Глава 9

      – Не понимаю, почему ты так за это зацепился, – начал Джеффри, сидя перед Норманом в уже начинающем согреваться медпункте. – От кашля у нас тут половина страдает, сам видел, что на улице творится.       – Именно поэтому мне и важно убедиться, что это не пневмония уже на этом этапе, пока лечить тебя не стало слишком поздно, – отвечал Норман, доставая стетоскоп.       Механику не оставалось ничего иного, кроме как покорно выносить осмотр. Но настроение было безвозвратно испорчено. Сейчас, пока он торчит тут, остальные устанавливают генераторы без него! И свидетели будут хвалить их, а не Джеффри, его достижение, его успех померкнет в тени. От раздражения аж зубы скрипели, настолько сладким и пьянящим оказался тот миг триумфа, о котором он и мечтать раньше не смел, и настолько болезненным оказался его конец.       Взгляд, бесцельно блуждающий по медпункту, по лицам больных, в попытке зацепиться за что-то интересное, остановился на Нормане. Впервые кот вгляделся в его лицо, отметив, какое оно печальное. Старый хорёк выглядел печальным, а в его действиях читалась выверенная годами точность, смешанная с странным пренебрежением и незаинтересованностью. Было видно, как тот устал. От собственного дела или от всей этой жизни?       – Хорошо, это не пневмония, – заключил врач, выдернув Джеффри из размышлений. – Жидкости в лёгких не слышу, да и температура в норме. Наверное, просто инфекция, это не так страшно. Ты где умудрился только, если даже из мастерской не вылезаешь?       Механик встревожился. Сердце забилось в грудной клетке, с силой ударяясь о рёбра, и тот возрадовался, что Норман уже давно убрал стетоскоп. Он сейчас и не сомневался, что простыл в подкопе, но что ему сказать сейчас? Какое реалистичное оправдание тому, что ксанд, сутки напролёт сидящий у костра, вдруг подцепил какую-то заразу? Решение пришло само, когда капля конденсата, скопившаяся на потолке из-за до сих пор не остывшего кипятка в котлах, капнула Джеффри на голову, заставив встрепенуться и выпалить:       – Так у меня в мастерской сырость страшная, возможно поэтому.       Прекрасно. Ответ оказался более чем убедительный, поскольку Норман понимающе кивнул, а Джеффри с невероятным трудом заставил себя сдержать шумный вздох облегчения. Впрочем, тот вырвался лёгким першением в горле. А хорёк тем временем ответил.       – По возможности стоит избегать влажности, но, с другой стороны, в наших реалиях это и невозможно почти. Пошли, дам лекарство принять и отпущу тебя.       Старик повёл пациента в отдельную небольшую комнатушку. Здесь было значительно холоднее, что было даже хорошо для хранения… Чего? Чем он вообще всех лечит? Как и ожидалось, запас медикаментов был скуден. На большинстве склянок уже давно истёк срок годности, а в более ближних банках, которые Разорители используют чаще всего, находился где-то мох, где-то – грибы или какая-то странная каша. Джеффри, по правде говоря, даже думать не хотелось, что это и насколько оно вообще рабочее. Но выглядела «кладовая» поистине печально. Не удивительно, что Норман выглядит таким уставшим: через него каждый день проходит столько больных, а он даже не может быть уверенным в том, что они выживут.       – Не хотел бы я быть врачом, – неожиданно пробормотал инженер. – Выглядит… сложно. И ответственности будто бы возлагается слишком много. Когда от тебя порой ждут даже невозможного.       – А я и не хотел никогда им становиться, – просто и без утайки отозвался врач, и, поймав на себе непонимающий взгляд своего пациента, продолжил. – По молодости это была прихоть семьи. Династию врачей хотели, так что и выбора мне не дали. Но, с другой стороны, сейчас это позволило мне остаться и быть полезным общине. Так что, наверное, я даже могу их поблагодарить.       Но Джеффри видел, что тот блефует. Что говорит с напускным безразличием, в то время как душа рвётся в клочья. Механик наблюдал молча, как Норман берёт склянку с мелкими синими кристалликами, уже давно знакомыми всем ксандам с момента Катастрофы, закидывает несколько из них в небольшую ступку и перемалывает в пыль. И при этом врач мысленно был будто не здесь, витал в облаках, в каких-то своих мечтах юности, которым никогда не было суждено сбыться. Подумать только. Коту и представить было страшно, каково это – всю жизнь заниматься тем, что ты не любишь. Сам Джеффри окружил себя своим любимым делом с самого раннего детства, и механика стала его верным другом и напарником на протяжении всей жизни. А что было бы, не будь её? Какой бы смысл жить у него был тогда?       – А что это? – неуверенно поинтересовался инженер, желая сместить фокус внимания с неприятной темы. Он указал на склянку с странной жидкостью, куда Норман пересыпал тёмно-синюю, почти чёрную крошку.       – Отвар из водорослей, он…       – Нет, я не про него. Про те камни, что ты в него засыпал. Что это?       – Это ксандрит. Ну, точнее, не уверен как он называется на самом деле, но мы привыкли называть его так. Не видел никогда ничего подобного, так что, думаю, не сильно эгоистично, что мы назвали его в нашу же честь.       «Ксандрит», как его обозвал только что Норман, нервировал Джеффри всю жизнь, с момента как тот вообще впервые появился в день Катастрофы. Ещё в детстве он слышал разговоры взрослых о том, что их принёс с собой астероид. И, видимо, при столкновении некоторая часть небесного тела погрязла в мантии планеты, раз уж по сей день периодически мелкие и большие извержения выбрасывают из эпицентра всё новые и новые камни с такой силой, чтобы они долетают и до того места, где проживает Джеффри с остальными. И к этим проклятущим камушкам он относился с скептицизмом.       – Каким образом они вообще помогают? – недоверчиво пробормотал кот, когда склянка с «ксандритовым» отваром оказалась в его руках. – Ты сам хоть веришь, что оно работает?       – По правде говоря – долгое время не верил. И, наверное, слабо верю до сих пор.       Пациент ошарашенно уставился на своего врача. Как можно вообще давать своим пациентам то, во что не веришь сам? Или он настолько устал от нелюбимого дела, что готов давать своим больным любой мусор из-под ног, лишь бы от него отстали?       – Вообще это в большинстве своём плацебо, – признался Норман, увидев его недоверие. – Сам ведь видишь нашу ситуацию. Медикаментов у нас чрезвычайно мало. А болеют многие. Иногда никто не в силах им помочь, а ксандрит даёт безнадёжным возможность найти какое-то успокоение. Да и некоторым, больным не особо серьёзно, это даже позволяет чувствовать себя лучше.       – Но почему же ты сейчас мне об этом говоришь? Суть плацебо ведь в том, чтобы пациент не знал, что это пустышка.       – А ты бы мне поверил, если бы я сказал, что это настоящее лекарство?       Джеффри замолчал. Он прав: нет, не поверил. Какие-то космические камни не способны уж точно повлиять положительно на чей-то организм.       – То-то же, – кивнул врач. – Но хуже тебе от него точно не станет. Уж не знаю, в самом ли деле он лечит, но какой-то эффект от него всё-таки есть, попробуй.       С явным недоверием, механик всё же сделал глоток. Он аж скривился, чувствуя, как неприятная маслянистая жидкость с травянистым привкусом обволокла горло, а мелкая ксандритовая пыль заскрипела на зубах. Но неприятные ощущения перебил внезапный импульс, ударивший прямо в мозг. Голова пошла кругом, но вместе с этим по телу расплылось приятное тепло, энергия растеклась по венам, вырвав из кота всю возможную сонливость и усталость. Першение в горле не ушло, но весь его организм будто в моменте перезагрузили.       – Какого?.. – пробормотал тот, схватившись за голову.       – Вот это в основном и заставляет остальных поверить в его полезность. Ну, лишняя энергия тебе в работе точно не повредит, – кивнул Норман, забрав склянку из его рук. Может, Джеффри это показалось под странным бодрящим эффектом минерала, но Норман, кажется, стал выглядеть даже чуть веселее. Будто радуясь даже просто возможности поболтать с кем-то о собственных открытиях. Да и механик прекрасно мог его понять: порой в самом деле хочется поделиться со всем миром тем, до чего ты дошёл собственным умом. – А также мы его используем часто при ранениях, он будто бы… замедляет процесс гниения, как мне показалось. Очень полезно, с нашей-то плохой свёртываемостью крови. Хотя антибиотиком это, конечно, не назовёшь.       – Но при этом ты говоришь, что не сильно в него веришь? – удивился Джеффри.       – Я пока ещё плохо понимаю, помогает ли он в самом деле, или мне это просто кажется. Где-то раны правда затягиваются быстрее, более серьёзные же – нет. Но тем не менее вреда ксандрит не приносит. Так что если он может хотя бы создать иллюзию того, что всё под контролем, то для всеобщего покоя и уверенности этим грех не воспользоваться. Пусть и обман в каком-то смысле, но в нашем случае выбирать особо не из чего.       – И то верно, – пробормотал механик, уже собравшись уходить. У него ещё есть возможность нагнать остальных, вернув себе собственную славу, для этого ему придётся поторопиться… Но что-то заставило его задержаться, обернувшись через плечо. – И… Спасибо тебе за помощь, полагаю.       – Не за что, – впервые за всё время Норман улыбнулся. Искренне, честно. Он смешно прищурил свои бледные от времени и возраста глаза, сверкнув ими из-под мохнатых бровей. – Заглядывай ещё обязательно если будешь плохо себя чувствовать. Ну, или если просто захочется поговорить.       – Да, с радостью, – уже не отдавая отчёта своим действиям, улыбнулся в ответ кот. Ему даже начинал нравиться Норман. Цепляло что-то в его простой искренности, в его силе воли даже в столь безрадостно прожитой жизни. Это была не напускная фальшивая весёлость, а просто тихое смирение со своим положением и умение принимать реальность достойно. Это даже в каком-то смысле заряжало получше любого ксандрита. Норман даже чем-то был похож на господина Рида, хотя сейчас Джеффри даже было сложно понять, чем именно. И, прежде чем уйти, мужчина вдруг спросил. – А если бы не врачом… Кем бы ты был?       – В юности я очень хотел стать музыкантом, – мечтательно проговорил хорёк, подняв глаза куда-то вверх.       – Это здорово, – ляпнул инженер первое, что пришло на ум. Уже выходя он понял, как глупо это прозвучало в моменте, и ускорил шаг, желая скрыться от стыда, и лишь на выходе из медпункта услышал тихое пение врача за своей спиной: приятный бархатистый низкий голос растёкся эхом по туннелям, задев собой и какие-то душевные струны Джеффри. Так обидно за этого добряка, чьи мечты были похоронены в снегах ещё задолго до Катастрофы.       А ксандрит в самом деле прибавил ему каких-то сил. Напрягши слух, Джеффри с облегчением понял, что его товарищи-механики только вытягивают генератор из мастерской, так что у него есть шанс ещё присоединиться к общей работе. И, в заметно приподнятом настроении, механик лишь чуть сильнее надвинул сварочные очки назад, когда они начали сползать со лба, и скорее побежал по ледяным ступеням вверх. Слишком много дел у него теперь появилось, чтобы просто отсиживаться в мастерской.       

***

             Может, всё не настолько и плохо? Кажется, что за последующие недели две Джеффри научился принимать участие в жизни лагеря. Каждый день механик борется с собственной глубочайшей обидой и до сих пор кровоточащей раной где-то в глубине сердца, но и противиться себе самому просто невозможно: ему даже начинает тут нравиться.       Нет. Нельзя им доверяться. Джеффри никогда здесь не будет своим. И они все для него никто.       Но как же приятно, как же радуется душа, как же трепещет всё нутро в те моменты, когда на такие бытовые и обычные для механика задачи, как перепроверить каждый генератор, починить какую-то мелкую вещицу, обновить проводку, он то и дело слышит «Спасибо, Джеффри», «Отличная работа, дружище», «Ты большой молодец, парень». Это чувство не описать ни единым существующим словом, это возможно только прочувствовать. Когда ты долгие, долгие годы живёшь сам по себе, заботясь только о собственном комфорте, осознавать собственную значимость и полезность ощущается, будто ты всегда жил во тьме и внезапно прозрел. Когда видишь, что кто-то в самом деле в тебе нуждается.       Но и расслабиться было тяжело. Именно Разорители забрали в своё время самое ценное, что вообще у Джеффри было в его жизни. Без этого он, возможно, даже и оставил бы свой план побега. Механик ведь в самом деле уже неплохо обосновался тут за более чем месяц. Здесь у него есть и собственное пространство, куда не суётся никто, кроме тех, кому это позволено, даже к местной еде он привык, которой тут хоть и немного, но она стабильна. Странная каша стала казаться вполне себе неплохой на вкус, травяной чай приятно согревал нутро, даже свежее мясо регулярно он видел на своей тарелке благодаря разведению грызунов. Мелкие примитивные зверьки активнее обосновались в лагере с тех самых пор, как в нём стало теплее, и из вредителей и потенциальных конкурентов за ресурсы они превратились в