Глава 8. «Спасение из ниоткуда».

      Сказать, что ситуация раздражала Каза — ничего не сказать.       Завтра будет ровно неделя, как его изгнали, а он не отыскал даже первую душу. Что говорить об остальных шести, которые могли быть не то в другой части Англии, не то в другой части всего чёртового мира целиком?       Ситуация патовая во всех смыслах. Он в тупике, и его гениальный мозжечек при пусть хоть самой слёзной мольбе не в состоянии сгенерировать план.       — Ты… злишься? — замешкалась Инеж, сидевшая рядом с ним на валуне у той самой треклятой реки, где он впервые её увидел. Каз пока что не осмеливался признаться, что они находились в месте их первой встречи.       Такой вывод явственно брал своё начало из того, с какой резкостью он швырнул камушек в беспокойно юлившую воду, как заиграли желваки на его челюсти, когда тот с хлюпаньем исчез в моросящих течениях речушки. У Каза не было сил на то, чтобы превратить прогалину в сплошное пепелище, не было возможности сжечь дотла деревню, на которую он наткнулся недавно, и осознание это постфактум пошло рука об руку с пониманием совсем иным: он беспомощен и ничтожен.       И да, он злился. Инеж это правильно подметила.       Каз повернул лицо к ней, теребившей кончик чёрной косы. Странное желание — хотеть прикоснуться. В тот раз, взяв её ручонку в свою, он не придал этому касанию особого значения, хотя ладонь Инеж и ощущалась в его руке чем-то приятно-тёплым. Она была в такой смуте от его прихода, что злая натура Каза верещала: а если поцеловать тыл её длани? Унизительный вассальный жест, который в людском обществе считали почтительным и романтичным, но внутренняя бесовщина догадывалась, что этим он только сильнее изведёт её шаткий рассудок.       Каз отбросил воспоминания о её ладони, лежавшей в его. Однажды он забудет об этом полностью, потому не было смысла придавать этому такое значение уже сейчас.       — Злюсь, — коротко оповестил он, удержав неприлично-долгую для такого ответа паузу.       Обняв колени, Инеж уткнулась в них подбородком и посмотрела на противоположную корку песчаной суши, которую омывали мелкие речные буруны.       — Какая-то проблема с… — она помедлила, будто пытаясь вспомнить, и, сглотнув, вымолвила: — лунными искажениями в доме?       Если Инеж и не верила ему, то лишь наполовину. Что-то подсказывало Казу, что посчитай она историю о Братстве выдумкой от начала до конца, то её бы давно не было в том доме. Она бы при первой возможности бежала, рассмотрев в нём потенциальную угрозу для себя, и устремилась бы так далеко, чтобы он её никогда не нашёл.       Нет, Каз рад, что в ней теплилась призрачная вера в его байку. Одному в её лачуге ему было бы скучно, а Инеж порой веселила его не хуже того пьяного немецкого священника, которому Каз наливал крепкое пиво в Кёльне 1899-го года.       — Есть такое, — он смолк на полуслове, ещё раз оглянув рябь, рассеивающуюся по воде. — Работа долгая, но не переживай. Я надеюсь, что не буду теснить тебя дольше приемлемого.       Под «приемлемым», правда, подразумевалось, что он не будет теснить её вообще, но этот момент Каз упустил. Дело не в пиетете к её личному пространству или обычной этике, раз он чётко поставил цель оставить дом Инеж сразу, как его дела в лесу подойдут к концу — Каз просто хотел поскорее покинуть это убогое место и никогда в него не возвращаться.       Ближайшие четыре столетия его будет тошнить от одного упоминания хвойных лесов.       — Как вообще проявляются эти лунные искажения? — как бы невзначай поинтересовалась Инеж.       