Глава 16

***

Раннее утро еще не до конца стерло с лица Ольги следы короткого сна, но привычная собранность, тот самый стержень, что держал ее на плаву все эти месяцы, уже взял верх. Воздух был свеж и прохладен, когда она, крепко держа за ручку маленькую Алину, шла по знакомой дороге к детскому саду. Дочь что-то оживленно лепетала, и Оля на мгновение забылась, слушая этот чистый, музыкальный голосок. Дорога на подстанцию была недолгой, почти медитативной. Кабинет встретил её запахом старой бумаги и кофе. Но привычная картина нарушилась: за её столом, в её кресле, сидела Лиза, а напротив, на гостевых стульях, расположились двое строгих, официально одетых людей. В мозгу что-то щелкнуло, и холодная волна прокатилась по телу. Проверка. Плановая проверка теоретических знаний. Она совсем забыла. — Ольга Кирилловна, — первая заговорила Лиза, поднимаясь ей навстречу, — вы как раз вовремя. Представители комиссии. Оля кивком поблагодарила её, собирая в кулак всю свою волю, чтобы голос не дрогнул. –Доброе утро. Прошу прощения за небольшую задержку. Старший проверяющий, мужчина с бесстрастным лицом, коротко представился и спросил: — Где мы можем проводить опрос сотрудников? — В актовом зале, — почти автоматически ответила Оля, — это на втором этаже, я провожу. — Не стоит, мы справимся, — он поднялся, и его напарница последовала его примеру. Проверяющие вышли из кабинета, и дверь с легким щелчком закрылась. Оля обернулась к Лизе, и маска начальника на мгновение сползла, обнажив уставшую, слегка испуганную женщину. Она приблизилась почти вплотную и прошептала так, чтобы за дверью никто не услышал: — Я совсем забыла, наши хоть готовы? Лиза, всегда собранная и надежная, ответила так же тихо, но уверенно: –Не беспокойтесь, Ольга Кирилловна, я вчера всех предупредила. Разослала смс, напомнила о времени. На лице Оли, против её воли, дрогнули уголки губ, и появилась слабая, но искренняя улыбка. Лиза не просто выполняла поручения, она предугадывала, подстраховывала, брала на себя. –Спасибо, Лиз. Тогда сходи до диспетчера, пусть больше не принимают вызовы и все свободные бригады едут на подстанцию. — Сейчас, — кивнула помощница и быстрым шагом вышла из кабинета. Оля осталась одна, на мгновение прислонившись ладонями к краю стола. Нужно было успокоиться. Все под контролем.

***

Тем временем в коридоре у актового зала начинала собираться небольшая очередь. Стоял там и Костя, засунув руки в карманы и безучастно разглядывая плакат по технике безопасности на стене. Он не волновался, нет. В голове он мысленно прокручивал протоколы, стандарты, лекарственные схемы. К нему подошла Люба. Её появление он почувствовал еще до того, как услышал её голос — по слишком навязчивому запаху дешевых духов. –Ну как, волнуешься? — спросила она, игриво подмигивая. Костя внутренне поморщился. Эта девушка давно и безнадежно клеилась к нему, не желая замечать ни его вежливых, но твердых отказов, ни того, что он всячески подчеркивал: между ними возможна только дружба. Он старался быть вежливым. –Нет, я же все знаю, — ответил он, глядя куда-то поверх ее головы. — Интересно, а Ольгу Кирилловну и Лизу они тоже будут проверять? — не унималась Люба. — Да нет, — ответил Костя, — они же с административной части. — А надо бы, — с неприятной усмешкой протянула Люба. — А то Ольгу Кирилловну врачом назвать язык не поворачивается. Еще и ходит злая все время как собака. Слова прозвучали как пощечина. Костя замер на секунду, а потом будто превратился в статую. Его плечи распрямились, взгляд, прежде рассеянный, стал острым и тяжелым, словно из стали. Он медленно повернул голову и посмотрел на Любу прямо, впервые за весь разговор. –Ты её даже не знаешь, — произнес он тихо, но так, что каждое слово било точно в цель, с ледяной, не оставляющей возражений твердостью. — Поэтому ничего такого про нее больше не говори. Не дав ей опомниться и что-то ответить, он резко развернулся и ушел вглубь коридора, оставив ее одну с открытым от изумления и задетого самолюбия ртом. А в его голове стучало одно: как она смеет? Она, которая не знает, как тяжело Оля переживает трагедию. Она, которая не видела, как Оля, стиснув зубы, заставляет себя жить дальше — ради работы, ради Алины. «Злая как собака»… Да она просто пытается выжить.