полноценный источник пищи. Кот мог бы здесь прожить счастливый остаток жизни, возможно, даже завести верных друзей…       Однако каждый раз, стоит ему хотя бы на мгновение допустить мысль о том, чтобы просто остепениться, перед глазами всплывал погасший отцовский взор и широкоплечие силуэты в дверном проёме, покидающие жилище Мурров, нагруженные чужими вещами. В ушах, как в вакууме, всплывает рёв Марты, горячие слёзы обжигают щёки, мягкий запах слегка пыльной но тёплой шерсти холодеет, становится неощутимым. Именно это снова и снова отрезвляет Джеффри, пробуждает в его душе яростный огонёк, который не гас никогда. Иногда он утихал, но не исчезал полностью: он тлел и дымился, чтобы в любой момент вспыхнуть с новой силой. Боль слишком велика, чтобы месяц жизни среди Разорителей позволил механику закрыть на всё глаза.       Он ненавидит подобные эпизоды. Моменты неопределённости ощущаются как уязвимость. Те секунды, когда он не может принять чёткое решение, становятся идеальным окном для того, чтобы кто угодно смог нанести точный прицельный удар. Словно он раскрыл рёбра, грудную клетку, обнажив беззащитную душу.       В периоды уязвимости помогает спрятаться работа. Идеальный эскапизм, затмевающий собой совершенно любые переживания. Тебе не придётся ломать голову над тем, что правильно, а что нет, если просто сбежишь. Сбежишь в ту среду, где тебе хорошо, запрёшься в зоне комфорта, в тесном, но уютном коконе, из которого совершенно не обязательно вылезать, ведь в нём есть всё для счастья.       В очередной раз Джеффри калибрует хирургическую машину. Жуткий механизм, снаряжённый скальпелями, пилами и точными металлическими захватами, прикреплённый к подобию медицинской кушетки, собранной из деревянных балок и кожаных ремней выглядел скорее как устройство для пыток. Но механик лелеял мысль о том, что это лишь черновой набросок, и будь у него достаточно материалов, окажись он на Зерионе…       Хоть за этот месяц думать о своих мечтах у кота практически не было времени, они не оставляли его никогда, даже во снах. В этих манящих фантазиях он, стоя в луче ослепительного света, демонстрировал всем учёным мира свой Магнум Опус, своё лучшее творение. И всё вышло бы, как и хотел отец: смерть перестала бы иметь значение, каждый получил бы столько времени, сколько ему понадобится, у каждого появился бы шанс…       Но ведь отец хотел этого шанса для ксандов.       Джеффри вновь встряхнул головой. Несомненно, папа надеялся помочь другим выжившим. Но их проект оказался слишком амбициозным для этого мира, кого тут спасать? Неужели Разорителей, которые его погубили? Да и более того – его сын до сих пор не придумал, как заставить эту вещь работать. Пока он разберётся, наверняка и Разорителей не останется.       Но где гарантия, что останется Джеффри?       Так всё, хватит. Надо приниматься за работу. Инженер усадил в кресло самодельный манекен. Просто мешок с мусором, главной деталью которой является голова. Алюминиевый плотный котелок, который машине предстоит разрезать достаточно осторожно, чтобы не повредить «мозг».       Мужчина подключает хирурга к своему генератору, в последний раз убеждается в точности калибровки и запускает механизм. Металлические клешни со скрипом задвигались по прописанной им траектории. Точные движения, лишённые дрожащих рук, неловкого движения и простого органического фактора. Буквально в последний момент Джеффри успел надвинуть на глаза сварочные очки, потому что болгарка резким движением опустилась на «голову» подопытного, рассыпая искры во все стороны, и вырезало идеальный круг. Ни миллиметром глубже, чем толщина настоящего черепа. Металлическая клешня ловко схватилась за края «черепа» и обнажила его внутренности.       «Мозг» представлял из себя резиновую перчатку, заполненную водой. Старая и потрескавшаяся от времени, она едва выносила собственное содержимое и идеально подходила для испытания – любое неверное действие её порвёт. Но хирургическая машина отработала идеально. Клешни подхватили «мозг» мягко, приподняли, скальпель пронёсся где-то под ним, перерезая воображаемые нервы и сосуды, а после желеобразное тело звонко плюхнулось в колбу в раскрытой голове робота, пока что просто с водой, но в будущем здесь должен быть проспиртованный солевой раствор. Десятки тонких иголочек, снабжённых проводами, вонзились в «мозг», каждая в определённый для себя участок. За всю операцию перчатка не лопнула.       