В уме Каз усмехнулся. Вопрос каверзный, даже если у неё не было намерения выявить его настоящую личину, а он ещё не придумал таких деталей своего мифа, но Каз не был бы собой, не знай он, что всегда можно оттянуть время.       — Что, если я скажу, что у тебя в доме демон? — заговорщически спросил он.       Технически, это правда: у неё дома демон.       Неправильный, изгнанный, но демон.       — Ну-у-у? — нарочито растянул Каз, пока она не спешила с ответом, и изогнул краешек рта в подобии улыбки. — Или скажешь, что их не существует?       Инеж молчаливо вытянула ногу и провела пяткой по взрыхленным мелким дюнам на песке. Каз зачем-то проследил за этим движением, как если бы она собралась дать ему ответ, нарисовав его пяточкой на песчаной глади.       — Они существуют, — уверенно отрезала Инеж, и он слегка удивился от услышанного. Раньше люди любую аномалию приравнивали к нечистой силе и бесам, но с каких-то пор человечество глубже нырнуло в науку и начало находить всему логичные объяснения. Необычно встречать теперь того, кто не отвергал их существование. — Мама мне рассказывала о непальских демонах, когда я была ребёнком. О Ракшасах, меняющих облик людоедах. О Бхутае, духе умершего, который не нашёл покоя, и Прете, «голодном духе», мучающемся вечными голодом и жаждой. Мара, Джангали, Даккини и Кхандро. Есть демоны, которых можно приручить. С их масками непальцы выступают на фестивале Индара Джатра.       Инеж взяла камушек, лежавший рядом, и, взяв пример со своего сомнительного соратника, кинула в реку. Он булькнул, тут же исчезнув в буйных водах.       — Если есть иной мир, есть божества, то должен быть и противовес им. Должны быть и демоны, — она говорила вещи, о которых в её возрасте никто не задумывался. В пятнадцать у девушек в голове зачастую красивые платьица и прекрасные юноши, но никак не такие философские толкования. — Я знаю о семёрке Князей Ада.       — Ты знаешь? — хмыкнул Каз, изумившись, что Инеж так живо поддержала тему.       — Да, — она медленно кивнула. — Первым был Люцифер, падший ангел, который и создал Ад. За ним появились Бельфегор, Сатана, Вельзевул, Левиафан, Маммон и Асмодей, и с тех пор они вместе правят Адом.       — Юная мисс, я поражён твоими знаниями, — театрально похвалил её Каз. — Меня всегда интересовал Маммон. Он кажется фигурой куда более интересной, чем Бельфегор с его любовью греть отросшие бока и Асмодей, следящий из угла за чьими-то любовными утехами.       — Маммон? Демон Жадности? — переспросила Инеж, но он догадывался, что она и без его уточнений знала это. — Рождённый из лжи ради выгоды и денег… не уверена, что могу назвать его сильным как хотя бы Сатану.       Каз не знал точно, что его сильнее омрачило: то, что его могущество так унизили, да ещё и поставив на пьедестал выше Сатану, или то, что она верила в старую легенду о появлении Маммона. Люди не знали, что Князья Ада сменяли один другого на протяжении веков, и повесть о Демоне Жадности, получившем облик благодаря вранью желающих наживы людей, принадлежала первому Маммону. Другому, которого Люцифер превратил в пыль и пустил по адскому ветру ещё в девятом веке.       История третьего была куда интереснее.       «Хоть бери и книгу пиши, а потом называй автора безумцем», — подметил он.       — Почему ты завёл эту тему? — уголок рта Инеж скривился в невесёлой улыбке. — Хочешь сказать, у меня дома завёлся Маммон?       — Допустим, — саркастично изрёк Каз, погрузив пальцы в холодную гладь реки. — Его ты тоже попытаешься выгнать шваброй?       Он встал и следом нырнул руками в карманы пальто.       Пройдя пару шагов, Каз остановился, так и замерев спиной к Инеж, и вздохнул:       — Боюсь, он не понравится тебе в гневе, а за такое ребячество Маммон вряд ли тебя отблагодарит.

