Глава 10. «Дождь из крови».

      Былая усталость, снизойдя, вскоре отступила. Что-то велело Казу выйти на лунный свет, провести ночь за стенами дома и отыскать подобие покоя в нестерпимо-знакомых лесных окрестностях.       Хвойный аромат ощущался в разы острее, чем все эти дни, затаившиеся в зелени кузнечики стрекотали энергичнее, и ветер, дунув в спину, разнёс по коже приятную прохладу. Связано ли это всё хоть как-то с первой душой? Или он зря списывал все аномалии с потусторонними силами и это природа потерпела неприметные изменения? Может, то никакая и не природа, а лес, наконец-то став Казу союзником, праздновал вместе с ним сегодняшнюю маленькую победу.       Победа и впрямь была небольшой, едва ли не крохотной, но не лишённой веса.       «Для меня», — коварно дополнил Каз мысль.       Тот преследователь, придя к нужному месту, примется сидеть и трястись в трепетном ожидании, но ни одна девушка к нему так и не подойдёт, не говоря уже о десятке. Он сутками не будет знать сна, как Каз и приказал ему, не будет знать вкусов еды и воды, и однажды изведёт себя до нервного срыва и умрёт от истощения.       Остановившись, Каз посмотрел туда, где заканчивалась плетёнка из перекрещённых древесных крон и открывался обширный вид на небо.       Ночь в этот раз была иной. Лес — тоже.       Деревья какие-то не такие, точно их незаметно подменили. Да если бы подменили: он бы свалил всё на то, что кто-то из поддемонов так невинно проказничал, хотел вызвать недоумение у изгнанного Князя Ада, поглумиться над ним! Но почему-то Казу думалось, что коснись он коры одной из ёлок, то непременно почувствует под пальцами совсем не древесную текстуру, а гладкость и скольжение чёрного воска.       Необъяснимая карикатура, ставшая его новой реальностью.       Вероятнее всего, это стоило отнести к очередному отклонению леса, чему-то сродни тому колоколу, о котором Каз так ничего ещё не узнал, и девушке, которую он встретил в деревне.       «Колокол… девушка…», — вяло отзвучало, и он качнул потяжелевшей головой, прогоняя вереницу образов. Он скоро уйдёт, покинет этот ёлочный кластер, покинет неприметный жалкий дом, покинет Инеж. Все тайны леса так и останутся для него тайнами, о которых Каз забудет в погоне за оставшимися душами.       Он шагнул дальше. Не успел коснуться ногой земли, как снова прервал ход.       — Пфф! — недовольно зафырчал Каз, когда что-то капнуло ему на нос и разбилось на мириаду капель. Не голубых, не белых, не прозрачных.       Ещё одна капля угодила рядом с его обувью. За ней ещё, и ещё, и ещё.       И так до тех пор, пока мелкий дождь не объял малахитовый бор, пока под обувью Каза не послышалось влажное чавкающее хлюпанье влаги.       Но влага та представляла собой вовсе не воду.       «Кровь?» — искренне удивился Каз, вскинув брови и резко подняв лицо к самому куполу звёздного небосвода, но не находя ни единого багрового облака.       Тук. Тук.       Алые жемчужинки разбивались о еловые игла, о покрытые мхом тупые края валунов, о припорошенную пахучим разнотравьем почву, замирая кровавой росой на траве. Некогда зачесанные назад, чёрные волосы Каза теперь безобразно завалились тёмными лохмами на левый висок, припали волосинками к покрасневшей коже. Волглость, которой он ещё не знал, которую ещё не заставал, грозилась стать точкой кипения в этой сумасбродной череде необъяснимого.       Дыхание смешивалось с краснотой, въедающейся в глаза, выжигающей сетчатку.       Избитый вопрос — «что здесь происходит?» — снова напомнил о себе, просверлил дыру во всей мыслительной системе, но Каз задал его ещё раз.       Сознание в тумане, чувства притуплены.       Кроме одного: внезапная давка катенуса на шее.       — Кх-хх, — закряхтел Каз, слегка согнувшись от удушья и схватившись за обод из символов.       