Идеально. Джеффри уверен практически на все сто, что машина его отработает идеально. Осталось только проверить её на чём-то… Живом. Взгляд скользнул на клетку на столе, в котором кружился мелкий отловленный им грызун. Зверёк носился по своей тюрьме, сверкая чёрными глазками-бусинками и отчаянно пищал. Конечно, откалибровать машину под более мелкое существо предстоит заново, но благо инженер уже давно ввёл подобные настройки. В прошлые разы мозг так и не пережил операцию, но сейчас кот ввёл некоторые изменения. Может, получится сейчас?       Механик раскрыл клетку и ухватил грызуна за кончик хвоста, чему тот мгновенно запротестовал. Жалко животинку, ведь никакой анестезии он, ожидаемо, предоставить не может. Но это не живодёрство, никто не получает от этого удовольствия. Ни Джеффри, ни его подопытный. Всё это лишь на благо науки. Мужчина уже хотел усадить пациента в маленькую капсулу, чтобы зафиксировать его на месте, но…       – Джеффри! – раздался радостный вопль Питера, заглушив собой даже звон «ветерка» на входе. Кот лишь раздражённо вздохнул, вернув зверька обратно в клетку.       «Потом с тобой закончим», – пронеслось в его мыслях перед тем, как в мастерскую на всех парах влетел мальчишка, путаясь в собственном жёлтом шарфе. Он уже раскрыл было рот, чтобы поделиться своей вдохновляющей новостью, но хирургическая машина, до этого всегда накрытая брезентом, заставила его даже слегка позабыть о том, зачем он вообще сюда пришёл.       – Ну ничего себе, что это? – поинтересовался опоссум, наблюдая, как Джеффри достаёт из колбы перчатку. Выдернул из неё иглы с контактами: вода тонкими струйками начала вытекать из импровизированного мозга, который мужчина беспристрастно откинул в сторону. – Ты эту штуку и не показывал раньше.       – Хирургическая машина, – спокойно и без подробностей пояснил он. В этом плане Джеффри был спокоен – эту разработку и невозможно использовать на благо Разорителей, так что не имеет смысла наводить лишние тайны.       – Кру-у-уто, – протянул Питер, с опаской поглядывая на железные клешни, которые безвольно замерли в момент, когда инженер отключил машину от питания. – Во Норману зато помощь будет.       – Ага, конечно, – сразу осадил его Джеффри. – Только если в качестве необычного способа умерщвления. Она ещё не готова. Ладно, что там у тебя?       Лицо подростка в мгновение просияло вновь, стоило ему вспомнить причину своего визита.       – Точно! Идём скорее, разведчики вернулись домой. Ты представляешь? Они нашли в чьём-то заброшенном стром магазине целые ящики консервированных фруктов! И много другой всячины, идём, пока всё не разобрали.       Даже при всём своём напускном безразличии Джеффри не смог сдержать интереса. О, Многоликий, он даже слова «фрукты» не слышал уже много лет, а тут он так просто может взять и попробовать их! Совсем как в далёком детстве. Он вспомнил, как весело было собирать яблоки в саду у приюта, попросить воспитателя поднять тебя повыше чтобы сорвать с ветки самое большое, румяное и красивое яблоко, и, даже не помыв, впиться в сочный плод зубами, так, чтобы сладкий сок стекал по подбородку и рукам. И хоть засахаренные консервы – это совершенно не то же самое, но такой редкий шанс попробовать что-то просто сладкое пропустить было непростительно.       Вместе они покинули мастерскую. И в самом деле: уже отсюда видно, как практически весь лагерь столпился у центрального костра, чтобы всем вместе разделить такую редкую радость как обычный десерт. Кажется, именно такие маленькие, но приятные мелочи не давали душам этих покинутых выживальщиков окончательно зачерстветь. Чем ближе товарищи спускались к ним, тем отчётливее слышался смех и радость. Дафна и пара других ребят самые первые получили по баночке, которые им заботливо раскрыли взрослые, и с радостным смехом уплетали сладкое угощение.       Как раз время ужина. Джеффри видел, как один за другим Разорители подходят к ответственному по кухне, и тот выдаёт привычную миску каши с свежим мясом грызунов, и, в качестве десерта, выдавал по банке. С некоторым трудом Джеффри разглядел на выцветшей этикетке рисунок персика. Как же он их в детстве любил! Настроение мгновенно взлетело до небес и он поспешил встать в очередь к остальным. Да тут даже не один ящик, а несколько! Вылазка оказалась в самом деле удачной, этого хватит всем на несколько дней так точно.       