* * *

             Чем дольше он в поисках, тем сильнее чувство, что катенус давил на шею. Грозился переломать хрящи. Сдавить дыхательные пути тугим обручем.              Созвездие из сигилов превращалось в жжённое тавро.       Терпение толщиной с крысиный хвост.       Впервые услышав о задании, Каз поставил себе цель находить по душе за неделю, если те расфасованы в совершенно разных местах, но подлинная ситуация наглядно демонстрировала, что полтора месяца — срок слишком короткий. И это удручало: на кону были его титул, репутация и целая вечность, которые у него отобрали, и Люцифер делал всё возможное, чтобы он никогда не смог их вернуть.       Поздним вечером сон и в глазу не гулял.       Вот, оказывается, как выглядела смертная реалия: треснутый разум и отчаяние.       Приятно, когда посредственность могла раскрыться с новой стороны, но это не тот случай. Не тогда, когда приходится стать частью этой посредственности.       «И почему людишки так борются за жизнь?» — слова прилипали к нёбу, отдавались кислотой. А правда: почему? Не всех же судьба впритык ставила к надобности отомстить кому-то, из-за чего доводилось цепляться за дряхлое существование пальцами, рвать кожу до мяса, до кровавого месива. Что люди видели в этой жизни, что так отчаянно не хотели умирать?       Каз неотрывно смотрел на костёр, который он развёл на том же месте, где раньше разделывал и жарил пойманную дичь. Ветви, пожираемые огнём, корчились, по-жучиному складывались, а он находил невероятным то, что стихия визави могла стать для него как спасением от стужи, так и верной смертью. Демоны могли войти в земной огонь и не сгореть, могли сидеть на Мак-Кинли и не нуждаться в костре. Теперь просунь руку в саму сердцевину пламени и кожа уродливо обуглится до черноты.       Он вспомнил Инеж. Он мог остаться дома и развлекать себя её незнанием, находить забавным то, как та продолжала верить в его оды о секте.       «Хочешь сказать, у меня дома завёлся Маммон?»       И как тогда хотелось очертить краями рта злорадствующий ощеренный оскал!       «Ты даже не представляешь себе…»       Каз бросил ещё пару сучков в костёр, когда ладони озябли до синевы на ногтях.       — Зерхаэль, — шепнул он в лесную пустошь, где тишина настолько давила, что собственные мысли чудились чем-то запредельно-громким, — явись. Мне надо с тобой поговорить.       Сначала ничего не происходило. Мгновение спустя по округе разнёсся шорох листвы, рассекший тишь, и Казу не требовалось оборачиваться, чтобы представить багровую змею, спускающуюся к нему по еловому стволу. Он уловил шипение, прервавшееся трансформацией в демона, и вскоре слуха коснулись тяжёлые шаги люциферовского слуги.       — Ты звал меня, Маммон, — степенно изрёк Зерхаэль, бросив скептичный взгляд на костёр.       С виду он оставался невозмутим, но Каз догадывался, что глубоко внутри тот считал его жалким настолько же, насколько сам Каз считал жалкими смертных.       «Маммону, Демону Жадности, понадобился костёр, — невесело усмехнулся он про себя. — По Аду это разлетится даже быстрее, чем весть о моём изгнании».       Но комментировать это вслух никто из них так и не решился.       — Я здесь уже шесть дней, завтра будет неделя, — слова бегали вереницей, и Каз глядел на объятого светом огня Зерхаэля так, будто ловил его на лжи. — И никого, чью душу мне надо забрать, не застал.       Демон непоколебимо воспротивился:       — Никто не говорил, что будет легко. Ты разозлил Люцифера, — не упустил Зерхаэль возможность ткнуть его в старые ошибки, — и то, что он дал тебе шанс вернуться в Ад, не означает, что это будет легко. Твоё задание…       — Которого, как мне кажется, нет! — рявкнул не выдержавший Каз. — Семь душ? Полтора месяца? Отлично. А теперь подумай вот о чём, Зерхаэль… или как ты себя называл, приходя к людям в облике священника и давая им советы, чтобы они ушли как можно дальше от церкви и примкнули к дьяволам? Ах, да, Апрат.       Глаза его собеседника опасливо сверкнули, и в самих недрах зрачков заплясали языки пламени.       