Атмосфера из обманчиво-невозмутимой резво сменилась.       Он не понимал. Даже будучи демоном, которому больше двух сотен лет, который правил хаосом, он ничего не понимал. Распахнутые глаза беспокойно заметались по земле, пока силы разогнуться ещё не находились.       И хотелось, хватая воздух, сипло заголосить: «это уже априори не смешно», но когда оно было смешным, если так поразмыслить?       Рассеивающаяся картина принялась обретать очертания. Сверкнул новый цвет.       Каз упустил миг, в который это произошло, но в поле зрения замелькала сверкающая чистым серебром цепь.       Цепь, которой здесь не было. Цепь, которая прикована к его катенусу. Цепь, которую с той стороны держал некий недоброжелатель, за которую Каза тут же потянули, как непослушно взроптавшую собачонку — за поводок.       Разразившись глухим кашлем, заглушившим стрекот кровавого дождя, он поднял суливший вендетту взгляд на своего таинственного оппонента. Долю непроглядной секунды в тёмных зрачках Каза горело костром неистовство, стремившееся вырваться на волю и поглотить собой весь лес, оставив горстку пепла от каждой ёлки. В следующую в них отобразилось чистейшее непонимание, самое настоящее замешательство, тогда как у других Князей Ада вместо них промелькнула бы оторопь.       Потому что противник сидел на одиноком пне на расстоянии пары метров, одной рукой удерживая цепь, а другой скучающе подперев щеку.       Однако вид у него совершенно не скучающий, как бы тот ни пытался показать обратное, потому что в кварцевых глазах неожиданного гостя по-разбойничьи плясали и игриво-грубо ластились к Казу черти.       — Люцифер! — воскликнул он, досадливо стиснув зубы.       Всё напускное уныние истлело, и главарь септета Князей довольно ощерился.       — Здравствуй, Маммон, — поприветствовал его Люцифер, и голос Владыки впервые так сильно напоминал Казу змеиное шипение.       Люцифер дёрнул за цепь сильнее, и ухнувший Каз, не удержавшись, с грохотом повалился на колени. Он вскинул голову, случайно подставив лицо дождю, и сангиновая россыпь вероломно стекла по лбу, по белым щекам, по носу, врывалась в дыхательные пути, заставляла закашляться от духоты, будто удавки на шее ему мало.       Так вот, какое его настоящее наказание? Не пробыть в теле смертного? Не заслужить прощение без доброй части старых сил?       Каз никогда ни перед кем не падал на колени, не мог, не смел. Даже будучи в огне «Сжигателя Имён», он с онемевшим каменным спокойствием смотрел на Люцифера, будто желал наказать его отсутствием всякой реакции на пожиравшее его пламя. Демон Гордыни хотел от него зрелища, а получил только лишенную слов клятву вернуться и вернуть то, что у него отняли. Теперь он карал его за это молчание, карал за упёртость и высокомерие, которые не помешали ему продвинуться в задании.       — Слышал, — медленно прокатил на языке Люцифер с деланной задумчивостью, почти уклончиво, почти ласково, — ты уже нашёл первую душу.       Каз вжал пальцы в катенус, вперившись во Владыку сквозь рябь.       — К-как видишь, — намеренно безразлично процедил он.       — Вижу, — протянул Люцифер с филигранно отточенной любезностью, такой, что наглядно показывала: это маска, а носитель её и не стремился ни приподнять за сползший край, ни скрыть трещины. — Кто бы сомневался, что Маммон справится с такой…       Цепь натянулась с новой силой.       Каз не позволил себе выдать ни единого звука, но отрешенное мычание предательски сорвалось с уст, и слёзы удушья смешались с бисеринками кровавого дождя.       — …пустяковой задачей.       Люцифер любил эту театральность (Каз, что скрывать, тоже, но Владыка всё же грешил ею чаще). Он был умел хвалить, возносить остальных Князей и поддемонов, попутно вырывая им хребет, измельчая тела в дьявольское крошево и придумывая ещё столько методов экзекуций, что его воображаемый список пополнялся на протяжении нескольких веков.       