Вот уже и Питер получил свою порцию. Щёлкнула крышка, поддетая ножом, и даже на расстоянии Джеффри в нос ударил сладкий запах засахаренных персиков. Рот мгновенно наполнился слюной от предвкушения, когда точно также щёлкнет крышка и на его баночке. Прям как в детстве, когда некоторые малыши не справлялись с упаковкой от шоколадки и выстраивались в очередь перед воспитателем, чтобы тот помог её открыть.       Воспоминания прорезал чавкающий звук – порция каши шлёпнулась на тарелку, которая тут же очутилась в руках Джеффри. И… Ничего? Ни приятного щелчка консервной банки, ни запаха, ни даже просто лишнего движения руки. Разоритель спокойно окинул Джеффри взглядом, искренне недоумевая, почему тот не двигается с места.       – Ну? Чего встрял? Окоченел что ли?       – Я не понимаю, – пробормотал механик предательски дрогнувшим голосом. – А как же… я? Почему только я один остался без десерта?       – Не положено, – сухо отчеканил повар. – Приказано использовать только 35 банок в день, не больше. Не повезло.       Разочарование накатило Джеффри с головой. Опоздал! Ну… Впрочем, это справедливо, хочется же растянуть удовольствие. Да и завтра он на ужин придёт пораньше и займёт очередь быстрее, так что ничего страшного. Обидно, но за спиной Разорителя стояли ещё ящики, так что не так критично.       Всё ещё немного понурый, инженер развернулся и собрался сесть у костра… Щелчок. Внезапный звук сразу после уже знакомого шлепка каши ошпарил мужчину, как кипяток. Развернувшись, он увидел Разорителя, стоявшим за ним в очереди. К костру он ушёл в сопровождении тарелки и банки персиков.       Джеффри замер на месте, как в самом деле окоченевший, глядя на то, как банки продолжали раскрываться одна за другой, пока очередь не опустела. Сейчас у него не было сил даже на то, чтобы ругаться и выяснять отношения.       Конечно. О, Многоликий, разумеется.       «Джеффри, ты оказался ещё наивнее и тупее, чем мне казалось», – пронёсся голос Марты в голове. Но он прозвучал хором с другим голосом. С голосом самого Джеффри. В осознании собственной глупости ему даже не нужно было воображать свою приёмную мать – гнев, в первую очередь на самого себя, бурлил в жилах. Бурлил, громыхал, пузырился. И наружу ему не позволял выбраться только огромный ком боли, обиды и слёз, вставший поперёк горла, как пробка в бутылке.       Каким образом вообще он понадеялся стать одним из них? Почему решил, что когда-то сможет влиться в их компанию? Как он мог настолько расслабиться, чтобы позволить себе принять эту мелкую пакость так близко к сердцу?       У него забрали не просто банку сладости. У него забрали то хрупкое чувство причастности к общему делу. Его не включили в общий пир, решили не делиться частичкой общего торжества, поскупились этой маленькой приятной мелочью. Потому что Джеффри не один из них. Он – не они. В памяти болезненно возникла коробка игрушек, которую Марта много лет назад прятала от приёмного сына, чтобы тот никогда в жизни к ней не прикасался. Отец её постоянно возвращал в комнату, но та лишь покрывалась слоем пыли до тех пор, пока женщина вновь её не конфискует, чтобы в очередной раз подтвердить мальчишке, что он – не её сын.       И Джеффри наделялся, Джеффри молился, что это осталось в прошлом. Так долго он жил один, ведь когда у тебя есть только ты сам, то ничто не сможет тебя исключить откуда-то, сравнить, унизить. Но эта одинокая жизнь не давала чувства нужности. И вот, он очутился в этом лагере. Впервые он почувствовал, что является частью чего-то общего. Что с ним в самом деле может кто-то общаться. Что кто-то может быть ему благодарен за то, что он просто есть. Мужчина был практически готов для того, чтобы впустить Разорителей в своё сердце.       Но он должен поблагодарить эти проклятущие персики. Именно они раскрыли ему глаза на своё положение в лагере прежде, чем он позволил этим падальщикам слишком много места занять в его душе. Но только сейчас он осознал, что как был чужим, так чужим и остался. Не было никакой благодарности, никакой привязанности и искреннего дружеского интереса.       