Глава 2

      Джеффри открыл глаза. Медленно, будто к векам были прикованы гири. Голова трещала, ныла, в висках пульсировала боль, отдававшая в глазные яблоки. Он что-то сдавленно промычал, стараясь на ощупь найти свои очки на прикроватной тумбе, и громко выругался, когда случайно снёс металлическую банку из-под кофе, а болты и шурупы в ней со звоном рассыпались по полу. Какого гневливого она вообще тут делает?       Опять этот сон. С момента, разделившего жизнь ксандов на «до» и «после», прошло уже так много лет, но даже сейчас сновидение не отпускает разум Джеффри, тревожит его и без того беспокойными ночами, не даёт расслабиться даже наедине с собой. Интересно, остальные выжившие тоже видят эти сны? Тоже вскакивают в холодном поту или с головной болью? Может, некоторые даже плачут по лучам Оплеонта, по теплу и вкусной пище, ради которой не придётся прилагать слишком много усилий.       Впрочем, какая разница? Дела до других Джеффри нет никакого, как и им нет дела до него. И мужчину это более чем устраивало: никто не треплет нервы, не претендует на добытые кровью и потом ресурсы, не нуждается в том, чтобы Джеффри с ним нянчился.       Рука наконец нащупала цепочку очков, а расплывчатые очертания комнаты в призме линз наконец обрели чёткие формы. Тёмная коморка, пропахшая машинным маслом, старой сырой бумагой и пылью, была погружена во тьму, но Джеффри и не нуждался в свете, чтобы различить письменный стол, заваленный всяким хламом и книгами, нечто, накрытое простынёй рядом с ним, прямоугольник двери и небольшое окошко. Хоть где-то врождённая особенность ксандов ориентироваться в темноте действительно полезна. Будто Катастрофа была чем-то ожидаемым и само собой разумеющимся, что позволило их организму приспособиться к жизни без лучей Оплеонта.       Джеффри, пыхтя и скрипя суставами, как какой-то старик, поднялся, спустил ноги на пол и тут же подскочил на месте из-за того, что пяткой наступил на острый шуруп. Вот что значит – встать не с той ноги. Настроение было уже испорчено. Мужчина в очередной раз выругался, сметая мусор хвостом куда-то под кровать, и вновь опустил ступни на пол.       Поёжился. Пронизывающий холод электрическим импульсом прошёл от ног до самых кончиков ушей. Здесь было не настолько холодно, когда он ложился. Прислушался к тишине вокруг, которую не нарушало ничего, кроме воя ветра снаружи… Ясно теперь всё – генератор опять заглох, и неизвестно, как долго Джеффри проспал в холоде. Этого ещё не хватало.       Шаркая когтями по полу и почёсывая затёкший бок, кот поплёлся к генератору. Созданный из обломков всякого хлама, автомобильного мотора и, по всей видимости, святого духа (ведь иначе непонятно, каким чудом этот монстр инженерного искусства продолжает работать), генератор скрывал своё нутро в корпусе старого холодильника. Канистра с бензином была тут же. Мужчина поднял её, потряс: ещё на разок должно хватить.       Джеффри поражался, что в старых брошенных автомобилях он по сей день находит топливо. Любая капля ценного бензина даётся ему тяжким трудом, ведь каждый день машины всё тяжелее откапывать из-под груды снега, а ему самому приходится отходить всё дальше от своего убежища. И всё чаще он натыкается на уже опустошенные автомобили. Как бы сильно ему ни казалось, будто он один во всём этом мире, всё указывало на обратное – то тут, то там Джеффри натыкается на признаки чужого присутствия. О да, об остальных выживших он знает не понаслышке, будь они прокляты.       А сам изобретатель тем временем подхватил полупустую канистру, залив её содержимое в жерло машины. Потряс для надёжности, не позволяя ни единой капле остаться без дела. В ближайшее время ему можно не беспокоиться – последняя вылазка обеспечила его бензином на несколько дней вперёд так точно, но машина пожирала его так быстро, что Джеффри порой казалось, что она поглотит и его тоже, когда «подношения» закончатся.       Пару раз инженер в попытках завести металлического монстра дёрнул за ручку, которую снял со старой бензопилы. Дёрнул раз. Генератор чихнул и замолк. Дёрнул сильнее – только скрежет. Третий раз отозвался неприятным напряжением мышц в слабых руках. И только на четвёртый раз раздался рёв мотора, а свет, поначалу мигающий и блёклый, озарил мастерскую-спальню.       С появлением электричества комната начала обрастать деталями: чертежами на стенах, органайзером для инструментов, деталями и фрагментами личных разработок Джеффри. При всей своей неопрятности и захламлённости эта коморка была единственным местом, где он мог почувствовать себя хоть чуточку дома.       Механик плюхнулся за стол, отчего стул под ним угрожающе заскрипел. Окинул взглядом чертежи, которые долго вымучивал и выверял днём ранее. А после лишь горестно усмехнулся: вспомнил детскую наивную мечту о вечном двигателе. О да, вечный двигатель сейчас ему бы точно не помешал, чтоб избавить себя от необходимости археологических раскопок в снегах в поисках нетронутых автомобилей. В детстве он мечтал о великих открытиях и свершениях, о всеобщем признании, похвале и любви. Сейчас эти фантазии кажутся хоть и очаровательными в своей любви к миру – и оттого до боли глупыми. Джеффри за свои тридцать пять лет жизни уже уяснил, что эгоизм – залог выживания.       