Каз оперся рукой на землю, пытаясь не свалиться плашмя к ногам Люцифера.       И усмехнулся ему, несмотря на то, что дышать стало тяжелее, что и без того ненавистный катенус превратился в ошейник.       — Я знал, что без меня скучают в Аду, — нахраписто выдал Каз, борясь с желанием стереть пелену, из-за которой поле видимости рассеивалось в цветастую кашицу. — Я, конечно, не думал, что сам Демон Гордыни снизойдёт до того, чтобы лично встретиться со мной и утолить эту тоску, но мне очень льстит твой жест искренности.       — Ну что ты, — отмахнулся Люцифер, как будто речь шла о чём-то будничном, и собеседник, Всеотец демонов, закинул ногу на ногу. Смертным он напомнил бы харизматичного молодого мужчину, может, актёра, умеющего получать репутацию умело найденными словами, но никто бы не подумал, что он древнее любой твари, которая ходила по этой земле. — Я не мог не потратить на твою персону своё драгоценное время. Не мог не посмотреть на то, как идут мои успехи с зарыванием тебя носом в грязь.       — На мою? — с наигранной надеждой уточнил Каз.       — Твою, твою.       — Тогда я вдвойне польщён. Успехи, конечно, такие себе, — с него сорвался шелестящий смешок, прорубивший себе путь через содом дождя. — Я обжился домом и обокрал простофиль-ирландцев. Страдать, прикрываясь кучей листвы по холодным ночам, мне точно не пришлось.       Люцифер деловито кивнул, издав меланхоличное «хм-м».       Кровь лилась отовсюду, обагряла округу, но не касалась Владыки. Тёмные волосы не превратились в беспорядочное чёрно-красное нечто, как у Каза, и резкие черты демонического лица не затронул дождь.       Когда-то он восхищался тем, кто много лет назад создал Ад из ничего, кто подтолкнул Еву к плоду из запретного сада и в тотчас превратил весь мир в сплошной расколотый хаос. Когда-то Каз был благодарен Люциферу за то, что он не позволил ему так ничтожно погибнуть после неудачного ограбления банка. За то, что он увидел в нём что-то, что дал ему невиданную мощь и возможность отомстить тому, о чьём искуплении Каз грезил несколько лет после того, как утихла чума.       Позднее он взбрыкнул, вздумал, что достоин не меньших привилегий, возвысил себя над остальными помимо них с Люцифером Князьями и разве что занять амплуа Владыки не стремился.       — Гениальный ум и коварство, скрещённые с юношеской глупостью, — с не скрытым разочарованием подытожил демон, изменившийся в лице, убравший насмешку и сменивший на горечь. — Я ждал большего от тебя, как от очередного повелителя Жадности, но ты моё третье разочарование.       — И что теперь? Задушишь меня катенусом? — с издёвкой хихикнул Каз, не сомневавшийся: его задушат. Но тогда он исчезнет не дрожа от ужаса, а с достоинством.       — О, нет, — помахал рукой скривившийся Люцифер, как если бы отмахивался от назойливых букашек. — Но есть те, кто точно захочет выбить из тебя пару слов.       Каз не успел ничего сказать, ни спросить, ни бросить очередную колкость, как услышал хлюпанье шагов, что направлялись к нему. Послышался вопль, крик, полный ненависти и злобы, а вместе с ними — боли и страдания. Чья-то тень лихорадочно заплясала по еловым стволам, бесформенная фигура двинулась к нему с неумолимой скоростью, и во мгновение ока в плечи Каза вцепились чьи-то пальцы.       Он стиснул и обнажил зубы, различив в мареве крови и слёз подошедшего к нему юношу. Того самого преследователя, которого он недавно встретил, человека, чью душу Каз отобрал самым первым. Его и без того бледное лицо осунулось, исхудало, а теперь ещё и окрасилось в жидкий кармин, уродливо расползшийся по подбородку, ушам и носу. Белая склера глаз заполнилась алой сеткой лопнувших капилляров, и выглядел парень как какой-то юродивый, не понимающий, кто он, где он, что с ним случилось.       