Глава 19

***

Прошло несколько дней. Оля понемногу приходила в себя, снова находя спасение в привычном рабочем ритме и заботах о дочери. Казалось, жизнь потихоньку возвращается в свою колею, пусть и с болью, которая теперь стала её тихой, постоянной спутницей. В один из таких вечеров они с Алиной возвращались домой. Дочка устало и доверчиво держала её за руку, болтая о событиях в садике. Оля, слушая её, с трудом поднималась по лестнице, думая лишь о том, чтобы заварить чай и упасть в кровать. Когда они вышли на свою площадку, Оля замерла. Возле их двери, непринужденно прислонившись к стене, стоял Рома. В его руках снова был букет — на этот раз белых лилий, — и большая, в блестящей обёртке шоколадка. При виде Оли его лицо расплылось в широкой, уверенной улыбке. — Привет, Оля, — произнес он, словно они виделись только вчера и ничто не предвещало бури. Ледяная волна прокатилась по телу Оли. Сердце упало и замерло. — Ты… как ты меня нашел? — выдохнула она, сжимая руку Алины так, что та пискнула. Девочка, почувствовав напряжение, притихла и спряталась за мамину ногу, испуганно разглядывая незнакомого дядю. — Мама, а кто это? — тихо спросила она. Рома перевел взгляд на ребенка, и его улыбка стала еще слаще, еще фальшивее. Он неспешно присел на корточки, пытаясь оказаться с Алиной на одном уровне. — Здравствуй, ты, наверное, Алина? Какая же ты красавица, — его голос стал неестественно сюсюкающим. Алина молчала, лишь сильнее вжималась в мамину ногу, её пальчики вцепились в ткань брюк Оли. — Держи, это тебе, — Рома протянул ей блестящую плитку шоколада, самый соблазнительный для ребенка магнит. На лице Алины мелькнуло колебание. Она неуверенно потянулась к подарку, детское «спасибо» уже готово было сорваться с губ. Но Оля была быстрее. Она резким, почти отталкивающим движением отвела руку Арефьева, и шоколадка с глухим стуком упала на пол. — Твои подачки нам не нужны, — прозвучало ледяным, стальным тоном, который она редко использовала даже на работе. Рома медленно выпрямился, его лицо вытянулось, а в глазах вспыхнула обиженная злость. Он встал вплотную к Оле, глядя на нее сверху вниз. — Ну зачем же ты так, а? — он говорил тихо, но в его голосе зазвенела опасная нотка. — Может, я стану для этой красавицы новым папой. Будем вместе гулять, играть… Он не успел договорить. Рука Оли сама собой, будто независимо от её воли, со всей силы ударила по его щеке. Звонкий, хлесткий звук шлепка гулко разнесся по тихому подъезду. Рома отшатнулся, прижимая ладонь к заалевшей щеке, его глаза вышли из орбит от неожиданности и ярости. Оля, не сказав больше ни слова, резко развернулась, с дрожащими руками вставила ключ в замок и, втолкнув в квартиру перепуганную Алину, шагнула за ней. Перед тем как захлопнуть дверь, она услышала его сдавленный, злой голос: — Зря ты так, Оленька… Я же с самыми добрыми намерениями. Очень зря. Дверь захлопнулась, отсекая его и весь этот кошмар. Оля прислонилась к косяку, закрыв глаза и пытаясь унять дрожь в коленях. В квартире пахло уютом и спокойствием, так резко контрастирующим с тем, что только что произошло. Алина, все еще напуганная, тихо подошла к ней и снова спросила, заглядывая в лицо: — Мам, а кто этот дядя? Оля опустилась перед дочерью на колени, взяла ее за руки и, глядя прямо в эти большие, доверчивые глаза, честно и просто ответила: — Это старый знакомый, солнышко. Он очень плохой человек. Но ничего, мы ведь не позволим ему обижать нас, да? — Оля нежно взяла ладони дочери в свои и попыталась улыбнуться ей.

***

Тем временем в квартире Кулыгиных царил вечерний уют и покой. Костя, сидя на краю кровати Глеба, монотонным, убаюкивающим голосом дочитывал последние строки сказки про храброго портняжку. Мальчик, укутанный по подбородок одеялом, уже не слушал, его дыхание стало ровным и глубоким, а ресницы отяжелели от сна. Закрыв книгу, Костя осторожно поправил одеяло, наклонился и поцеловал сына в макушку, ощутив тонкий детский запах шампуня и тепла. Он постоял еще мгновение, глядя на спокойное лицо Глеба, и этот простой миг был глотком тишины после нервного, выматывающего дня. Он вышел из детской, притворил дверь, оставив щель для света, и направился на кухню. Тишина в квартире была звенящей, нарушаемой лишь тиканьем часов в гостиной. На кухне он не зажег верхний свет, ограничившись тусклой подсветкой вытяжки. Этого синеватого света было достаточно, чтобы налить в привычную кружку остывшего чая из заварника. Он сел на табурет у окна, откинувшись спиной на холодное стекло, за которым шевелились темные силуэты деревьев. Он пил чай не спеша, маленькими глотками, глядя в черный квадрат ночного окна, в котором смутно отражалась его собственная усталая тень. Мысли, которые он гнал от себя днем, пока был на работе, теперь наваливались всей своей тяжестью. В кухню неслышно вошла Нина Михайловна. Она была в своем стареньком халате. — Костенька, ты тут? Чай остывший пьешь, — мягко пожурила она, но в голосе слышалась забота. — Как день прошел? Костя медленно повернул к ней голову, словно возвращаясь из далекого путешествия. — Нормально. Ничего особенного. Дежурство как дежурство. Нина Михайловна присмотрелась к нему в полумраке. Её взгляд, за годы жизни с дочерью и зятем научившийся читать между строк, уловил нечто большее. — Ты какой-то странный в последнее время, — заметила она, подходя к столу и поправляя край скатерти. — Задумчивый. Будто не здесь. Устаешь очень? Костя сделал последний глоток чая, ощутив, как прохладная жидкость стекает по горлу. Он пожал плечами, легкий, уклончивый жест. — Работа, — коротко бросил он, вставая и относя пустую кружку к раковине. — Все устают. Ничего страшного. Он понимал, что тёща чувствует его состояние, но погружаться в объяснения, говорить об Оле, о её бывшем муже, о всей этой боли — не было сил. Эти переживания были его крестом, его тихой тревогой, которую он нес в одиночку. — Спасибо за чай, мама, — сказал он, уже выходя из кухни. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, сынок, — тихо ответила Нина Михайловна, и в ее глазах осталась неразрешенная тревога. Костя прошел в свою комнату. Он не стал сразу ложиться, а сел на край кровати, уставившись в темноту. За окном шумел город, живущий своей ночной жизнью. А он сидел, отгороженный от этого шума, с тяжелым камнем на душе, с мыслями, которые, как назойливые мухи, кружились вокруг одной и той же оси: как защитить Олю? Как помочь ей пройти через это? И глухое, несправедливое чувство вины перед Пашей, за то, что он жив, а того нет. Он с силой провел ладонями по лицу, как бы стирая усталость, и, не раздеваясь, повалился на бок, уткнувшись лицом в подушку, надеясь, что сон заберет хоть часть этой тяжести. Но сон не спешил приходить.