Но ничего, рано или поздно он отсюда выберется. Джеффри в этом даже не уверен – он это знает. Столько лет работы, столько трудов и вложенных сил ради того, чтобы собрать телепорт и просто уйти. Хорошо хоть это не приходится придумывать с нуля. Уйти, бросить старую библиотеку, в которой он живёт уже много лет, забыть об оставшихся выживших, вырвать из сердца тяжёлые воспоминания и о Катастрофе, и о её последствиях. Забыть про всех, кто ранил Джеффри на Ксандзеияме, вычеркнуть прошлое из своей жизни.       И главное – где механика наконец заметят. Увидят не просто ксанда, одного из сотен выживших – а его, Джеффри, с его талантом, мышлением, потенциалом. И место это – Зерион. Там он перестанет быть пустым местом. Жаль, что ему будет не суждено увидеть перекошенные от злости лица всех тех, кто в нём сомневался.       Вот уже больше двадцати лет с момента Катастрофы ксанды не слышат ничего ни от Даории, ни от Зериона. Потерянные глубоко в космосе, Джеффри знал, что их прародители глубоко скорбят о несчастной судьбе их детища, даже не зная, что они ещё живы. Он представил, как шагнёт к ним, в свет неоновых огней и рекламных щитов. И они увидят: он жив. Вопреки всему. И механика там будут ждать.       Вообще переехать на Зерион невероятно сложно, мужчина знал это с ранних лет: плотность населения там настолько велика, что каждый лишний гражданин создаёт уйму сложностей, и чужаков зерионы, ожидаемо, не сильно приветствуют. Но как они могут отказаться от ксанда, их с даорианами детища, когда он так в них нуждается? Неужели для него одного не найдётся крошечной квартирки в одном из небоскрёбов, прорезающих своими шпилями тяжёлые густые тучи?       Более того – на Зерион есть шанс попасть, если ты полезен. Если ты гениален. Если ты способен принести их обществу пользу. И Джеффри докажет им, что достаточно умён, изобретателен и сообразителен: создать телепорт в его условиях, имея на руках лишь примерные чертежи, в своё время утёкшие в массы, и которые Джеффри дорабатывал лично – дело, мягко говоря, нелёгкое. Этот чертёж Джеффри шлифовал не день, не неделю и даже не месяц – на это ушли буквально годы, и он уверен, что несколько последних деталей завершат его пребывание здесь. Последние штрихи для того, чтобы отправиться туда, где он обретёт покой.       Сбежит от непостоянности Ксандзеиямы, её разрушительной изменчивости, чтобы поселиться на Зерионе, чётком и предсказуемом, идеально упорядоченном. Никакого хаоса внезапных заброшенных построек – все здания выстроены как по линейке. Чёткие прямые углы и линии, не оставляющие ни единого шанса на беспорядок, стремительный, но предельно понятный ритм жизни – именно то, о чём Джеффри мечтал. Когда всё в твоей жизни понятно, то ничто не отвлекает от работы.       Взгляд скользнул вниз, к странной конструкции рядом со столом, накрытой простынёй. То самое чёрное пятно, неидеальное, нечёткое, не поддающееся заполнению. Разработка, покоящаяся под тканью, мозолила глаза Джеффри всю его осознанную жизнь, и она была почти идеальной… Почти.       Именно это «почти» и заставило изобретателя стараться лишний раз даже не смотреть в эту сторону – его бесило, что есть что-то, что он не в состоянии заставить работать. У него должно получаться всё, он обязан выполнять каждую свою работу в наилучшем виде, и это «черное пятно» лишь служило напоминанием о бессилии. Это неимоверно злило кота, и при этом заставляло чувствовать себя беспомощным. Из-за этого один взгляд на объект под простынёй заставлял Джеффри сжать до скрипа зубы и из последних сил держаться, чтобы не разбить разрабатываемый механизм в дребезги.       И что-то заставляет его возвращаться к этому проекту снова и снова, из раза в раз. Но что? Желание доказать себе собственную значимость и гениальность? Перфекционизм? Желание прославиться невероятной разработкой на весь мир, когда он отсюда выберется? Или, может быть, воспоминания о ком-то важном и близком сердцу?       По телу пробежались мурашки. Какое-то странное чувство, совмещающее в себе радость, бесконечную тоску, нежность и грусть пульсировало под шкурой, заставляя шерсть встать дыбом. Образ отца всплыл в голове необычайно чётко: его тёплые объятья, его грубые из-за долгой работы ладони, его пушистые усы, которые смешно приподнимались, когда он улыбался, его мягкий голос.       Пальцы Джеффри неосознанно коснулись сварочных очков на голове. Ржавые и потёртые, они давно стали практически полноценной частью тела механика. Очки так прижились на нём, что порой он забывал их снять даже на ночь, и об их присутствии напоминал лишь впивающийся в голову ремешок. Одно из немногого наследия отца, которое Джеффри забрал с собой, уходя из дома, в котором провёл детство после приюта.       Отец тоже был механиком. Они понимали друг друга с полуслова, и то, что сейчас возлегало под простыней, было их общим проектом. Наверное, только связь с отцом не позволяет Джеффри разобрать эту развалюху до последнего винтика, заставляет его снова и снова пытаться заставить её работать.       Мужчина резко сорвал простыню.       Робот. Он сидел на полу, тяжело склонив вниз большую круглую голову, будто уставшую от всех долгих лет, пройденных бок о бок с создателем. К ней Джеффри зачем-то припаял уши и «усы» – нелепая попытка передать существу привычный облик, не несущая более никакой пользы. Впрочем, придать живости роботу получилось у Джеффри откровенно плохо – уж очень жуткая рожа получилась.       