Зато он понимал, кого держал.       И этого было достаточно.       — Ты обещал, сукин сын! — звенел его возглас на грани сосудистой патологии, потому что Казу почудилось, что крик прозвучал прямо в черепной коробке. Парень впился пальцами в его плечи, с остервенением потряс, и все звуки вокруг слились воедино, но слух концентрировался именно на его ненависти.       — Где они?! Где мои обещанные девушки?!       — Я не спал несколько суток, сошёл с ума в ожидании, но не увидел ни одной!       — Ты забрал мою душу, дьявольское отродье, но не дал ничего!       С той силой, с которой его трясли, с которой катенус обвился вокруг его горла, позвонки давно должны были пронзительно хрустнуть. Может, они уже это сделали, а Каз в этом хаотично гуле того банально не услышал, не почувствовал.       Парень неожиданно оттолкнул его, словно от отвращения, и отошёл на пару шагов, не убирая того ошалелого неистовства на исхудавшем от истощения лице. Казу стало стыдно за себя, но не из-за состояния бедолаги: лиши его Люцифер сил хоть до самого конца света, он Демон Жадности, он один из Князей Ада, существо, прожившее несколько веков. Как он мог позволить смертному такое непристойное обращение к нему?       Но Каз не предпринял ничего. Не смог. Не успел.       Вина не в катенусе. Вина не в Люцифере, который держал его на цепи. Вина не в насильнике, который мечтал быть отмщенным.       Вина в худощавой фигуре, стоявшей по другую сторону от Владыки. Фигуре, которой здесь быть не могло, которая здесь быть попросту не должна.       Но она была, и в этом главный диссонанс всего абсурда этой ночи.       — Инеж? — встрепенулся Каз, узнав её в рассеивающейся пелене.       Что она тут делала? Почему стояла рядом с парнем, который чуть было не надругался над ней пару часов назад? Почему стояла рядом с чёртовым Люцифером?       Чертовщина — это если описать коротко и ёмко. Если описывать, срываясь на экспрессию, которую Каз редко позволял себе, то шутки в сторону. Весь его боевой настрой и концентрация сходились на нет.       Всё его внимание в этот миг приковано к мелькнувшему в мутной ряби холодному бесцветному блеску, слабой вспышке во мгле. К ножу, по лезвию которого Инеж медленно и не двусмысленно водила указательный палец. Та Инеж, слишком маленькая рядом с ним, трепещущая перед бесом. Та Инеж, перед которой он этой же ночью чинно диктовал условия новой, уже полностью своей игры.       Она шагала к нему. Тупик. Отступать некуда.       Инеж остановилась всего в шаге от него. Державшая нож рука многообещающе дёрнулась, и даже кроваво-слёзный сюр не скрыл от Каза, как исчеркала её тёмные губы не присущая ей насмешка.       — Ну и чьи души ты тогда заберёшь, — с язвительным презрением обратилась она к нему, — раз теперь сидишь на цепи?       И остриё тут же вонзилось в него, вспороло грудную клетку, нашло себе место в пустоте между прутьями рёбер, и вместе с криком боли со рта Каза вырвались струпья крови.       …       .              Каз вскочил с немым криком, застывшим на устах ледяной коркой, и оцепенело вперился в покрытый чернильным мраком потолок. Рука схватилась за спинку дивана, сжала его, а пальцы мёртвой хваткой впились в застарелую обивку, пока грудь всё полоумно вздымалась и опускалась.       Другая рука, будто обзаведясь собственным разумом, действуя вразрез с ничего не мыслившим хозяином, стиснула то место, куда впилось остриё, и всё грозилась вырвать увесистый кусок от помятой рубашки. Пальцы шелестели, щупали, ощущали, всё ожидали, скользнув, наткнуться и завалиться в пробоину, где зияло мясо, почувствовать, как влажно липла к коже кровь. Не чужая, не неведомо чья, его.       Ничего. Вымысел больного сознания не оставил ничего общего в яви.       