Глава 18

***

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Лизы, выражающее легкое замешательство. —Ольга Кирилловна, к вам… — она не успела закончить, как в кабинет вошел он. Словно призрак из прошлого, которое Оля старательно пыталась похоронить. Арефьев Рома. Он стоял, заполняя собой пространство, в дорогом, но кричащем пальто, с самодовольной, расчетливой улыбкой на ухоженном лице. В его руках был пышный букет алых роз. Алых, как кровь, как та боль, что он когда-то причинил. Оля замерла, и на секунду мир сузился до точки. Воздух перестал поступать в легкие. — Рома? — это имя сорвалось с её губ шепотом, больше для внутренней проверки реальности, чем для приветствия. Галлюцинация? Нервное истощение? Лиза, почувствовав ледяную атмосферу, мгновенно исчезла, притворив дверь. Они остались одни. Арефьев сделал неспешный шаг вперед, его взгляд скользнул по ней с неприятной, собственнической оценкой. — Здравствуй, Оля, — его голос был густым, медовым, но в нем слышался привычный металлический призвук. — Как же я давно тебя не видел. Ты… похорошела. Оля медленно, как во сне, поднялась из-за кресла, опираясь ладонями о стол. Ноги были ватными. —Не могу сказать того же, — отрезала она, и её голос прозвучал хрипло, но твердо. — Зачем ты пришел? Он, не смущаясь, с театральным жестом протянул ей букет. Оля инстинктивно отпрянула, но он был настойчив. Он не вручил цветы, а буквально втолкнул, всучил их ей в руки, заставив пальцы сомкнуться вокруг шершавой оберточной бумаги. Красные розы. Она всегда их ненавидела. Паша дарил ей скромные хризантемы или ирисы. — Я недавно узнал о твоей… трагедии, — продолжил он, намеренно делая паузу и принимая скорбный вид. — Мне искренне жаль. Паша, наверное, был прекрасным человеком. Примерным мужем и отцом. Такая невосполнимая утрата… В его словах прозвучала фальшивая нота, будто он читал по бумажке. Олю передернуло. — Ты что, пришел поиздеваться? — голос её дрогнул от возмущения и нарастающей боли. — Оля, что ты! Напротив! — он распахнул руки, словно собираясь обнять весь мир. — Я пришел предложить помощь. Тебе, наверное, невыносимо тяжело. Одна, с маленьким ребенком на руках… И ведь ты всегда была такой ранимой, так сильно все переживаешь. Ты так любила своего Пашу… — он произнес это имя с неприятной нотой. — …а тут такой удар. Уверен, ты с трудом справляешься. Я пришел с миром. Если тебе что-то понадобится — деньги, поддержка, мужское плечо — ты знаешь, где меня найти. Оля, собрав всю волю, резко протянула ему обратно этот ненавистный букет. — У меня есть люди, которые мне помогают. Без тебя. Уйди. Пожалуйста. Но Рома сделал еще один шаг, сократив дистанцию до опасной. Оля тут же, резко, почти отпрыгнула назад, отвернув лицо, чтобы не видеть его, не чувствовать его дыхания. — Я же желаю тебе только добра, Олечка, — он понизил голос до интимного, вкрадчивого шепота. — Я всегда могу быть рядом. Поддержать, утешить… Я могу заменить тебе Пашу. Эти слова прозвучали как кощунство. Оля медленно повернула к нему голову, и в её глазах, еще секунду назад полных слез, вспыхнул сухой, яростный гнев. Она смотрела на него так, словно видела впервые — всю его фальшь, весь его подлый расчет. —Арефьев, — произнесла она холодно, отчеканивая каждую букву. — Иди отсюда. Я не хочу тебя видеть. Уходи. На его лице на мгновение мелькнуло неподдельное изумление, будто он ожидал другой реакции. Затем маска безразличия вернулась на место. Он молча, не споря, развернулся и вышел, на этот раз прикрыв за собой дверь. Как только он исчез, силы окончательно покинули Олю. Она тяжело опустилась на стул, одной рукой ухватившись за край стола, чтобы не упасть, а другой прижав ладонь ко рту, пытаясь заглушить рыдание, рвущееся из самой глубины души. Но сдержать его было невозможно. Тело содрогнулось от беззвучных, но выворачивающих наизнанку спазмов. Слезы, горячие и соленые, хлынули из глаз ручьями, оставляя влажные следы на ее щеках и пальцах. Дышать стало нечем, в груди колотилось бешено, комната поплыла перед глазами, и голова закружилась, угрожая погрузиться в темноту. В этот момент дверь снова скрипнула. —Ольга Кирилловна, а зачем Арефьев приходил? — послышался голос Лизы. Девушка сделала несколько шагов внутрь и, увидев лицо начальницы, замерла в ужасе. — Ольга Кирилловна, вы плачете? Что случилось? Оля могла лишь мотать головой, по-прежнему зажимая рот рукой, ее плечи предательски вздрагивали. — Он вам что-то сделал? — голос Лизы дрогнул от беспокойства. — Я могу чем-то помочь? — Лиз… — с трудом выдохнула Оля, сжимая веки. — Иди… Всё… всё нормально… Лиза, не веря, но повинуясь, вышла, бросив на Олю последний полный сочувствия и тревоги взгляд.