Большие круглые глазницы зияли пустотой: в них изобретатель ещё не успел вставить линзы. Чёрные дыры уставились в пол. А широкая улыбка, растянутая от уха до уха, не добавляла дружелюбия – наоборот, будоражила тревогу. Кривые сварочные швы, острые углы металла, рваные пластины вместо оболочки – просто попытка Джеффри сделать из того, что было, что-то вменяемое.       Но механик был уж не совсем безнадёжен. Созданный из буквально того, что кот нашёл под ногами, робот был функционален: под управлением пульта механизм твёрдо стоял на ногах, хоть и пришлось для большей устойчивости (и схожести с местными обитателями) добавить хвост, хватал цепкими когтями предметы.       Но не было в роботе главного – жизни, разума, а голова его оставалась полой. И это главная причина, по которой Джеффри одновременно и любит, и ненавидит свой Магнум Опус. Обычный подвижный механизм может сделать любой, кто в этом разбирается, но главная задача была именно перенести разум в машину. Транспортировать мозг, живой и полноценно функционирующий, прямиком в голову робота, где каша из проводов, плат и микросхем станет новой нервной системой разумного существа, а он сможет жить, чувствовать и дальше, без своего смертного тела.       Безумная идея казалась более чем осуществимой. Столько лет прожив в заброшенной библиотеке, Джеффри изучил буквально каждую книгу по этой теме. Ещё в юности, живя с приемной семьёй, они с отцом часто приходили сюда в поисках решения, что библиотека в итоге стала практически их вторым домом. Это был их общий проект.       Они назвали его Ф.Р.Е.Н.К.И.Н. – Форматный Роботизированный Емкостной Носитель Конвергентного Интеллектуального Набора. Джеффри неосознанно улыбнулся, вспоминая, как долго они с отцом ломали голову над этим хитроумным названием и аббревиатурой, и как само имя родилось из-за человеческой истории монстра Франкенштейна, до ужаса похожей своей концепцией на суть их работы – дарение жизни неживому.       Родившись из наивной детской мечты, скелет идеи долгие годы обрастал мышцами и кожей, а вскоре уже и отец искренне загорелся ею. Ф.Р.Е.Н.К.И.Н. стал их отдушиной, где механик и его дитя прятались от мира вокруг, делая то, что им нравится.       Но вот беда – ничто не способно удержать мозг живым и функциональным достаточно долго. В пятнадцать лет Джеффри впервые препарировал грызунов, которые обитали в их подвале и которые спасали семью в голодную пору. Сейчас он знал всё от и до: как работает организм, как функционирует мозг; изучал медицинские исследования. Но чего-то этой схеме не хватало. Джеффри уже тридцать пять лет, а он так и остановился на мёртвой точке, не зная, как сделать следующий шаг.       Наверное, в каком-то смысле это тоже можно назвать вечным двигателем? Если бы механик мог заставить его работать, мозговых импульсов бы хватило, чтобы запитать ими механизм. Идеальный симбиоз: робот поддерживает работу мозга и защищает его от внешней среды, а мозг с помощью разработанных Джеффри усилителей сигнала (которые просто идеально вписались в генератор в том числе – без них топлива на обогрев жилища ушло бы раз в пять больше) даёт механизму энергию для функционирования. За это инженер вполне себе мог бы и премию получить… Если бы знал, как не дать мозгу умереть.       Теперь же механизм сидел перед мужчиной, тяжёлый, пустой и молчаливый, а в другом углу, зачехлённая пыльным брезентом, ждало своего часа хирургическое устройство. Напоминания о его бессилии. Корпус робота был готов, все датчики откалиброваны. Но сам процесс переноса... Джеффри с отвращением посмотрел на свои руки. Они были хороши для пайки микросхем, но не для ювелирной работы с тканью мозга. Нужно было иное решение. Иное, точное и стерильное.       Идеальным решением была хирургическая машина. Похожие ещё много лет назад появились на Зерионе для наиболее сложных операций, где рука врача не имеет права дрогнуть. Он потратил месяцы на то, чтобы хотя бы примерно повторить технологию его вдохновителей, уверенный, что это – ключ. И что же? Мозг в её стерильных захватах умирает так же быстро, как и в его дрожащих пальцах. Машина была не решением, а лишь более сложным, более унизительным способом потерпеть неудачу. Что же он упускает?       Ну всё, помечтали и хватит. У него ещё будет достаточно времени подумать над этим вопросом побольше, а сейчас главное – заняться более осязаемой разработкой. Особенно с учётом того, что он точно знает, где можно найти недостающие детали для телепорта. Джеффри вновь накрыл робота простынёй, в последний раз пробежался глазами по чертежам и отправился на сборы, даже не позавтракав своими и без того скудными запасами. Может, повезёт найти ещё.       На вылазки мужчина обычно собирается основательно – обязательный провиант, верёвка, нож, какие-то базовые инструменты по типу отвёрток и гаечных ключей. Джеффри в принципе был тем, кто руководствуется правилом «всё своё ношу с собой» и карманы его забиты всякой всячиной, порой даже тем хламом, о котором обычно думаешь как о мусоре. Осмотрительный инженер хранит всё это с собой просто на всякий случай. Это заставляет всех вокруг слышать чуть ли не за километр о приближении Джеффри по тому, как гремит он при каждом шаге. Прятаться ему здесь не от кого, но зато ксанд точно знает, что готов к любому развитию обстоятельств.       