Всё не сводя лихорадочного взгляда с потолка, Каз отпустил рубашку и так и лежал, переводя дыхание. Дурацкие сны, которых он не видел двести шестьдесят один год. Дурацкое сердце, которое не билось столько же лет, сколько он не ведал сновидений, потому что с непривычки оттого, как судорожно оно трепыхалось, ему думалось, что оно вот-вот разорвёт ему грудную клетку и осядет где-то на полу. Каз забыл, каково это, когда внутри билось нечто живое, беспомощное перед дилеммами смертного мира, и теперь ему плохо по всем существующим меркам.       Вдох. Выдох. Люди называли это дыхательной медитацией, и Каз, сжавшийся всем телом, улавливающий болезненную ломоту в напряжённых мышцах, в первый раз вторил им, пытаясь взять над собой контроль.       Он уловил шорох, доносившийся с кухни, и снова напрягся. Обернулся — та находилась совсем рядом, соседним помещением, и диван, который заменил кровать, был расположен так, что Казу открывался на ту кухню вид.       Не только на кухню. Инеж тоже была там, стояла к нему спиной, не догадываясь, что он очнулся, следил за ней.       Каз вздохнул. Тихо, но долго, тягостно, гоняя остатки кошмара.       И вдруг обомлел: Инеж повернулась так, что он уловил серебрившееся при лунном свете лезвие ножа. Совсем как того, который она держала в его сне, который вонзила в него под неслышную диктовку Люцифера.       И это подействовало на Каза вполне ожидаемо, вызвав доселе спящее под кожей исступление и побудив спрыгнуть с дивана, чтобы двинуться навстречу нахалке.       — Ты! — процедил он сквозь зубы.       Встрепенувшись и коротко вскрикнув от неожиданности, Инеж обернулась к нему, на уровне инстинктов схватившись за рукоять ножа до белизны костяшек.       Обернулась она так, что Казу враз открылся вид на валявшиеся на деревянной доске сухие травы. Которые Инеж резала и молола. Ножом. Ножом, который она использовала для этих самых трав, а не для того, о чём он подумал и из-за чего прервал чахлое подобие покоя.       Каз помрачнел, силясь этого всё же не показывать так открыто.       «Неловко вышло», — без тени раскаяния заключил он.       Кровавую расправу над Инеж придётся отложить на потом. Если повезёт и она будет хорошо себя вести вплоть до того, как они разойдутся, то на никогда.       — Что ты делаешь? — на вздохе, как бы не из интереса, а желая услышать простой отчёт.       Инеж хотела отложить нож, он заметил это по тому, как дрогнула её ладонь, но не решилась. Она ждала от него нападения точно так же, как и он с недавних пор, с этой злосчастной ночи — от неё. Немудрено, что Инеж не спала и бродила по дому потерявшимся призраком: кто сможет спокойно спать, живя под одной крышей с демоном, да ещё и после того, как тебя чуть было не облапал какой-то извращенец прямо посреди леса?       И всё же вопрос вставал ребром.       Она провела руками по одёжке, будто стряхивая невидимую пыль, и попыталась посмотреть на него так, будто не была застигнута врасплох. Будто не боялась. Будто ничего страшного не случилось. Будто не узнала одну из его тайн.       И таких «будто не» можно придумывать ещё бесчисленное количество.       — Я резала мелиссу, — отрывисто выронила Инеж, но прозвучало лепетом, как ни пытайся она храбриться.       — Зачем? — резко, как на допросе.       — Она успокаивает, если её добавить в чай. Мне… нужно было что-то успокаивающее, — только и ответила она, бросив взгляд на пучки растения и кое-как сдержав себя от порыва добавить: «после сегодняшнего». После — на него, и теперь не со страхом, а с какой-то внимательной, изучающей задумчивостью. — Ты выглядишь встревоженным, — наконец заключила Инеж. — Может, тебе тоже сделать?       — Отравить меня хочешь? — раздражённо ответил Каз вопросом на вопрос.       Она слегка удивилась, но вовсе не резкости его реплики.       — Разве демонов можно отравить? — резонировало в ночной глуши.       