***

А в актовом заде уже шел плановый разбор. Проверяющие брали одно личное дело за другим, изучали документы, ассистент вызывал очередного сотрудника. Задавали четыре-пять каверзных вопросов по терапии, неотложке, фармакологии. Кто-то отвечал бойко, кто-то запинался, но в целом картина была благополучной. Лиза не подвела, предупредив всех заранее. Ольга, сидя рядом с проверяющей комиссией чувствовала, как медленно, по капле, возвращается ее привычная уверенность. Работа лечила. Рутина спасала. И сегодня, как и всегда, она была её главным спасением. Так прошло около двух часов. Напряженная, но ровная атмосфера проверки начала понемногу разряжаться. Большинство сотрудников уже отстрелялись, получили свои замечания или одобрительные кивки и, с облегчением выдыхая, возвращались к своим обязанностям или расходились, чтобы обсудить происходящее. Возле актового зала оставалась немногочисленная группа ожидающих своей участи. Ольга, взяв себя в руки после утренней неразберихи, старалась сохранять деловой и спокойный вид, наблюдая за процессом вместе с Лизой. И вот одна из сотрудниц комиссии, молодая женщина в строгом офисном костюме, протянула руку к следующей папке в стопке. Её пальцы скользнули по корешку, она вытянула дело и, прежде чем открыть, бегло прочла имя на обложке. — Рыков Павел Дмитриевич, — четко произнесла она, поднимая глаза на Ольгу и Лизу. — Он сегодня на подстанции? Воздух в зале будто застыл. Для Оли эти слова прозвучали как внезапный, оглушительный удар. Весь шум — шепот коллег за дверью, скрип стульев, отдаленные гудки машин за окном — разом исчезли, поглощенные нарастающим гулом в ушах. Перед глазами поплыли темные пятна. Она увидела белую папку с той самой, знакомой до боли фамилией, и мир перевернулся. Язык онемел, прилип к нёбу, не слушаясь. Она не могла ни издать звука, ни пошевелиться, застыв в парализующем ступоре, чувствуя, как ледяная волна паники поднимается изнутри, сжимая горло и давя на виски. Лиза, увидев резко побледневшее и остекленевшее лицо начальницы, сначала растерялась, её взгляд метнулся от Оли к сотруднице и обратно. Она резко, почти выхватывая, взяла инициативу на себя. — Он… он у нас больше не работает, — голос Лизы прозвучал чуть выше обычного, но твердо. — Извините, мы забыли убрать его дело из общей стопки. Случайно попало. Она быстрым движением шагнула к столу и забрала злополучную папку из рук ошеломленной сотрудницы. Та переглянулась со своим напарником, в воздухе повисло короткое, неловкое молчание. Спорить не стали — дело действительно было изъято, формальный повод для претензий отсутствовал. Но для Оли этого короткого эпизода хватило с лихвой. Давление, сжимавшее её грудь, достигло пика. Звон в ушах усилился, к горлу подкатил горячий, предательский ком, а перед глазами запрыгали черные точки. — Простите, я сейчас вернусь, — выдавила она едва слышно, голос был чужим, прерывистым. Не глядя ни на кого, она, стараясь держаться прямо, но почти на ощупь, вышла из зала. Её ноги сами понесли по знакомому коридору в уборную. Дверь с громким щелчком захлопнулась за ней. Здесь, в кафельном одиночестве, пахнущем хлоркой и сыростью, её накрыло с головой. Она прислонилась лбом к прохладной стене, судорожно глотая воздух, а по щекам текли предательские, жгучие слезы. Она схватила бумажное полотенце, скомкала его и прижала к глазам, пытаясь заглушить рыдания, которые рвались наружу. «Держись, держись, нельзя, нельзя…» — стучало в висках, но тело не слушалось, выплескивая накопленную боль. Внезапно дверь скрипнула и открылась. На пороге стоял Костя. Он видел, как она вышла, и видел её лицо. — Оль, тебе плохо? — тихо спросил он, осторожно подходя. Оля вздрогнула, резко выпрямилась и отвернулась, пытаясь скрыть размытые слезами глаза и красные пятна на щеках. Она судорожно провела полотенцем по лицу, делая вид, что просто поправляет макияж. В уборной повисла пауза. Костя не уходил, он ждал, чувствуя её отчаянную борьбу с самой собой. — Все хорошо, — наконец выдохнула она, поворачиваясь к нему. И даже попыталась улыбнуться. Натянутая, кривая, дрожащая улыбка, за которой читалась такая бездонная тоска, что у Кости сжалось сердце. Было ясно как день, что ничего «хорошего» не было и в помине.