Глава 23

***

Прошло несколько дней. Вечер опустился на город густыми, холодными сумерками. Оля возвращалась из магазина, неся в одной руке тяжелую сумку с продуктами, а другой укутываясь в шарф. В квартире с Алиной сидела Марина Леонидовна, свекровь, которая изредка помогала, и сегодня Оля могла позволить себе неспешную прогулку. Но вместо успокоения в душе было лишь привычное, тягучее напряжение. Она свернула за угол своего дома, в короткий, плохо освещенный проход между гаражами, который всегда сокращала путь. И тут — резкое движение из темноты. Кто-то сильный, уверенный, схватил её сзади, прижал к груди, обхватив руки. Запах дорогого парфюма и сигарет ударил в нос еще до того, как мозг осознал происходящее. — Рома! Отпусти! — её голос прозвучал резко и громко в тишине переулка, больше от гнева, чем от страха. Она резко вырвалась, отпрыгнув в сторону, сумка грохнулась на асфальт. — Что тебе надо?! Он стоял перед ней, загородив дорогу, в легкой, не по погоде, кожаной куртке. На его лице играла самоуверенная, неприятная улыбка. —Приехал специально. Поцеловать тебя, Олечка. Не отблагодарила же за тот ужин. — Он сделал шаг вперед, его руки потянулись к её лицу. Оля отпрянула еще раз, спиной наткнувшись на холодную стену гаража. —Не подходи. Она попыталась резко обойти его, схватить сумку, но он был быстрее. Его рука снова сцепилась на её запястье, как стальной браслет. Он притянул её к себе так близко, что она почувствовала его дыхание. И эта близость была невыносимой. — Послушай меня хорошенько, — его голос внезапно потерял всю игривость, став низким, металлическим и совершенно чужим. — Я добьюсь тебя. Понимаешь? Ты будешь моей. Я уже решил. — Его пальцы впились ей в руку. — А если откажешь… то я применю другие способы. Убедительные. Тебе не понравится. Он произнес это беззлобно, даже с оттенком сожаления, будто констатировал погоду. От этого стало еще страшнее. Он отпустил её руку, отступил на шаг, еще раз окинул её с ног до головы оценивающим взглядом, развернулся и неспешно зашагал прочь, растворившись в темноте. Оля стояла, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Холод кирпича просачивался сквозь пальто, но внутренний холод был сильнее. Тело дрожало мелкой, предательской дрожью. Она сглотнула ком в горле, медленно наклонилась, подобрала разбросанные по асфальту пакеты и, почти не чувствуя ног, поплелась к своему подъезду. Поднявшись на этаж, она с трудом вставила ключ в замок. Дверь открылась, и в прихожей, уже в пальто и с сумкой в руках, стояла Марина Леонидовна. Лицо свекрови было озабоченным. — Оленька, наконец-то. Мне только что позвонили с работы, срочно требуют отчёты, надо ехать. Алина уже в пижаме, мультики смотрит. Ты как? — Всё… всё нормально. — выдавила Оля, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Спасибо, приезжайте. — Ладно, Оль. Держись. — Свекровь кивнула, бросив на нее внимательный взгляд, но, поглощенная своими заботами, вышла. Дверь закрылась. Тишина квартиры, обычно такая желанная, теперь давила. Оля прошла в гостиную, опустила сумки на пол и, не снимая пальто, повалилась на диван. И тут нахлынуло. Словно плотина, сдерживавшая всё эти дни, треснула. Голова закружилась с такой силой, что ей пришлось закрыть глаза. В груди сжалось, дыхание стало коротким, прерывистым, воздух не наполнял легкие, а лишь царапал горло. По щекам, горячими и быстрыми, покатились слезы. А потом началась дрожь — глубокая, внутренняя, от которой стучали зубы и подкашивались ноги, даже сидя. Она сжалась в комок, обхватив себя руками, пытаясь унять это биение собственного тела, но тщетно. Вдруг услышала тихие шаги. Открыла глаза, залитые слезами. Рядом стояла Алина, в своей розовой пижамке, с широко раскрытыми, испуганными глазами. Она молча смотрела на маму, не понимая, почему она плачет и трясется. —Мама? — тихо, как мышка, позвала она. Оля зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, но голос вышел хриплым и сдавленным: —Иди к себе, дочка. В комнату. Сейчас. Алина не ушла. Она сделала неуверенный шаг вперед, её нижняя губа задрожала. —Мама, тебе плохо? —Алина, пожалуйста! — это прозвучало резче, чем она хотела. Девочка вздрогнула, её глаза наполнились слезами, она развернулась и побежала в свою комнату. Оля осталась одна, сдавленная виной, страхом и этой неконтролируемой физической паникой. Прошло еще минут десять, прежде чем дрожь понемногу утихла, а дыхание выровнялось. Она встала, налила себе стакан воды ледяными руками и сделала несколько глотков. Потом пошла к Алине. Девочка лежала, уткнувшись лицом в подушку. Оля присела на край кровати, погладила её по спинке. —Прости, солнышко. Мама просто устала. Всё хорошо. Алина не ответила, лишь глухо всхлипнула. Оля поняла, что ранила ее, и это добавило новой боли к и без того тяжелому дню.