Каз побранил себя в уме. Он настолько потерял связь с реальностью из-за кошмара, что едва не выдал Инеж свою дефектность. Ещё пару таких осечек, и она узнает, что он демон, которого лишили сил и звания.       Он мысленно послал всех и вся гореть в Аду.       — Ладно, — безмятежно распорядился Каз. — Можешь сделать и мне, но даже не вздумай подсыпать что-то.       Когда Инеж, кивнув, снова взялась за травы, он только-только почувствовал пульсацию у лба. Каз коснулся точки колебания кончиками пальцев и уловил вместе с выделившимся потом ещё и биение жилки, служившее очередным доказательством, что он живое создание. Насколько же плохо он выглядел в эту минуту, что ему, демону, смертная только что предложила успокаивающий чай?       «Ты уже не тот, Маммон», — сумрачно подумал Каз.       Вскоре чай уже источал не только лёгкий аромат лимона и еле ощутимую сладость, а ещё и пар в его непроницаемое лицо, и сами они были не на кухне, а сидели на диване. Каз смотрел в своё отражение, кривое, слишком тёмное, и разыскивал там сам не зная что. Подтверждение тому, насколько сильно он измождён, что от Инеж это не укрылось?       — Тебе снился кошмар?       Каз недоумевающе посмотрел на неё. Опыт недавнего вопроса подсказывал, что не стоило спешить оправдывать догадки Инеж, но таки странно. Вряд ли по её логике бесы видели кошмары, раз мысль об отраве посчиталась для неё абсурдной. Сначала она не до конца верила в историю о секте, а теперь в то, что он демон?       Частично Инеж права. Частично.       Он не демон, но и не человек. Он на каком-то между, у которого нет названия.       — Почему ты так решила? — хмуро спросил Каз.       — Я не решила, — поспешила Инеж опровергнуть его домыслы, но её голос не дрогнул ни на волос, даже не колебался. — Просто предположила. Ты был спокойным ещё недавно, а сейчас как… как человек, увидевший перед собой смерть.       Ну, «как» в этом наборе слов лишнее. Он и правда увидел смерть, но Инеж знать это не обязательно, как и то, что смерть эта имела её обличье.       И что она с ножом в руке — отныне один из его новых триггеров.       — Иногда и демоны видят что-то не то во сне, — Каз не соврал, просто выдал полуправду. Демоны на самом деле не видели снов, они и не спали никогда, а вот поддемоны, которых Князья избирали в качестве своих слуг, обречены на некоторые людские слабости.       Инеж поёрзала немного на диване, как от неудобства.       Каз не удивлён. С нечистым духом о моральном удобстве и речи не шло.       — У некоторых народов Непала есть мантра, изгоняющая дурные сны на ночь, — пожалуй, самое неожиданное, что Инеж могла сказать. — Если хочешь, я бы могла её тебе зачитать.       Каз с прищуром покосился на неё и издал смешок. Короткий, совершенно не весёлый.       — Ты ещё пару часов назад смотрела на меня с ужасом и надеждой, что я скоро уйду отсюда. С каких пор теперь ты мне предлагаешь дружеское плечо?       — Это не «дружеское плечо», — хмуро возразила Инеж, слегка задетая тем, как небрежно он отнёсся к её предложению. Тогда же, вспомнив, что сидела с демоном, вспомнив, что это в его натуре, снова приняла прежний облик. — Я не доверяю тебе.       — Ну и как мне это пережить… — устало протянул Каз.       — Но… — она замолкла ненадолго, всё не решаясь продолжить, словно собираясь признаться в чём-то постыдном, и вымолвила: — Я думала об этом, пока не могла заснуть и переваривала всё. Ты единственный с той поры, как меня украли, кто помог мне, даже если у тебя были свои мотивы спасти меня от того человека. Единственный, кто не навредил мне… пока что, — «пока что» вырвалось из неё с опаской, как бы подчёркивая, что она понимала, насколько всуе принимать его поступки за добродетель.       Каз, глядевший на неё периферией зрения, фыркнул.       — Ты со всеми так открыта и наивна? — снисходительно спросил он.       