***

Лиза не пошла к своему столу, а почти бегом направилась в комнату отдыха. Костя сидел в кресле, откинув голову назад, его глаза были закрыты, а дыхание — ровным и глубоким. Он дремал после тяжелой ночной смены. — Кость, занят? — тихо, но настойчиво позвала его Лиза. Он мгновенно открыл глаза, и в них не было и тени сна. —Нет. Что-то случилось? — Костя, там… с Ольгой Кирилловной беда, — Лиза говорила быстро, шепотом, чтобы их не услышали. — К ней приходил тот… Арефьев Роман, ее бывший. Помнишь, ты его, наверное, видел когда-то. Он уже ушел, а она… она сидит в кабинете и рыдает. У меня такое чувство, что она на грани срыва. Помоги ей, прошу тебя. Ты же знаешь, ты для нее… ближе всех. Костя вскочил на ноги так резко, что кресло откатилось назад. Он не произнес ни слова, лишь кивнул, и его лицо стало сосредоточенным и твердым. Он быстрым шагом направился к кабинету заведующей. Лиза не пошла за ним, осталась стоять в коридоре, словно стояла в дозоре. Дверь была приоткрыта. Костя вошел без стука. Оля сидела на небольшом диванчике, сгорбленная, словно стараясь стать меньше. Её фигура выражала такую беззащитность и отчаяние, что у него сжалось сердце. Он мягко подошел и присел перед ней на корточки, чтобы оказаться на уровне ее опущенной головы. — Олька, — его голос прозвучал тихо, но очень четко в гробовой тишине кабинета. — Что случилось? Говори. Оля, не глядя на него, лишь сильнее сжала пальцы на коленях и покачала головой. —Ничего… Всё в порядке… — её голос был хриплым и разбитым. — Я же вижу, что не в порядке, — мягко, но непреклонно парировал Костя. — Ты вся дрожишь. Дай помочь. Эти слова, произнесенные с такой тихой, братской уверенностью, стали той последней каплей. Её сдержанность рухнула. Она подняла на него заплаканное, искаженное болью лицо, и новые слезы хлынули из ее глаз. — Я не могу его забыть, Кость. — вырвалось у нее с надрывом. — Не могу! Мне всё напоминает о нем, понимаешь? Всё! Каждый уголок. То это проклятое дело на проверке… то дома… дома каждая его вещь, каждая фотография… А сегодня… сегодня этот… Арефьев… — она замолкла, давясь рыданиями. — Что он сделал? — спросил Костя, и в его голосе не было любопытства, лишь готовность разделить ее боль. — Он… — Оля сглотнула ком в горле. — Он давил на больное. Говорил о Паше… Предлагал свою «помощь»… — Это неизбежно, Оль, — тихо сказал Костя. Он не пытался утешить ложью. — Тебе еще долго будет больно. И дела, и фотографии, и чужие слова — всё будет бередить рану. От этого никуда не деться. — Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Но ты не позволяй этой боли сломать себя. Не реагируй так остро. Просто… помни. Помни, что он всегда с тобой. Не в этих вещах, а здесь. — Он легонько ткнул пальцем в воздух напротив ее груди. — Он всегда рядом. Даже если его нет. Вдруг его взгляд упал на ее руку. Он заметил свежий, багрово-синий синяк, красовавшийся на ее запястье. Его лицо стало серьезным. —Это он тебя так? — в его вопросе прозвучала жесткая, холодная нотка. Оля снова покачала головой, вытирая лицо тыльной стороной ладони. —Нет… Утром. Упала на льду. Костя медленно, давая ей возможность отодвинуться, протянул руку и очень бережно взял ее за кисть. Его прикосновение было теплым и твердым. Он внимательно посмотрел на синяк, а потом поднес ее руку к своим губам и мягко, почти невесомо, поцеловал прямо на место ушиба. Этот жест был лишен страсти, в нем была лишь бесконечная, братская нежность и желание хоть как-то облегчить ее боль, пусть даже физическую. — Всё пройдет, Оль, — сказал он тихо, все еще держа ее руку в своей. — И этот синяк, и та, душевная рана. Просто нужно время. И помни — ты не одна. Всегда можешь на меня рассчитывать.