Глава 17

***

Вечер после проверки выдался тяжелым и выматывающим. Оля зашла в квартиру, ощущая не просто усталость, а полное опустошение. Алина, еще полная нерастраченной детской энергии, тут же скинула ботинки и побежала в свою комнату, чтобы скорее добраться до игрушек. Оля же двигалась медленно, словно во сне, её движения были заторможенными и лишенными энергии. Она повесила пальто на вешалку, аккуратно поставила сапоги, и босиком, чувствуя прохладу ламината под ступнями, прошла в гостиную. Комната была погружена в предвечерние сумерки, и её взгляд, скользя по знакомым предметам, невольно зацепился за небольшую галерею фотографий на комоде. Вот их первая общая фотография втроем — новогодняя. Яркая елка, мерцающие гирлянды, они все — она, прижавшаяся к Пашиному плечу, и он, с сияющей улыбкой, держащий на руках крошечную Алину в костюме зайки. Все они смеются, глаза горят от безудержного счастья. Это был их первый полноценный семейный праздник, знаменующий начало новой, такой светлой жизни. Рядом стоял другой снимок: она и Паша, они так беззаботны, в их переплетенных пальцах и доверчивых взглядах читается вся безграничность будущего, которое они собирались прожить вместе. И почти вровень с ними, создавая мучительный диссонанс — портрет Паши в строгой черной рамке, по нижнему краю которой шла тонкая траурная лента. Улыбка на этой фотографии была той же, что и на новогодней, открытой и доброй, но теперь она смотрела на Олю из другого, недосягаемого мира. Она не удержалась и взяла в руки именно эту, последнюю фотографию. Пальцы её, все еще холодные от уличного воздуха, дрогнули. Она аккуратно, с нежностью, которую обычно берегла для дочки, провела подушечкой большого пальца по его щеке, по контуру улыбки, словно пытаясь через холодное стекло ощутить то тепло, которого уже не было. В горле снова встал предательский ком. Внезапно из комнаты выскочила Алина, прервав тягостное молчание. — Мамаа, я кушать хочу. Оля вздрогнула, словно пойманная на чем-то запретном, и быстро, почти с виной, поставила фотографию на место, стараясь вернуть ей то же самое положение. Мир грубо и безоговорочно вернулся в свое привычное, суровое русло. — Сейчас, солнышко. Она прошла на кухню, механически открыла морозилку и достала оттуда красочную коробку с замороженными нагетсами. Та самая «вредность», которую Паша не очень одобрял, считая фастфуд неполезным, но которую они иногда себе позволяли как маленький семейный праздник. Она разогрела еду в микроволновке, шипение и запах быстроразогретой пищи заполнили кухню, и поставила тарелку перед дочерью. Алина, обрадованная неожиданным послаблением, с энтузиазмом принялась есть. — А почему ты не ешь? — с полным ртом спросила девочка, глядя на мать большими, ничего не подозревающими глазами. — Я не хочу, — коротко, почти резко ответила Оля, отворачиваясь к раковине и делая вид, что что-то моет. Еда стояла комом в горле последние несколько часов, с того самого момента, как в тишине актового зала прозвучала его фамилия. Позже она уложила Алину спать, прочитала на автомате сказку, поцеловала в лоб и, выключив свет, вышла из комнаты. В своей спальне она не стала даже переодеваться в пижаму, не чистила зубы. Просто упала на кровать лицом в подушку, и тяжелое, безрадостное истощение моментально поглотило ее, унеся в глубокий, беспробудный сон, где не было ни боли, ни памяти.

***

На следующий день все повторилось с безжалостной, циклической точностью. Снова ранний подъем, сонная Алина, быстрые объятия у дверей садика. Снова дорога на работу. Только на этот раз, пока Оля, уйдя в себя и свои невеселые мысли, шла по обледеневшему тротуару, её нога вдруг резко поехала вперед. Она не успела даже вскрикнуть, тяжело и нелепо рухнув на спину. Удар о жесткий, слежавшийся лед отозвался тупой, пронизывающей болью во всем теле. Она лежала несколько секунд, глядя в серое, низкое небо, и чувствуя, как леденит не только холод асфальта, просачивающийся сквозь тонкую ткань пальто, но и щемящая, одинокая грусть, накатившая внезапной и мощной волной. Раньше… Раньше тут же появилась бы его рука, сильная и надежная. Он бы подхватил её, помог подняться, смахнул снег с её плеча, его большая ладонь согрела бы ее заледеневшие пальцы. И все было бы не страшно, а просто смешным, нелепым случаем, о котором они бы потом вместе смеялись. Но сейчас этого некому было сделать. Никто не подбежал, не предложил помощь. Она была одна в этом равнодушном утреннем городе. Собрав волю в кулак, она с трудом перевернулась на бок и, опираясь на уже начавшую ныть руку, медленно поднялась. Отряхнулась, движения её были резкими, отрывистыми, будто она злилась на себя и на весь мир. Правую руку, на которую пришелся основной удар, она инстинктивно прижимала к груди. Боль была острой и физической, но она была ничтожна по сравнению с той, другой, старой болью, что снова ожила и заныла внутри, настырно и неумолимо. Она выпрямила плечи, сделав глубокий вдох, и пошла дальше, к подстанции, стараясь не оглядываться на место своего падения, на вмятину в снегу, которая казалась метафорой всей её нынешней жизни. Придя на работу, Оля с головой погрузилась в рутину, как в спасительный кокон. Бумаги, отчеты, планы дежурств — все это не оставляло места для тягостных мыслей. И вот, разбирая календарь, она обратила внимание на дату. До Нового года оставался всего чуть больше чем месяц. Раньше подготовка к празднику была для нее, как для заведующей, приятными хлопотами. Теперь же сама мысль о нем вызывала тошнотворную пустоту в желудке. Но прятаться от жизни дальше было нельзя. Ни для себя, ни для коллектива, который и так работал на износ. Она взяла блокнот и стала записывать аргументы. «За»: поддержка корпоративного духа, небольшая, но заслуженная передышка для сотрудников, возможность отвлечься от тяжелых будней. «Против»: затраты из фонда подстанции, необходимость организовывать, её собственное подавленное состояние, которое может стать помехой. Она взвешивала, думала о формате — скромный ужин в актовом зале или что-то более неформальное? Её размышления были интенсивными, почти навязчивыми, она цеплялась за эту задачу, как за спасательный круг, пытаясь вытеснить из головы и боль от утреннего падения, и тень вчерашнего инцидента с фотографией. Внезапный стук в дверь резко вернул её в реальность. — Ольга Кирилловна, к вам тут… пришли, — прозвучал голос Лизы из-за двери. Оля с небольшим раздражением отвлеклась от своих записей. Не было в графике никаких встреч. Дверь открылась, и на пороге кабинета, чуть позади Лизы, стоял человек. Высокий, в темном пальто, с лицом, которое, как ей казалось, давно должно было остаться в прошлом, навсегда стертым временем и болью. Воздух будто выкачали из комнаты. Время замедлилось, а потом резко рвануло назад, сметая все её попытки выстроить новый, пусть и неуютный, но привычный мир. Она подняла глаза и увидела его. Того, чье появление здесь и сейчас было невозможным, немыслимым и от того вдвойне шокирующим.