Каз почувствовал хоть какое-то утешение, доведя его до неистовства. В девятнадцатом веке он и правда нечаянно застал в Калифорнии Зерхаэля, пришедшим к людям под видом священника, и назвался совсем другим именем, после чего, ещё не зная о свидетеле, пошёл в местный игорный дом. Остальные демоны всегда относились с презрением к тяге Маммона пользоваться людскими благами и удовольствиями вроде похода в казино или кино, поэтому Зерхаэль запаниковал, узнав, что его застали за подобным занятием.       — Я всё думаю, что вы с Люцифером выдумали эти семь душ, а главное наказание — чтобы я остался в этом лесу и сгнил среди деревьев и диких тварей, — вкрадчиво, практически ядовито-ласково выдал Каз. — Может, он вообще решил: «давайте устроим Маммону квест в стиле «найти иглу среди смертных», а иглу не положим. Пусть поплавает в этой выгребной яме. Пусть узнает, что значит беспомощность»? А ты, его преданный стервятник, намеренно приходишь и с важным видом заявляешь, что это простое испытание и я не достоин возвращения.       — Ты должен заслужить прощение.       — Какое прощение?! — провозгласил вскочивший с бревна Каз, едва не срывая голосовые связки от гнева. — Я Маммон, вашу мать! Я построил храмы из алчности и державы на костях. Я был ведущей рукой для этих ничтожеств, которые сдохнут даже от царапины грязным ножом. Был ею, пока ты, твой любвеобильный хозяин и его ублюдочный совет из остальных Князей не вычеркнули меня.       Он сделал шаг к Зерхаэлю, настигая его, как если бы хотел прижать к ближайшему дереву и выбить правду, но старческие глаза демона смотрели на него с хроническим унынием, точно на расшалившегося мальчугана.       Смешно, конечно: быть смертным, которых и сам презираешь, и при этом угрожать демону, которому не составит труда превратить тебя в ничего.       — Я ненавижу этот лес, — прошипел он в лицо Зерхаэля, оказавшись достаточно близко к нему. — Ненавижу смертных за то, какие они слабые и страждущие. Ненавижу то, что я снова один из них. Так что будь добр либо сказать мне прямо, не выдумал ли Люцифер это задание, чтобы я ходил по кругу, либо…       — Либо что? — перебил его Зерхаэль с поразительным спокойствием. — Сказать тебе, где первая душа? Ц!       Каз обескураженно вскинул брови, отшагнув от демона.       — Тебе было сказано: сиди в лесу, жди, — буднично оповестил его слуга Люцифера, но он мог поклясться, что слышал нотки злорадства в его голосе. — А в свободное время подумай вот о чём: ты и сам превратился в слабого и страждущего. Маммон, которого помнил Ад, никогда бы не требовал подсказок для заданий, но, видимо, ты уже очеловечен.       Гнев вскипел в Казе чёрным вихрем, вспух нарывом, перешедшим в гангрену.       «Очеловечен?!»       Казалось бы, момент самый подходящий, чтобы кинуться на Зерхаэля, стегая ему по бокам ногами и кулаками, но конец такой потасовки до одури очевиден: если кого-то и примутся стегать, то только его.       Это, пожалуй, единственная причина, по которой Каз сдержал внутренних бесов, хотя те и грозились прогрызть дыру в его спине и кинуться грудью на амбразуру. Единственная, по которой он в молчаливом исступление следил за тем, как преображалось лицо Зерхаэля в широкую змеиную морду, как длинное чешуйчатое тело скоро скользнуло по траве и взмыло вверх по одной из сотен елей, пока слуга Люцифера не исчез из виду. Настрой Каза благоволил наброситься на него, схватить за хвост и зловредно заплести из змеюки «собачку», как это делали фокусники, но кульминация такой выходки точно будет не в его пользу.       Очеловечен. Очеловечен.       Слово такое ненавязчивое, в сути своей ничего из себя не представляющее, но вынесенное за скобки его личных парадигм, потому что из очеловеченного в нём только злость и вечно связанный в узел желудок.       Ощущение, что его вели по кругу, что лес не пристанище, а его новая клетка, где он сам себе палач, крепчало.       Это уже даже не смешно. Это с самого начала не было смешным, но тогда надежда на выполнение задания не казалась ему настолько призрачной.       Каз мог плюнуть на всё и доживать свои дни среди смертных, перебравшись в другое место. Конечно, с таким-то условием и возможностью перестать мучить себя, а то и забавлять остальных Князей видом на самого себя у костра, он останется.       Бессмысленно вне всяких демонических рамок.       