***

Следующее утро началось как будто ничего не произошло. Механически, через силу. Костя проснулся от внутреннего будильника еще до рассвета. В голове стоял туман, тело ломило от недосыпа, но привычка брала верх. Он умылся ледяной водой, отчего вздрогнул, и босиком прошел на кухню, чтобы поставить чайник. В дверях он столкнулся с Ниной Михайловной, которая, в своем старом халате, смотрела на него с недоумением. —Костенька, ты куда так рано? Сегодня же у тебя выходной, — напомнила она, кивая на перекидной календарь на холодильнике, где сегодняшняя дата была обведена его рукой. Костя посмотрел на календарь. Действительно, выходной. После нескольких суматошных дежурств он просто забыл. Ощущение неожиданно свалившейся свободы было странным и немного гнетущим. Он стоял посреди кухни, и в голове, сквозь усталость, пронеслась мысль. Не о сне, не о делах по дому. Об Оле. О её заплаканном, потерянном лице. О том, как она держалась из последних сил. Ему вдруг, остро и необъяснимо, захотелось её… порадовать. Сделать что-то простое и хорошее. Без повода. Не раздумывая долго, он быстро оделся в простые джинсы и свитер, накинул куртку. — Мама, я ненадолго, — бросил он на ходу. — Куда в такую рань? — удивилась тёща. — Кофе куплю, — соврал он, уже выходя на лестничную клетку. Он прошел несколько кварталов до лучшей в районе пекарни, откуда уже тянул вкусный аромат свежей выпечки. Купил два больших латте в картонных стаканах, упакованных так, чтобы не остыть, и два пухлых, золотистых круассана с миндальной крошкой. С этим простым, теплым сокровищем в руках он направился к подстанции. Он представлял, как удивится Оля, как, может быть, на секунду сбросит с себя этот тяжелый каменный взгляд. Этого было достаточно.

***

Тем временем Оля как раз переживала утро, которое не задалось с самого начала. Она выбежала из дома, уже опаздывая, и только по дороге, отчаянно порылась в сумке, чтобы проверить документы. Папки не было. Она всё забыла дома, на журнальном столике. Сдавленный стон вырвался у нее из грути. Пришлось мчаться обратно, и теперь она опаздывала уже на полтора часа. Её нервное истощение достигло пика, она почти бежала к подстанции, не замечая ничего вокруг. И тут — резкий, сухой, разрывающий утро звук. Не просто скрежет тормозов, а именно тот, особенный, металлический грохот деформирующегося железа и стекла, который узнает любой медик. Оля замерла на месте, как вкопанная. Потом медленно, почти против воли, обернулась. На перекрестке в ста метрах от нее столкнулись две машины. Одна, небольшая иномарка, была смята в бок так, что дверь водителя превратилась в ловушку из острых краев. Вторая, внедорожник, стояла с разбитым стеклом и помятым капотом. Всё — усталость, страх, опоздание, угрозы Ромы — мгновенно испарилось.