Этим падальщикам нужны были его руки, его мозги, его железки, но не он сам. Нигде, никогда, ни за что на свете Джеффри не будет своим. Был ли он вообще где-то своим? Может, в приюте, где его все любили? Да только там он уже был тем самым отчуждённым от всех мальчиком, который всегда сидел в стороне. Дома? Да какой дом! Про это и речи быть не может, Марта не упускала ни дня, чтобы не напомнить тому о том, насколько он ей не мил. Отца же с ним больше нет. В библиотеке? Там, где он, как отшельник и затворник, сидел и разговаривал сам с собой, чтобы не сойти с ума? Или может в этой мерзкой дыре, где ему дали ложное чувство причастности, а потом мгновенно оборвать любые надежды?       Механик без сил опустился на пол у костра. Он даже не видел того, что происходит вокруг него. Лишь уставился куда-то перед собой, сгорбив спину, которая в миг стала невыносимо тяжёлой, стремилась согнуться пополам, сломаться. Его душили слёзы, как маленького ребёнка, а попытки взять себя в руки превращались в сдавленный хрип, который Джеффри пытался маскировать кашлем. Кот прятал остекленевшие глаза, полные такой невыносимой боли… И стыда.       Стыда за настолько глупую мягкотелость. Расстроиться из-за какой-то еды! Так ещё такой, которая не несёт никакой практической пользы и энергетической ценности. Просто напитанные консервантами фрукты вперемешку с сахаром, которого в банке больше, чем самих персиков. На кой они ему вообще сдались? Подумаешь, трагедия!       Но видимо да, трагедия, раз уж мысленные уговоры не работали совершенно, раз слёзы градом закапали в пресную кашу. Нужно поесть. Сквозь боль и обиду, но надо. Однако ком в горле не позволял даже глотнуть, только вызывая собой мерзкую тошноту и рвотные позывы, которые Джеффри пришлось сдержать, зажав рот рукой. И без того безвкусная жижа ныне казалась ещё хуже, полная несъедобной гнили и змеиного яда.       С огромным трудом он заставил себя поднять глаза. Может, в какой-то слепой надежде на восторжествующую справедливость? Какая-то отчаянная последняя попытка дать Разорителям шанс. Он сам отчаянно хотел дать им эту возможность, найти ситуации оправдание, увидеть, что остальные тоже расстроились из-за отчуждённости Джеффри. Но и эта слабая надежда рассыпалась вдребезги. Звенели ложки, по оврагу раздавался радостный смех и оживлённые разговоры. Никто не то чтобы не вступился за механика – они даже не заметили, что что-то не так. Кота будто никогда и не было в их жизни, будто он появляется только в моменты, когда что-то ломается, но стоит этой вещи заработать как тот вновь пропадает. Зубы заскрипели, а пальцы сильнее впились в тарелку.       Тут рядом с ним плюхнулся Питер. С кашей он уже управился, и поэтому сейчас уплетал персики. Уже кажущийся мерзкий, тошнотворный сладкий запах вновь ударил в нос, вызывая волну отвращения. Мальчишка с таким аппетитом поедал свой десерт, огромной ложкой выгребая мякоть и с мерзким чавканьем погружая её в рот. Чавкали они все, каждый проклятущий Разоритель, а удушающий сахаристый запах заставлял голову кружиться. В горле вновь запершило, отчего Джеффри вновь зашёлся в кашле, стараясь подавить тошноту и вырывающуюся сквозь комок в горле ярость.       – Просто блаженство! – с наслаждением пробормотал Питер, аж зажмурившись от удовольствия. – Джеффри, а ты почему не ешь? Тебе…       Слишком поздно подросток понял, что его товарища обделили. Что тот сидит с одной только тарелкой и весь буквально трясётся от закипающего гнева. Опоссум уже открыл было рот для того, чтоб попытаться как-то сгладить углы, как оказалось слишком поздно. Ком в горле, подобно пробке в бутылке шампанского, вырвался наружу вместе с яростным рёвом, мгновенно привлёкшим внимание всех трапезничавших. Не громкий, больше похожий на злобный рык.       А тарелка с кашей с усилием полетела в костёр, когда Джеффри изо всех сил швырнул её туда. Она зашипела, забурлила и обуглилась, врезавшись в золу подняла ворох искр. Несколько удивлённых голосов взвизгнули от неожиданности, глядя на механика, как на обезумевшего. Он подскочил на ноги, сделав шаг назад.       Сейчас, спустя более месяца жизни в лагере, он почувствовал себя как в первый день. Загнанным в угол, поймавшим на себе десятки глаз, униженный, оскорблённый, обездоленный. Почему они смотрят? Какого Гневливого они на него пялятся, как на циркового зверька? Джеффри мог буквально слышать, как толпа не десятков, а сотен голосов заходятся в лающем смехе, смешивающимся в истеричную какофонию. Они потешались над ним, над его мелочной обидой, над его незажившими ранами почти тридцатилетней давности, скалили зубы, щурили светящиеся в темноте глаза, указывали пальцами, с издёвкой совали в лицо пустые банки из-под персиков.       