок?       Он оглянулся, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей.       Убедившись, Каз превратился в человека и вскочил со злополучной тыквы.       — Кто забрал твою душу? — раздражённо обратился он к ней.       Она не ответила. Не посмотрела на него.       И это раздражало сильнее прежнего.       Одним рывком Каз подался вперёд и прекратил движение челнока. Незнакомка замерла, когда станок остановился. Демон или нет, он задышал тяжело, грохочуще, нагибаясь к ней и не заботясь, что он стоял перед замужней женщиной, чей муж мог вырваться на помощь своей супруге.       — Кто… забрал… твою… душу? — по слогам прошипел он, и слова пронеслись студёным ветром по воздуху. — Кому ты отдала её?       Она медленно вскинула голову, и лунный блик пал ледяным мерцанием на лилейно-белое лицо, залив голубым светом потускневшие холодные губы. Та вперилась в него так, будто глядела сквозь, смотрела, не мигая обёрнутыми в пелену бездушия голубыми глазами.       Люди, заключившие сделку с демоном, так не выглядели.       Они оставались красивыми и уродливыми, как и до пакта, и лишь глаза выдавали: они пусты.       — Я не знаю, — вымолвила та, словно будучи не здесь, далеко от леса, от деревни, от него, витая в своём утопическом мире, где существовали она и этот треклятый ткацкий станок. — Был… кто-то. Забрал и всё.       Она сомкнула длинные тонкопалые пальцы, напоминавшие паучьи лапки.       Красивая. Отвратительная.       Каз за столько лет и не представлял, что людская внешность могла комбинировать два настолько разных полюса.       — Ты, наверное, тоже хотел? — она говорила так невозмутимо, как если бы речь шла вовсе не о душе, как если бы она говорила с пришедшим к ней голодным котёнком. — Но ты опоздал, — покачала та головой, и соломенные волосы качнулись в такт ей, мягко побивая по впалым бескровно-белым щекам. — Я тебе уже не понадоблюсь.       Она снова принялась ткать. Можно представить, что ничего и не было. Наверное, так она и думала.       Но оно было, и Каз понятия не имел, как это окрестить.              «Чертовщина», — рвалась одна дефиниция, но насколько она допустима для демона?       Он отшагнул, сраженный приливом лихой оторопи. Ступором, сковавшим его в свои кандалы. Непониманием. От меньшего к большему.       Где он? Смертный ли это мир, или Зерхаэль тоже лжец? Не выкинул ли его Люцифер в другой мир, похожий на Англию, но в котором его рассудку велено тронуться за отведённые полтора месяца?       Где? Где? Где?       Где?!       Адекватно ли впадать в панику демону, в чьих жилах когда-то текла неведомая человечеству сила? Но если упомянуть, что этот демон провёл столетия в едва ли не гедонистических годах заключения пактов и прочего-прочего, чем он волен был заниматься по собственному желанию, то ответ напрашивался самый неожиданный: «да».       Каз прибыл из этого мира, но он ему чужд. Он не знал его, хотя был уверен, что изучил вдоль и поперёк.       Закаркали вороны, притаившиеся на еловых кронах. Снова зазвенел колокол.       Девушка, тем временем, продолжала ткать, и гул станка подчистую дробил его нервную систему.       Каз превратился в птицу и устремился прочь. Прочь от этой деревни. Прочь от безумия, которое в ней осело. Желательно бы прочь от леса, но тогда ему непременно грозила участь остаться в этом омерзительном мире, пока его не поглотит болезнь или старость.       «Не хочу, — с отчаянием, которого он давно не ведал, заголосил отрешенно взмахивающий крыльями Каз. — Не хочу!»       Люцифер бросил ему вызов. Он ударил кулаком, превратив Маммона в мириаду осколков.       И Казу оставалось лишь собрать из этих осколков что-то новое, чтобы выстоять против его прихотей.

* * *

      Дом встретил его ветхим безмолвием и точно таким же — мраком.       Огонь трещал в камине, и кудри пламени отбрасывались светом на стены, грели сидевшую на полу Инеж, закутавшуюся в одеяло. Она перебирала смольные волосы, заструившиеся по её плечам, и обернулась, услышав, как отворилась входная дверь.       Каз застыл у порога, немо глядя на неё.       Ей подходили распущенные волосы. Мысль невольная, чудным образом прокравшаяся в вереницу других, совсем иных по содержанию и эмоциям, как червь вгрызался в яблочную мякоть и проедал себе путь.       Он шагнул внутрь, не произнеся ни слова, будто язык отнялся за время отсутствия. Инеж смотрела на него чуть дольше, чем нужно, как если бы старалась разглядеть в нём что-то, пока Каз не шёл даже, а тянулся к камину, соскабливая остатки самого себя. Он как человек, вышедший из-под воды, которому ещё не ясно, спасся он или начал тонуть глубже.       Каз не снял пальто, не стянул с плеч хвойные иглы. Не до этого.       Он только молчаливо прошёл дальше и сел рядом с Инеж, безучастно смотря в несуществующую точку в пространстве.       — Ты бледный, — заметила она, вырвав из раздумий, которых Каз и сам не понимал. — Даже слишком. Как будто что-то оставил там, далеко от этого дома.       Как будто.       Каз закивал. Медленно, надеясь не обречь себя на расспросы.       — Тебе нравится в этом лесу, Инеж? — глухо спросил он.       Она пожала плечами, хотя от него не укрылось, что Инеж стало неуютно от его вопроса.       — Всё лучше, чем ничего, — голосом столетнего мудреца изрекла она, обняв себя за колени. — Да, иногда здесь может быть некомфортно, холодно, страшно, но тогда я думаю о том, что могла бы остаться без крыши над головой. Я могла бы валяться в грязной траве во время ливня, спать на охапке сухих листьев и каждый раз трястись, думая, что если сомкну глаза, на меня со спины прыгнет волк или другой хищник. Но у меня есть этот дом. Я в безопасности в нём… почти.       Почти. Совсем не почти. Она даже вполовину не в безопасности тут, но вела себя так, точно не осознавала этого.       Каз провёл ладонь по лицу, как если бы хотел стереть не сажу или пот, а воспоминание. Затем замолк, прислушиваясь к потрескиванию гнущегося от пламени хвороста, и вытянул ноги к огню.       Молчание, смольно-вязкое, снова осело между ними.       Он прокатил слово «безопасность» на языке, пробуя его на вкус. В Аду оно совсем бессмысленное, Каз его и не употреблял, а теперь — внезапно — оно обрело такую значимость. Возможно, потому, что он его утерял, да ещё и находился с человеком, который потерял её точно так же, но не мог того понять.       «Я выберусь отсюда», — мысленно пообещал себе Каз.       Всего одна душа. Сегодня, завтра, послезавтра, но она где-то поблизости. Блуждала, а он всё тянулся за ней, мыкался слепо от одной ели к другой, невмочь найти.       И как только Каз добудет то, ради чего он задержался в этом хаосе, то покинет его как можно скорее.