Маленькая сумка на ремне брюк и большая через плечо были собраны. Джеффри нырнул в куртку-авиатор, плотнее застегнув её, выключил генератор и покинул своё пропахшее машинным маслом и бензином уютное гнёздышко, тепло из которого облаком пара вырвалось наружу, как только он открыл дверь. Мороз сразу защипал розовый нос и большие широко расставленные на голове уши кота. Мысленно он в очередной раз пожалел, что в своих поисках так и не успел найти ещё какой-то тёплой одежды – всё уже давно растащили, и от обморожения его спасал лишь меховой капюшон.       Каждый шаг раздавался по коридорам библиотеки гулким эхом, подпевая вою ветра в её стенах. Высокие величавые стеллажи, заполненные книгами Даории, Зериона и Ксандзеиямы, были одними из крайне немногих развлечений Джеффри. За те почти тридцать лет, что он живёт вне приюта, он, кажется, тут прочёл практически каждую из них – от детских сказок, что ему читал отец, до научной и медицинской литературы. Тяга к знаниям стала фактически основной потребностью Джеффри для полноценной жизни, наравне с едой и сном.       И вот он прогуливается меж полками, мысленно проговаривая «Это читал, это тоже, и это…», и искренне радуется, находя раздел, в который ещё не успел заглянуть. Впрочем, библиотека была настолько велика, что изучать всё, что скрыто на этих полках, инженер мог ещё лет тридцать сверху.       Библиотека была действительно величественным зданием. Гигантским, разделённым на два этажа, каждый из которых уходил на десять метров ввысь. Верхний был при этом открытый – поднявшись по круговым лестницам справа и слева, можно было взглянуть на первый этаж.       Но стоя в самом низу, ты действительно ощущаешь себя крошечным, поднимая глаза ввысь на стеклянный купол крыши, в котором когда-то играли лучи Оплеонта. Каменные колонны уходили вверх, держали эту невероятного масштаба постройку. Здесь ты ощущаешь трепет, лёгкую тревогу и при этом умиротворение, ведь библиотека выглядит буквально как храм – храм знаний, содержащий в себе многовековую историю трёх народов, их рассказы, предания, знания и творчество. Теперь это всё принадлежало ему одному.       Джеффри помнил, как ещё в приюте их приводили сюда на экскурсию – тогда он в самом деле влюбился в это место, а после усыновления оно стало ассоциироваться с отцом. Так что, когда пришло время юноше уйти в свободное плаванье, он сразу понимал, где разместится. Джеффри оборудовал под своё жилище маленькую комнатку архива для бланков читателей, которые, увы, больше никогда в жизни никому не пригодятся. Она была достаточно маленькой, чтобы её было легко отапливать (а то, как он сюда тащил кровать – отдельная трагедия в трёх актах).       Теперь же настроение у библиотеки было другое. Оплеонт не сияет через стеклянную крышу, в высоких потолках вместо голосов посетителей и шелеста страниц раздаются шаги лишь одного-единственного обитателя и вой ветра. Стёкла купола и окон потрескались и разбились, впуская стужу снаружи, и если уж окна Джеффри ещё мог забить досками, то до потолка добраться он бы точно не сумел. Но при этом это хранилище мудрости трёх народов остаётся для него местом с самыми тёплыми ассоциациями, с самыми трепетными воспоминаниями.       И было ещё кое-что, что заставляло Джеффри особенно любить это место. Библиотека располагалась на высотном холме, как его личный дворец, позволяла почувствовать себя на самой верхушке мира. Стоя на втором этаже и глядя в запорошённые снегом просторы, мужчина будто был правителем, осматривающим свои холодные и неприветливые владения.       Но главное – обдуваемая сильным порывом ветра, библиотека никогда не покрывалась снежной шапкой, в отличие от всех тех построек снизу. Постоянно бушующие здесь ураганы срывали любой налипший на здание снег, отчего со стороны казалось, будто оно обладало какой-то особой энергетикой, отталкивающей от себя любые стихийные бедствия. И это было одним из немногих мест, где под ногами можно было ощутить настоящую, родную почву, а не многометровый слой снега. Хозяину жилища оставалось лишь время от времени подчищать тропинку на входе, чтобы выбираться на улицу не через окна, как приходилось тем, кто внизу, а цивилизованно, через главную дверь, едва держащуюся на прогнивших петлях. Сколько бы он её ни чинил, толстый массив древесины продолжал сопротивляться.       Здесь он был в полном одиночестве, спрятавшись от мира среди книг, и такая перспектива Джеффри более чем устраивала. Другие выжившие и его, и это место обходили стороной. В своё время он позаботился о том, чтобы тут его никто не трогал.       Мужчина неспешно спустился по обледенелой лестнице в фойе, стараясь уберечь себя от возможного падения, держась за перила. Взгляд уцепился за гору снега прямо на покрытом старым ковром полу. Удручённо Джеффри поднял взгляд на так ненавистную ему дыру в потолке. Ещё одно подтверждение его бессилия, наравне с роботом. Он мог бы и не убирать раз за разом наваливавшийся снег, но «сокрытие улик» хотя бы на время позволяет не думать о том, что есть очень много вещей в мире, что ему не под силу. Уберёт, когда вернётся.       Кот покинул библиотеку и, не оборачиваясь, двинулся в беспроглядную мглу. Спустившись с холма, он сразу почувствовал разницу. Внизу ветер стихал, а снег лежал непроходимой, удушающей толщей, поглотившей этажи домов. Только его библиотека, гордая и одинокая на своей высоте, продолжала сопротивляться, подставляя ветру каменные бока.       