Каз превратился в ворона и улетел под куполом из скрещенных ветвей, оставив утихший огонь догорать.       Пустить бы чью-то кожу по касательной с мяса, а не тратить время среди этого хвойного смрада. Выпустить бы чью-то кровь, не спустив свою даже не в, а на реках вен (или всё-таки лучше спустить, почувствовать физическую боль и заглушить ею распирающее, вытравляющее его стоицизм неистовство?).       Он бы показал остальным Князьям Ада, кого они осмелились низвергнуть до песчинок-людей. Показал, как выглядело уродство руками демона.       Каз прервал свой недолгий полёт на ветке.              Когда он ещё был Князем, Зерхаэль как-то сказал ему в своей привычно-бесстрастной манере, что самое изощрённое наказание вовсе не потеря сил, не боль и не изгнание даже, а дать тому, кто раз пал, иллюзию второго шанса. Пустые философские изречения от того, кто первым последовал за падшим ангелом из Эдема, но спустя годы они всё равно, что громкий стук в крышку его гроба.       Встопорщив перья, Каз посмотрел на звёзды, увидев, как одна из игриво подмигнула ему.       Знал ли Зерхаэль уже тогда, что в планах Люцифера было его изгнать? Были ли те слова сказаны не просто из желания блеснуть дьявольской мудростью перед нерадивым демоном, а намёком на его грядущее падение?       В какое-то мгновение разум вспыхнул, став отторженным от раздумий, от проблем насущных, и Каз почувствовал нечто странное, нечто необъяснимое. Нечто, что запечатлено в нём, что держалось на цепях, но с воплями рвалось на свободу. Сознание внезапно предстало самым чистым место во всём мироздании, и вся его сущность тянулась к неведомо чему.       «Что… это?» — гулко перестукнуло в груди эхом.       Каз прислушался к ощущениям, выискивая что-то из этого бестолкового сумбура.       Что-то, что пробуждало в нём древнюю силу, которой он давно ведал.       Что-то, что приближалось, маячило между деревьев.       Что-то…       Тишину леса пронзил крик. Громкий, девичий, от которого таившиеся в ветвях пташки поспешили испуганно ретироваться и испещрить синее небо своими чёрными силуэтами.       Каз вернулся в реалию, но чувство то так никуда и не пропало.       «Инеж?» — прозвучало одно имя. Он узнал её голос, узнал в этом вскрике.       Её шагов Каз не услышал, не научился различать их даже в самом мертвецком безмолвии, но узрел в темени, как проскочила по траве её фигура, вынырнувшая юркой птахой из кустарников. Она пробежала под елью, на которой скрылся Каз, с которой он лицезрел происходящее, и только шестерёнки в голове закрутились, пытаясь понять, что произошло, как за Инеж размашистыми шагом последовал долговязый бледный юноша.       По тому, как он бежал за ней, с какой хищной самоуверенностью сжимал пальцы тянувшихся к ней рук, словно примеряясь, за что схватить, цель погони становилась до усталого вздоха ясна.       Но было что-то другое, что приковало внимание Каза.       «Это он! ОН!» — задохнулся он от неверия, мигом устремившись за насильником и Инеж.       Это он.       Тот, кого Каз искал.       Тот, кого ждал шесть дней.       Первая душа. Он почувствовал её!       Ещё не пойманная в его демонические силки, она вибрировала, звенела в спёртом воздухе особым тембром, манила его, словно кричала, сотрясая доселе безмятежные небеса: «возьми же меня!», хотя тембр и был мерзким, точно кто-то натянул струну из вырванных кишок и сыграл на том инструменте диссонирующий джаз.       Склизкая жажда Каза смешалась с липкой похотью преследователя. Где-то в этом эфемерно затесался ещё и страх Инеж.       Каз ускорился, ведомый зовом древнего, зовом того, ради чего он провёл шесть дней в заточении этого леса.       Ещё шаг — и насильник сцепил бы крючковатые пальцы на талии Инеж, повалил бы её на грязную землю и стянул с неё низ, чтобы обесчестить и тут же бросить с отвращением, как только получит своё. Этот шаг не позволил ему сделать Каз, сделавший кувырок в воздухе и очутившийся между насильником и несостоявшейся жертвой. Не позволил сделать Каз, каркнувший, замолотивший крыльями по воздуху и остановивший вспыхнувшего яростью юношу.       