Её глаза замерцали в ледяном лунном свечении, напоминая тёмную гладь воды, изводившуюся серебряными отблесками.       — Да, — не стала Инеж скрывать того. — Мне часто так говорят.       Каз отвернулся от неё, снова посмотрев на своё отражение в чае. Нечто дьявольское откликнулось в нём, такое привычное, такое родное, но с ним встрял и голос, иной, нежеланный, идущий против его бесовской природы:       «Не говори ничего».       «Сдержи пламя, пусть останется хоть что-то».       «Промолчи хотя бы сейчас».       Молчавший удивительно долго, Каз всё-таки сотряс тишину едким комментарием:       — Тогда не удивлён, что ты попалась работорговцам.       И… это провал. Для того, кто шептал ему промолчать, конечно же.       Инеж явно задело это сильнее, чем то, как он пренебрёг её помощью. В любом случае, Каз не стал поворачиваться и проверять, не стал смотреть на то, как обида и злость залепляли её взрослое умиротворение. Оно нравилось ему, приносило что-то идиллическое, как новый декор в его чертогах в Аду, а пылающие злобой людишки стало до скучного частым видом.       Сделав глоток чая, Каз отложил чашу на стол.       — Можешь проговорить свою мантру, если тебе больше нечем заняться, — легко бросил он ей, наконец повернувшись.       По лицу Инеж, подсевшей ближе, становилось ясно: она уже передумала тратить на него усилия и скорее бы проговорила мантру себе, чтобы забыть, зачем вообще заговорила с ним.       Ей хотелось посочувствовать в своей плутоватой манере: в дурацком мире жила девчонка, если в окружении людей, в целой Англии, она нашла спасение и поддержку только в демоне. Возможно, людям и не нужны дьяволы, чтобы порождать из пустоты разгром из пороков? Они и сами хорошо справлялись с самоуничтожением и закрытием своих путей к Раю.       Инеж поднесла к нему руку. Медленно, норовя прижать тыл к его лбу.       Вряд ли она ожидала, что Каз схватит её за запястье и сцепит на нём пальцы, да так крепко, что косточка едва не хрустнула от силы. Он посмотрел на неё, сдавленно и тихо вздохнувшую, исподлобья, как бы угрожая за что-то.       — В твоих же интересах, чтобы это была не завуалированная молитва или что-то подобное, — произнёс Каз ровно, вырезая каждое слово на подкорках её разума, стискивая её руку ещё сильнее, — иначе ты не успеешь произнести и первое предложение, как услышишь хруст, а за ним ещё и ещё.              Сглотнув, Инеж кивнула и вырвала ладонь из его хватки.       Вторая попытка прикоснуться к нему обошлась без грозных и предостерегающих захватов. Тыльная сторона её бронзовой ладони прильнула к его лбу, легко, почти невесомо. Диковинное чувство, подзывающее податься ближе, прильнуть к ней, к жару её кожи. Каз отбросил его, свалив на то, что давно не чувствовал теплоту женского тела, а у людей это обострено в стократ, нежели у демонов.       Слова полились из Инеж. Не английские — казалось, аналогов их не существовало, и Каз не знал, что она шептала, какие нелепости затронули тишь этой ночи.       — Свапна шанти, свапна мита, свапна лагху, свапна сита.       Она взмахнула рукой и стиснула кулак, точно хватая что-то, сдавливая в своей ладони маленькой бабочкой, беспомощно трепещущей в ловушке. Ничего не сказав, Инеж слезла с дивана и бесшумно подбежала к окну, чтобы в следующий миг отворить его, вскинуть ладонь и разжать кулак, словно пуская по воздуху незримую пыль.       Пуская в даль его кошмар, который она выловила.       Каз засмотрелся, самому не понимая, что послужило причиной. Лунное светило погасило тепло её ирисовой кожи, захватив всю золотистость, и теперь Инеж, наполовину высунувшаяся из окна, казалась пепельно-медной, серовато-теплой, почти дымчатой. Свет звёзд забрёл на её чёрные волосы, прошелестел по ним перламутрово-голубой вуалью, местами застыв крохотными неприметными жемчужинами.       