Живя здесь настолько долго, мужчина полностью научился ориентироваться в этой местности. Изучив её настолько досконально, он уже понимал, что тут он нашёл уже всё, что вообще мог, и необходимость уходить как можно дальше становилась проблематичнее с каждым днём. Ноги утопают в снегу почти по колено, отчего передвигаться становится невыносимо тяжело.       Но сегодня ему повезло – метель утихла, и хоть ветер всё так же нещадно хлещет в лицо, растрёпывая шерсть и пытаясь сорвать с головы капюшон, это было значительно лучше вьюги, из-за которой он часто не мог даже покинуть жилища. Выходить во время метели слишком опасно – Джеффри понимал, что долго бороться с ней не сможет, и делал это только в случае острой необходимости. И пока стена из колючих хлопьев снега не мешает ему передвигаться, было бы грехом не воспользоваться милостью беспощадной стихии.       В идеале Джеффри планировал до начала новой метели добраться до астрономической обсерватории. Хотя и понимал, что с его скоростью передвижения добираться туда придётся с частыми перерывами и привалами. Он подозревал, что там сможет найти одну из недостающих деталей для телепорта, да и в целом это наверняка был целая кладезь полезных вещей. Если, конечно, до неё не добрались другие выжившие. Но, по крайней мере, насчёт нужной детали Джеффри точно не переживает – вряд ли кто-то додумается её взять с собой. Максимум, о чём можно побеспокоиться, так это о том, не повредило ли её время и мороз.       Путь его пролегал сквозь бесконечные белоснежные горы, бывшие когда-то зданиями, но ныне засыпанные снегом почти на середину их высоты. Небольшие углубления возле них – припорошённые туннели, то ли авторства Джеффри, то ли других выживших, в попытке докопаться до входа в дом. Он понимал, что лезть туда уже нет смысла – всё полезное оттуда уже было вычищено.       Посещать такие здания было само по себе опасно. Часто где-то вдали кот слышал грохот, раздающийся будто из-под земли – какие-то домики поменьше, не выдержав веса, навалившегося со всех сторон, разрушались. Не хотелось бы Джеффри оказаться там внутри. Но, тем не менее, брошенные жилища были практически единственным способом найти здесь средства к выживанию.       Но сейчас они его не сильно интересовали. Джеффри пробирался по снегу, который то и дело норовил схватить его за лапы и утащить на дно. Хотелось бы Джеффри смастерить снегоход, разъезжать с рёвом по сверкающей глади и не тратить уйму сил на перемещение. Может, когда-то он в самом деле этим займётся, но единственный достаточно сильный мотор ушёл именно на генератор. Да и иметь у себя ещё одну машину, пожирающую столь ценное топливо, было бы крайне расточительно. Тут ты либо живёшь в тепле, либо разъезжаешь по останкам погибшей цивилизации «с ветерком». Джеффри явно ближе первый вариант.       На пути пока не встречалось совершенно ничего интересного. Лишь единожды лапа Джеффри наткнулась на какой-то камень. Острый, с чёткими гранями, похожий на непрозрачный тёмно-синий кристалл. Этих крошечных камушков здесь разбросана уйма, хотя больше всего их находится именно под снежной шапкой: после Катастрофы они то и дело появляются в округе.       Периодически Ксандзеияму сотрясают лёгкие землетрясения, будто земная кора ещё больше крошится, а каждый толчок выбрасывает новые камни и осколки астероида. От их вида Джеффри уже тошнит, ведь однажды такой булыжник выбил ему окно и чуть не угодил прямо в него. Они прилетают из эпицентра Катастрофы. Только лишнее напоминание о том, что планете скоро конец, а ядро рано или поздно устанет обогревать труп этого мира.       «Вчера был ещё один выброс, – подумал Джеффри, пнув безделушку ногой. – Повезло не оказаться под камнепадом, такой булыжник точно размозжил бы мне голову. Землетрясения происходят всё чаще… Нужно торопиться.»       Время от времени мужчина останавливался. И чтобы перевести дух, и чтобы оценить обстановку. Не любил он встречи с другими выжившими, ведь в большинстве своём это означает конфликт: каждый печётся о собственном выживании и стремится отобрать у чужака то, что у него есть с собой, а порой и убить странника в качестве богатого источника пропитания, которого хватило бы надолго. Джеффри не было нужно ни чужих вещей, ни чужой жизни. Но, к сожалению, другие в большинстве воспринимали его как прямую угрозу. Кто-то из-за давних слухов, а кто-то просто от отчаяния. Легче даже не пересекаться ни с кем, а услышав вдали чьи-то голоса или шаги зарыться в снег и ждать, пока чужак скроется.       По правде говоря, такой формат жизни был хоть безопасным… Но очень одиноким. Унылым. Джеффри уже и забыл, когда в последний раз вёл с кем-то диалог, совершенно отвык от общества других ксандов. Порой кажется, что мыслей в голове так много, что они способны разорвать череп на куски, лишь бы быть услышанными, лишь бы вырваться на свободу. Монологи с самим собой стали для механика обычной практикой. Когда его единственным собеседником было эхо собственного голоса в стенах библиотеки, становится в самом деле жутко. Но так он хотя бы чувствовал, что окончательно не сойдёт с ума.       – Гневливый подери, как же я устал от этого проклятущего снега… – пропыхтел Джеффри, в очередной раз вытаскивая ногу из сугроба. – Надоело плестись непонятно куда просто чтобы не сдохнуть тут. А куда деваться? Не сидеть же, сложа лапы, в ожидании прекрасного спасения. О нет, остальные падальщики тебе такого точно не позволят, старина, нет. Не расслабляйся. Осталось совсем немного… Если, конечно, не начнётся метель и не похоронит меня тут же, будь она проклята. И если никто не увидит во мне лакомый кусочек. Ну пусть в таком случае подавятся шкурой да костями, уроды.       Болтая с самим собой путь казался легче. Немного, но легче. Но был в этом и минус – порой Джеффри так уходил в размышления, что становился невнимательным. И сейчас: бормоча что-то себе под нос, он услышал чей-то голос даже слишком близко к себе. Мгновенно нырнул в снег. Притаился… Чей-то голос остаётся на месте, совсем рядом. Мужчина мысленно выругал себя за неосторожность и схватился за нож, висящий на ремешке сумки. Если предстоит схватка – он готов.       Но… голос не приближался? Прислушавшись, Джеффри различил лишь хрипы и сдавленные стоны, что заставило его расслабиться – уж какого-то несчастного доходягу ему бояться совершенно нечего. На этот раз инженеру повезло, но впредь ему стоит быть осторожнее. Он выбрался из снега и собирался уже продолжить свой путь, но старческий голос откуда-то из мглы остановил его. Хилый, скрипучий, прерываемый кашлем, звук которого был таким, будто каждый вдох разрывает лёгкие умирающего в клочья.       – Здесь кто-нибудь есть? Пожалуйста… Пожалуйста…       Да какое Джеффри вообще дело? Здесь кто-то умирает ежедневно. Одним больше, одним меньше – не велика разница. Но что-то заставило Джеффри прислушаться к голосу в попытке понять, в какой он стороне. Это был первый голос, который он услышал за несколько месяцев. Непривычное ему чувство кольнуло грудь. Какая-то похороненная глубоко внутри тоска…       «Не стой столбом, иди дальше, – мысленно обратился он сам к себе. – Тебе нет дела до чьих-то неприятностей.» Но с другой стороны… Как же давно он не слышал чужого голоса…       Проклятая сентиментальность, от которой мужчина, казалось, должен был давно избавиться. Голос был ему незнаком, но какое-то естественное желание любого социального существа вступить в контакт с себе подобным, хотя бы ненадолго почувствовать настоящее живое общение, не позволяло ему двинуться с места. Да и с другой стороны – доходяга уже одной ногой в могиле, а с собой у него может быть что-то полезное. Джеффри и ничего плохого не сделает.       Голос раздавался со стороны полуразрушенного здания. Поначалу инженер даже не мог понять, откуда конкретно, пока не смог разглядеть туннель в сугробе. По всей видимости, именно он усилил звук голоса так, что Джеффри показалось, будто выживший находится совсем рядом. В голове сразу возникла мысль о ловушке. Уж слишком жутко выглядела эта бездонная дыра. Как разинутая пасть чудовища, готовая захлопнуться.       Все мысли – и о первом услышанном за долгое время голосе, и о возможность достать что-то полезное – мгновенно улетучились. Может, стоит просто развернуться и уйти? Никто бы не пришёл к Джеффри на помощь, так почему уже он должен вникать в чьи-то неприятности? Но ноги будто приросли к земле, слыша хрипы и стоны из дыры. Он боялся. До смерти боялся. И при этом естественная жажда познания, природное любопытство, потребность социума и, чего греха таить, возможность найти что-то полезное, заставила его перебороть ужас и двинуться навстречу разинутой пасти.       Проход оказался достаточно узким, что Джеффри пришлось пробираться на четвереньках. Но такие раскопки для него стали давно естественными, так что механик давно поборол чувство клаустрофобии, которое может развиться в узком снежном туннеле. И в конечном итоге он пробрался к проходу внутрь здания, коим служило окно.       Холодно, просто невыносимо, намного холоднее, чем в его библиотеке. Джеффри в темноте различает препятствия, но не может разглядеть их деталей. Он полез в сумку в поисках зажигалки, как в этот момент ногой наступил на… нечто. Опустился на колени, чтобы разобрать уже на ощупь… Ткань, перья… Чья-то голова. Замёрзший труп, от которого механик отшатнулся, как от огня. Сначала он подумал, что опоздал, однако нет – тело было окоченевшее… А из угла комнаты раздался вновь голос.       – Кто-нибудь здесь есть? Пожалуйста, не уходите, я… – незнакомец, или, быть точнее, незнакомка, вновь зашлась кашлем. Только оказавшись внутри Джеффри различил, что голос принадлежал дряхлой старухе. Рука в сумке наконец нащупала зажигалку, и пару раз щёлкнув ею, Джеффри озарил крошечным огоньком комнату.       Захламлённую, стены её покрылись инеем, а на полу по центру расположилось кострище – по всей видимости, ранее это был единственный источник тепла тут, и Джеффри даже думать не хотелось, насколько тяжело дым уходил через крошечное окошко. Он медленно прошёл на голос, наконец встретившись с той, кто так отчаянно его звала.       Старая сова, тощая, с облезлыми перьями, которые клочьями валялись рядом с её постелью. Она уставилась на Джеффри своими выпученными белёсыми слепыми глазами. Скорее почувствовала, чем увидела.       – Прошу, вы… не видели моего сына? Я уже так давно не слышала его голос, я… – она вновь содрогнулась в сухом «лающем» кашле. – …я так за него переживаю…       Джеффри покосился назад, на тело. В душе что-то заскреблось. Где-то совсем глубоко, настолько глубоко, что жалость легко можно было бы перепутать с тошнотой из-за вида мёртвого тела. Что он должен сказать? Умолчать, или вывалить всё как есть? Почему вообще Джеффри так сильно нервничает по этому поводу? Может, потому что он знает, как страдают матери, лишившиеся собственного дитя. Нервно сглотнув, Джеффри решился ответить.       –…Нет, я не видел.       Старуха лишь издала сиплый выдох, уронив слепую голову на подушку. Каждый её вдох и выдох сопровождался скрипом, словно в лёгкие её засыпали горсть мелких гвоздей, рвущих её нутро. Вдох. Хрип, свист. Выдох. Что-то бурлило глубоко в горле. Кашель. Судорога охватила тощее тело.       – Так жаль. Я хотела услышать его голос в последний раз. Мне кажется… это уже конец. Прошу, незнакомец, побудь со мной. Я так боюсь умирать в одиночестве.       Именно это стало ключевой точкой для Джеффри. Последняя просьба умирающего – то, к чему Джеффри относится действительно серьёзно даже при всём своём цинизме. Неприятные воспоминания кольнули душу. Он вынудил себя подойти ближе к слепой, слегка растерянно присев на край её постели. Скрипнули ржавые пружины. Да и, с другой стороны, ему-то ничего не будет, если он посидит немного. Как раз передохнёт после долгого пути. А если этим он успокоит покинутую душу… Что ж, тем лучше для его совести. Идти на риски ради незнакомца он бы в жизни не стал, но какой риск в том, что он просто здесь останется? А старуха тем временем продолжила говорить.       – Спасибо. Хотелось бы мне, чтобы мой мальчик сейчас был рядом. Я так многое не смогла донести миру… Так глупо жизнь прошла. Бесполезно. Позволишь мне рассказать тебе что-то? Даже если ты не сможешь донести мои слова миру, я, по крайней мере, уйду спокойно.       Джеффри по началу кивнул, но в моменте почувствовал себя последним идиотом: кивнуть слепой всё равно что сказать «привет» глухому. Какая нелепость. А старуха, дождавшись его неловкого «Да, конечно», продолжила.       – Возможно, это было правильно, что Катастрофа нас убила. Она убила практически всю мою семью, меня… Тебя тоже непременно убьёт. Потому, что мы и не должны были существовать вовсе. Ксандзеияма построена на костях и крови невинных, сынок. Наше рождение – уже ошибка… – Очередной кашель. Голос собеседницы звучит сипло, но она изо всех сил старается подавлять приступы. – Я об этом осведомлена уже давно… Давно, когда во время работы узнала то, чего знать была не должна. Я уволилась, сбежала, трусливо унесла ноги и столько лет молчала, боясь расправы надо мной и моей семьёй. Но… – Новый приступ. Монолог женщины звучал торопливо, несмотря на болезнь она тараторила, будто чувствовала, что жизнь покинет её в любой момент. –…но чувство вины гложет меня по сей день, ведь я должна, должна была рассказать об этом. О том, что наши родители – захватчики, а мы – лишь незаконно рождённые уродцы. Мы не должны были жить, и эта небесная кара – справедливая плата за то, сколько боли принесло другим наше рождение.       Джеффри смотрел на старуху, как на умалишённую. О чём она, гневливый её подери? Может, умирающий мозг совсем утратил связь с здравым рассудком, что заставляло слепую нести несвязные вещи. Катастрофа свела многих выживших с ума, но при этом слова слепой звучали даже слишком осознанно для бреда сумасшедшего. Женщина, тем временем, попыталась продолжить свой монолог, да только, кажется, лёгкие её будто сжали стальные тиски. Она хрипела, но при этом продолжала что-то говорить из последних сил.       Желание разобрать сбивчивую речь старухи вынудило Джеффри нагнуться к ней, навострить уши, пытаясь разобрать несвязные слова. И стоило ему склониться, как слепая вновь зашлась в кашле, обдав инженера зловонным дыханием и слюной, что заставило его с нескрываемым отвращением отстраниться. Какая же мерзость. Джеффри брезгливо вытер морду ладонью… Увидев на ней капли крови. Осветив крошечным огоньком зажигалки лицо старухи, он впервые разглядел, что весь её клюв, перья вокруг него и подушка были забрызганы кровью. Она определённо не жилец. В душе поселилась какая-то смутная, вязкая, неприятная тревога.       Джеффри спрятал нос в воротник, будто теперь это могло уберечь его от заразы, которой он уже и так вдоволь надышался в этой тесной коморке. Остановился в ожидании, пока старуху отпустит приступ, и она продолжит свой рассказ. Но она не продолжила.       Кашель сотрясал её измождённое тело всё сильнее. Она выгибалась в дугу, так неестественно, что казалось – кости вот-вот переломятся под кожей. Старуха вцеплялась в края койки крыльями, будто боясь с неё рухнуть. Потом резко сжималась в клубок, прижимая колени к груди, пытаясь спрятаться от боли. Вдохи сопровождались судорогами, будто в лёгкие засыпали битого стекла, выдохи вырывались с булькающим свистом. Вдох. Хрип. Выдох. Бурление.       Каждая секунда давалась ей с такой невыносимой болью. Джеффри с ужасом наблюдал за агонией, и его посетила безумная альтруистическая мысль добить несчастную страдалицу. Но рука не поднялась. Страшно. А судороги всё перекатывались по телу умирающей, как волны, рвали слепую изнутри.       И тут вдруг — тишина. На миг показалось, что всё кончено. Но нет. Новый приступ, ещё сильнее, с хрипом, который звучал, словно ржавый металл рвётся на куски. Инженеру не оставалось ничего, кроме как просто смотреть, как жизнь рывками покидает тело совы.       Наконец всё закончилось. Немощное тело в последний раз изогнулось в какую-то неестественную для старика дугу и бессильно опало на скрипящий матрас. Больше Джеффри не услышал ни кашля, ни дыхания, ни окончания странной истории, которую женщина унесла вместе с собой.       