Парень отшатнулся, инстинктивно прикрывшись от резкой угрозы. Бледные губы разомкнулись, как если бы он хотел прогнать птицу парой неласковых выражений, но вопль недовольства увяз глубоко в глотке, как только Каз предстал перед ним в человеческом облике.       И лес, секундой ранее изводившийся в гвалте криков и тяжёлого дыхания, снова сковало в тишину.       Может, Инеж сбежала, не догадываясь, что её преследователь остановлен — Казу сейчас абсолютно всё равно. Он сконцентрировался на первой душе, которую так ждал, на фигуре, которую схватило оцепенение от случившегося, на лице, исказившемся в первородной оторопи из-за того, что увидели глаза.       Каз сделал шаг к будущему соратнику. Маленький, почти неприметный.       И губы изогнулись в улыбке подобно клинку, очертившему по стеклу белые линии.       — Тебе не показалось, — нарушил паузу его ледяной, приторно-дружелюбный голос. Люди, ставшие свидетелями необъяснимых явлений такого рода, первые несколько минут уверяли себя, что им всё привиделось. — То, что ты увидел… твои глаза не солгали тебе.       Парень несколько раз сомкнул и разомкнул губы, невмочь что-то произнести, и со стороны он куда больше напоминал рыбу, выброшенную на сушу.       Остекленевшие от ужаса глаза вперились в него, как если бы ему невмоготу было отвести их.       — Что… что ты т-такое? — судорожно спросил насильник, предварительно отшагнув назад. Выйдя из транса, он пару раз похлопал себя по щекам, будто всё случившееся могло быть сном, будто он не верил не только увиденному, но ещё и услышанному.       — Моё имя Маммон, жалкий мясной мешок. Я — Демон Жадности, владыка всех алчных людишек, тот, кто когда-то давно вместе с остальными бесами вдохновил прогнившее человечество на построение Содома и Гоморы, — немного резче и холоднее, чем намеревался, представился Каз, стряхнув пару еловых игл с плеча.       — Ложь… — прошипел затрясшийся собеседник, взъерошив короткие светлые волосы.       — Ложь? — сухо переспросил Каз, воззрившись на смертного с прищуром. — Считаешь, что я вру? Но тебе вряд ли захочется получить доказательства моей искренности, потому что доказать я смогу только тем, что твой флаг, — он сделал короткую игривую заминку, прежде чем продолжить: — окажется в другой части леса и привлечёт собой разве что голодных падальщиков, а не женщин.       Тот вздрогнул и дёрнул рукой, опустив её, как бы намереваясь приблизить к паху и убедиться, что нечистая сила напротив не успела лишить его достоинства.       Каз шикнул про себя, сдержав себя от порыва одарить парня плевком. Чем дальше шло, тем ничтожнее ему виделись люди: голодные, холодные, слабые, трясущиеся над своими причиндалами как над горой золота и почему-то считающие, что в них был хоть грамм величия.       — Ч-что ты хочешь от меня? — сглотнув, обратился к нему незнакомец.       Глаза Каза хищно сверкнули во мраке леса.       — Сделку, — огласил он лаконично, уже не растрачивая время на красивые высокопарные речи.       — Сделку? — фыркнул осмелевший насильник, хотя тремор, колотивший его пальцы, всё ещё показывал, что он не перестал бояться. — Я не хочу никаких сделок. Я хочу лишь вдуть какой-нибудь заблудившейся девке, а ты меня прервал.       Преследователь попытался обойти его, снова пуститься за Инеж, завершить то, что он не смог начать, но Каз прытко двинулся с места и преградил ему путь.       — Желание неплохое, но ты подумай иначе. Демон не появится перед жалким смертным ради пустых слов, — спокойно ответил он на выпад, недобро усмехнувшись. — Я могу отойти, чтобы ты побежал за той девушке. Могу позволить тебе пойти и поразвлечься с ней хоть до самого рассвета, чтобы потом выбросить её в грязную реку и забыть, а потом ты будешь с тяжестью в трусах ждать, когда же тебе подвернётся ещё одна возможность быстро совокупиться с кем-то.       На лице насильника отобразилось смятение, выдававшее, что такая перспектива его не особо устраивала.       И Каз поспешил ухватиться за этот рычаг.       — Но есть и другой вариант, — уклончиво протянул он, удовлетворенно подмечая возгоревшееся во взгляде собеседника извращённое любопытство. — Ты бы мог иметь по десять девушек в день вместо одной, за которой так гнался. Десять, двадцать, тридцать. Столько, сколько ты сам захочешь, сколько выдержишь. Подумай лучше, какой вариант тебе больше прельщает: единичная утеха сейчас или бесконечная — через пару минут?       