Внутри него наступила тишина, какой он давно, больше двух сотен лет, не знал.       Каз не верил в мантры, ненавидел молитвы — да и как бес мог их любить? — шёпот и чужие ритуалы, ведь всё это являлось бессмысленным шумом для смертных, которые до смешного страшились безмолвия. И всё же что-то заставило его позволить Инеж прочитать треклятую непальскую мантру, как и заставило засмотреться на неё, хотя он и не хотел, не желал того. Взгляд сам зацепился за потемневшую медь её бархатной кожи, за нити серебра в её длинной косе, за то, как просто она выпускала в ночь его кошмары, растворяя их, прогоняя.       Он снова поднял чашку, отныне полупустую, и сделал последний глоток. Нарочно так протяжно, будто отгораживаясь от воздуха, насыщенного её жестом.       Лоб, тем временем, всё ещё помнил тепло её тыла.       — Вот и всё, — тихо усмехнулась Инеж, обернувшись к нему через плечо, и попади он в адский котёл для всех тех, кого даже демоны невзлюбили, она улыбнулась ему.       Демонам не улыбались. Не так, по крайней мере.       С ними кривили рот в скалящейся ухмылке, алчной, злоречивой, самодовольной. Не такой простодушной и наивной, какой Инеж одарила его. Может, сказать ей что-нибудь ещё про работорговцев и бордель, чтобы она перестала это делать, чтобы улыбку сменило разочарование?       Каз почему-то смолчал.       — Что означали слова, которые ты сказала? — степенно обратился он к ней, полагая, что вряд ли Инеж стала бы ждать от него благодарности.       — «Сон мирный, сон друг, сон лёгкий, сон прохладный», — перевела она, шествуя к столу и забирая чашку с недопитым чаем, чтобы следом побрести в сторону коридоров и пропасть за его стенами. — Теперь могу точно пожелать тебе спокойной ночи.       Инеж прервалась на полпути, чтобы снова оглянуться на него через плечо, разве что уже не так, как тогда, когда она стояла у окна. Как если бы вспомнила: демон. Не человек. Не друг. Не союзник. Что-то потустороннее, нечистое, злобное, сгусток тьмы, сидевший на её и в то же время не её диване, смотревший на мир с вечной тенью в глазах. Наверное, она впервые понимала, ловила себя на мысли, что даже если больше не страшно, то всё равно небезопасно.       И с этой мыслью она ушла, а Каз так и остался в опустевшей гостиной, сидеть на диване и сверлить взором оставленную чашку.       Он тихо выдохнул, и звук этот был ни вздохом, ни усталостью.       Скорее, чем-то, что затеряется в этой ночи вместе со всем, что только что случилось.

* * *

      Каз проснулся рано утром и посмотрел на алеющий снаружи пробуждающийся лес. Воспоминания о ночи выветрились из сонной головы, но быстро настигли его, когда ему удалось выбраться из ослабевающих пут сна в бодрость. Каз отогнал их, как нечто несущественное, эфемерное, стараясь не зацикливаться.       Встав с дивана, он подошёл к небольшому зеркалу, лежавшему на старом столе, и посмотрел на свою шею. Про себя удовлетворился увиденным: обломок катенуса стёрся, глася о том, что он выполнил маленькую часть задания, что это поощрение за первую найденную душу. Каз знал, что если не успеет найти их все за положенный срок, то обруч исчезнет, но вместе с ним исчезнет и шанс вернуть себе звание Князя Ада, исчезнут все его силы вплоть до возможности превращаться в ворона и понимать речь на любом языке.       Было и что-то другое. Что-то, чего Каз не уловил до встречи с преследователем.       Что-то, что заползало под кожу, шныряло по его венам, стремилось по потокам в одном ритме с кровью и заполняло каждую клетку тела. Сила, которая смехотворна для других демонов, но которая могла вызвать неверие у смертных.       Он чувствовал следующую душу.       Не здесь, не в этом доме, не в двух-трёх километрах, но она была, ждала его, хотя и не ведала о его существовании.       И помимо этого Каз чувствовал: его миссия в лесу ещё не окончена.