Механик оставался в смятении. Внезапная встреча настолько сильно выбила его из колеи, что он и забыл, что куда-то шёл. Момент смерти во всех его ужасающих подробностях он видел не так много в своей жизни. А гибель слепой разбудила в нём старые воспоминания, вскрыла так и не зажившие раны на душе. Джеффри даже забыл о том, чтобы обыскать жилище на наличие потенциально полезных для себя вещей, которыми тут уже больше никогда не воспользуются. Он просто остался сидеть на месте, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Кажется, будто уже и ему стало тяжело дышать, будто он задыхается также, как задыхалась несчастная страдалица. Словно такие же судороги сейчас охватят и его тело, чему оно начало противиться заранее, дрожа от ушей до кончиков хвоста. Нужно успокоиться. Глубокий вдох. Задержка дыхания. Медленный выдох. Снова вдох…       Джеффри смог совладать со своей внезапной панической атакой спустя несколько циклов вдохов и выдохов. Но впервые за очень долгое время он испытал к незнакомцу… искреннюю жалость? Наверное, да, именно жалость. Умирать в самом деле страшно, и мысль о собственной кончине приводит механика в дичайший ужас. А умирать настолько ужасным образом, в одиночестве, мучительно и долго… мороз по коже.       Из забвения Джеффри вывел подозрительный треск над головой. На макушку упала пара мелких камешков, а подняв взгляд вверх, он с ужасом заметил трещины. Дом разваливается!       Инженер подорвался с места и рванул к окну, через которое пробрался внутрь. Нога наткнулась на что-то на полу, и он с грохотом упал, ударившись о подоконник подбородком с такой силой, что зубы больно клацнули, а он лишь чудом не откусил себе язык. Тело. Он споткнулся об него и рухнул наземь, потеряв несколько драгоценных секунд. А треск всё громче. Мелкие камешки сыпятся с потолка.       Паника стала невыносима. Мозг вопил «Скорее! Скорее!», а ноги, как назло, стали ватными от страха, не желая держать своего хозяина. На одних руках он подтянулся на подоконник и буквально рухнул в снежный туннель, едва не лишившись хвоста, потому что за спиной раздался оглушающий рокот и здание полностью обвалилось, образовав на своём месте снежный провал.       И туннель тоже осыпался. Джеффри погрузился в такую тьму, в которой даже ксанд не способен разглядеть совершенно ничего. Но теперь паника была не так сильна – снега он не боится, а обломки дома его обошли стороной. Но в углублении, уцелевшем после крушения, становилось всё меньше воздуха. Дышать было тяжело, и сейчас уже механик мог ощутить что-то похожее на клаустрофобию – узкое закрытое пространство, давящие со всех сторон ледяные стены. Но он принялся копать. Откидывал снег назад, впиваясь в него пальцами. Наст был уже твёрдым, сложно поддавался раскопкам, так, что кот чуть не выдрал себе коготь. Это заставило его выругаться, но рыть он не перестал.       Выше и выше. Единственный ориентир – собственные ощущения. Но снег становился всё мягче, пока механик наконец не выбрался наружу, громко сделав такой желанный вдох свежего воздуха, будто он только что вынырнул из воды. Джеффри весь продрог, то ли от холода, то ли от страха, а, возможно, от всего сразу. На дрожащих ногах он поднялся. Машинально перепроверил наличие сварочных очков на голове. Покачнулся. Голова шла кругом, но с некой опаской он заставил себя обернуться.       На месте, где когда-то был дом, остался лишь ледяной кратер. По крайней мере, женщина была похоронена рядом с собственным сыном – если бы она об этом знала то, как показалось Джеффри, была бы рада. Но сам он немного пожалел, что не успел найти там чего-то ценного, но счастье за сохранённую жизнь оказалось сильнее. Да пошло всё! Хватит на сегодня приключений. Да и, кажется, скоро может начаться метель. Пора возвращаться домой.       Последние слова слепой так и не оставляли Джеффри в покое. Рациональная его часть (хотелось бы ему вновь прибегнуть к детской метафоре с ангелом и чертёнком на плечах, но, по ощущениям, из них двоих тут остался только последний) пыталась убедить его в том что это просто бред сумасшедшей женщины, которую собственная болезнь, слепота, потеря сына и скорая кончина лишили рассудка. Но вторая часть разума пыталась найти в её словах скрытый смысл. Судя по всему, умирающая искренне в это верила, но болезнь не дала ей закончить. Ушла ли старуха с чувством выполненного долга, или последние её секунды сопровождались душевными терзаниями?       В таких размышлениях Джеффри поплёлся домой. Им не было найдено ничего кроме повода для тревоги. За это он выругал себя – не нужно было лезть вовсе. Зачем он это сделал? В итоге лишь зря истратил редкий день, когда вьюга не застилает его путь. Но продолжать дорогу до обсерватории не было уже ни сил, ни желания, ни возможности: пошёл мелкий снег, и Джеффри знал, что в любой момент он превратится во вьюгу. Нужно поспешить домой.       Но возвращение домой не придало Джеффри желанного умиротворения. Ещё когда знакомое здание библиотеки показалось сквозь мрак, он заметил на снегу невнятные следы. Плоские и длинные. А после и несколько снегоходов, оставленных прямо у входа. На некоторых из них были погружены его вещи. Чертежи. Разработки.       О нет, только не это. Их появления Джеффри боялся больше всего.       Разорители.