Глава 15

***

Первый день после возвращения начался не с пробуждения, а с резкого, оглушительного вопля будильника, ворвавшегося в предрассветную тишину квартиры. Звук был настолько физически болезненным, что Оля вздрогнула всем телом, словно от удара током, и мгновенно оказалась на ногах, прежде чем сознание успело полностью вернуться. Не было ни секунды на раскачку, на то, чтобы почувствовать вкус утра, на то, чтобы позволить себе вспомнить, что было раньше. Существовало только сейчас: холод паркета под босыми ногами, тусклый свет из окна и всепоглощающая необходимость действовать, двигаться, заполнять каждую секунду. — Алиночка, вставай, солнышко, — её голос прозвучал хриплым шёпотом, лишённым всякой ласки. Она тормошила дочь, и та, сбитая с толку неестественной спешкой, хныкала и упиралась, не желая покидать тёплую постель. Сборы превратились в бездушный ритуал. Одежда, умывание, быстрый завтрак — яичница, съеденная стоя у плиты. В семь ноль-ноль они уже выходили из подъезда. Воздух был ледяным и колким, пахло снегом — обещанием настоящей зимы. С неба, словно густое кружево, медленно и тяжело падал крупный, влажный снег. Он покрывал грязный асфальт, приглушал звуки города, но Оля не видела в этом ни красоты, ни умиротворения. Для неё это была лишь ещё одна преграда, замедляющая путь. Она почти бежала, таща за руку сонную Алину, и та едва поспевала, спотыкаясь о сугробы. В саду их встретила удивлённая, ещё не проснувшаяся воспитательница. –Ольга Кирилловна, вы так рано! Мы даже свет в раздевалке ещё не включили. — Мамочка, мы почему так рано? — жалобно спросила Алина, цепляясь за её пальто. –Так надо, доченька, — отрезала Оля, и в её голосе прозвучала сталь, не оставляющая места для возражений. Она наклонилась, сухо поцеловала дочь в щёку и, разжав её маленькие пальчики, почти побежала прочь, не оглядываясь. Подстанция встретила её гробовой тишиной. Было семь двадцать. Кабинет был холодным и неуютным. Она не стала включать верхний свет, зажгла лишь настольную лампу, отбрасывающую резкий луч на кипы бумаг. Пальто она даже не повесила, просто скинула его на стул. И погрузилась. Открыла первую папку, и цифры, акты, отчёты стали её единственным миром. Это был идеальный, безэмоциональный кокон. Здесь не было места боли, тоске или воспоминаниям. Только факты. Только работа. Это был её новый щит и её новая тюрьма. Ровно в восемь дверь скрипнула. –Ольга Кирилловна? — Лиза замерла на пороге, её глаза были круглыми от изумления. — Вы уже здесь? Опять так рано? Оля не оторвалась от документа, лишь провела рукой по виску. –Нужно поделать работы побольше. Пока тихо. Она просидела так, не двигаясь, до двенадцати дня. Не сделала ни глотка воды, не вышла в коридор. В дверь постучали. Вошёл Костя. –Оль, как ты? — его голос был мягким, но взгляд — острым, сканирующим. Он видел всё: её сгорбленные плечи, неестественную бледность. — Всё хорошо, Костя, — она подняла на него глаза, и её губы изогнулись в чётком, выверенном, абсолютно безжизненном подобии улыбки. — Всё прекрасно. Вхожу в ритм. — Не выглядишь ты прекрасно, — не отступал он, подходя ближе. — Кожа серая, будто тебя неделю не кормили. И круги под глазами… Фиолетовые. Ты вообще спишь? — Бессонница, — отмахнулась она, снова утыкаясь в бумаги. — Пройдёт. Не переживай. Она работала весь день, словно заведённая машина. Ближе к вечеру зашла Лиза. –Ольга Кирилловна, этот отчёт по расходу медикаментов… его к пятнице нужно сдать. — Хорошо, оставь. Я заберу его домой, — не глядя, ответила Оля. — Вы уверены? — голос Лизы дрогнул от беспокойства. — Вы не устанете? У вас же Алина… — Я не устану, — прозвучал ровный, бесстрастный ответ. — Всё в порядке. К концу дня она чувствовала себя выжатой, но это была приятная, оглушающая усталость, не оставляющая сил ни на что, кроме сна. Она пошла за Алиной. В саду дочь сидела одна в огромной пустой раздевалке, грустная и понурая. Воспитательница бросила на Олю косой, слегка осуждающий взгляд: «Мы уж думали, вы её забыли». По дороге домой они зашли в магазин. Оля механически взяла с полки готовые котлеты, пюре, салат в контейнере. Еда без вкуса, без запаха, просто топливо. Дома она разогрела всё в микроволновке. Они ели молча. Алина что-то бормотала про садик, но Оля почти не слышала. Её мысли были уже там, за столом, где лежал тот самый отчёт. Уложив дочь, она села за него. Комната плавала в тусклом свете настольной лампы. За окном давно стемнело. В тишине стоял лишь стук её пальцев по клавиатуре и тиканье часов. В двенадцать ночи она поставила последнюю точку. Тело ныло, глаза слипались, в висках стучало. Она доползла до кровати и провалилась в тяжёлый, безсновидный сон, похожий на забытье. И так продолжалось неделю. День за днём. Будильник. Сборы. Садик. Работа. Опять садик. Магазин. Дом. Ужин. Отчёт. Сон. Это был бесконечный, изматывающий марафон, единственной целью которого было — не остановиться.