Этим юношей орудовала похоть, перверсивные наклонности, животный инстинкт. Он истинный человек Асмодея, но Каз всегда был ловок выуживать из вожделения ещё и алчность.       Думалось, эти грехи веками шествовали рука об руку как два закадычных друга.       И Каз не ошибся, потому что в следующий миг узрел в засиявшем взоре парня жадный блеск.       — Сколько захочу? — уточнил он неверяще, и тут же косо посмотрел на Маммона. — И что требуется от меня взамен?       — Ничего особенного, — хрипло засмеялся Каз, протянув ладонь для рукопожатия и ещё раз удивившись тому, как легко управлять смертными. — Всего лишь твоя душа. Жалкая мелочь, как пылящаяся на полке фотография твоей родни, которую ты, наверное, разочаровал. Что-то, что ты уже потерял, но только духовно. Так зачем зря держаться за то, что тебе и не нужно?       Он так и стоял, протянув руку, а собеседник загипнотизированно глядел на его бледные костистые пальцы, точно перед ним не демон никакой, предлагающий такую заманчивую сделку, а сама Смерть.       «Ну же, — шептал Каз вкрадчивым голосом в немоту собственных мыслей, подманивая его, зовя совершить ещё один грех. — То, чем ты всё равно не умеешь пользоваться. Ты променяешь жалкую иллюзию спасения на пожизненное удовольствие, за которое в борделях платят сумасшедшие деньги. Разве не выгодная сделка, приятель?»       Выгодная. Любой глупец поймёт.       И человечишка напротив, не будучи глупым, тоже понимал. Потому и пожал его руку, скрепляя сделку.       — Забирай, — засмеялся парень, наверняка уже предвкушающий теплоту множества женских тел, которые ему выпадет крупная удача ощутить в своих руках. Впрочем, и не только в руках. — К чёрту душу! Забирай всё, дай мне как можно больше девушек!       Каз ответил ему снисходительной, почти холодной улыбкой.       — Приятно иметь дело с людьми вроде тебя.       И с этими словами он, не приложив никаких усилий, не сдвинувшись с места, вырвал душу насильника из его тела, впитал в себя, почувствовал, как та текла по его венам вместе с кровью.       Как же Каз скучал по этому ощущению.       Парень не дёрнулся, не вскрикнул, не попытался отпрянуть. Только глаза его стали совсем безжизненными, покрывшими некогда яркую зелень тусклой пеленой. Ни страшной белизны, ни сумрачной темноты на губах, которые Каз видел на лике той девушки у ткацкого станка.       Отвадив от себя воспоминания той ночи, он положил ладонь на плечо юнца, будто стоял перед верным товарищем.       — Иди вперёд, на юг, — проинструктировал Каз своего нового контрактника. — Там ты найдёшь пень. Сядь на него и жди, когда придут твои девушки. Это случится скоро, но, главное, не смей засыпать, потому что принимать их придётся ежедневно и еженощно.       Парень закивал, как если бы не внимал услышанному, а действовал на автоматизме.       Только Каз отпустил его, как он развернулся и устремился туда, куда ему указал Демон Жадности, и через пару минут его долговязая фигура исчезла в мутном малахите хвойного леса.       Первая душа найдена. Осталось ещё шесть. Ещё тридцать девять дней.       «Я успею», — заверил себя Каз, который ещё недавно предавался самобичеванию от невозможности продвинуться в задании Люцифера.       Он развернулся, чтобы пойти в противоположную от насильника сторону, вернуться домой и предаться сну, но не успел сделать и шага, как замер на месте. Каз был уверен, что Инеж убежала, не догадываясь, что её преследователя остановили, что погоня прекратилась, но стоило ему обернуться, как реалия предстала совсем иная: она всё это время была за его спиной, полулежала на земле, окаменев от того же неверия, что и её обидчик, и в эту секунду с ужасом смотрела на него.       Выбравшись из того состояния, Инеж поспешила вскочить и ретироваться, может, сбежать от него куда подальше и попытаться забыть увиденное, но Каз оказался быстрее: двинувшись к ней, он бегло впился пальцами в её плечо и выудил с её рта испуганный, едва ли не мышиный писк.       И пророкотал, созерцая трепет в её беспросветно-чёрных глазах:       — Полагаю, у тебя есть ко мне вопросы, юная мисс?