Но иллюзия исчезла в момент, как Джеффри моргнул. Никто не смеялся, не издевался. Все лишь непонимающе смотрели на внезапный взрыв эмоций инженера. Под этими взорами он чувствовал себя уязвимым, слабым, вновь таким же беспомощным.       – Что уставились?! – рявкнул он и, развернувшись на пятках, практически бегом бросился обратно.       Почему эта проклятая лестница такая длинная? Почему из центра лагеря на неё настолько хороший обзор?! Джеффри стремился укрыться от них, добраться до мастерской как можно скорее, но, пока он поднимался, ни на мгновение не переставал чувствовать их взгляды, впившиеся в спину, дёргающие за шерсть, пытающиеся уцепиться за хвост и стянуть обратно.       Невероятный стыд стал практически второй кожей механика. Он буквально проклинал себя за этот внезапный срыв, за эту совершенно детскую истерику, за эту мелочную обиду. Когда же этот ребёнок в его душе уймётся?! Когда поймёт, что Джеффри – тридцатипятилетний мужчина а не маленький котёнок, которому позволено топать ножкой, когда ему что-то не нравится? Какой позор!       Страшнее всего, что механик сам не мог рационализировать свои действия. Ему всегда казалось, что с самим собой у него отношения максимально понятные, предсказуемые, логичные. Он всегда мог обосновать каждый свой поступок, провести понятную цепочку причинно-следственной связи. «Я поступил так а не иначе, потому что произошло это», «Я чувствую то-то, потому что это вызвало у меня такие-то эмоции». Но теперь Джеффри просто не понимал себя.       Он злился на Разорителей, и с другой стороны ему подсознательно хотелось их оправдать. Злился на себя, и тут же стремился защититься: «Это они меня довели!». Злился ли он вообще? Или чувствовал досаду? Обиду? Кого Джеффри вообще винил сейчас? Почему обычная трапеза перевернула в миг всё то, что он выстраивал долгое время?       Механик не знал.       Единственное, что сейчас он понимал как нельзя ясно: здесь ему не место.       К огромному счастью, подкоп скоро будет готов. Нужно лишь немного потерпеть, вновь поиграть по их правилам. Но Джеффри уже выиграл, даже несмотря на сегодняшнюю слабость. Начнёт выносить всё потихоньку. Сначала мелкие безделушки, которых не хватятся. А потом и вещи покрупнее, так, что эти дикари заметят пропажу только тогда, когда Джеффри уйдёт далеко, настолько далеко, что они никогда не найдут его. Куда? Да куда угодно, хоть в жерло вулкана, хоть под землю, куда угодно!       Так стоп. Не надо. Инженер вовремя поймал себя на привычном импульсе. Именно этот импульс повёл его в бой с Каем, понёс его ноги по следам снегоходов без малейшего плана. Но сейчас этот импульс мог только помешать. Побег надо продумать досконально, до мельчайших подробностей. Определить, где прятаться, как заметать следы, как не наткнуться на Разорителей вновь.       Не стоит спешить. Он сбежит, обязательно сбежит, но пока нет смысла сжигать за собой мосты. А сейчас он может вновь окунуться в свой родной эскапизм. Разорители уже завладели его усилителями сигналов, но для его главной разработки они все слишком тупы и необразованны, они не поймут её, а следовательно, он может работать без страха, что кто-то будет совать нос. Уж в работе ему точно никто не нужен, ни единая душа из этой кучки уродов.       Джеффри вернулся к работе. Уж она как ничто другое умела завладеть его вниманием, отвлечь от душераздирающей несправедливости и предвзятости этого гнилого общества. Глянул на робота, склонившего голову с раскрытым отсеком для колбы с мозгом. «Да мы с тобой безумцы», – пронеслось в его голове обращение к отцу. Да, замах они взяли, конечно, глобальный.              Мужчина лишь на мгновение прикрыл глаза, а в памяти всплыли воспоминания о доме. О том, как он, ещё в детстве, сидел на коленях у отца и водил по столу игрушечного робота в каком-то странном воображаемом марше. Не того, что они чинили в первый день на новом месте. Этого они собрали вместе с нуля, ведь малыш отказывался даже прикасаться к вещам, принадлежавших другому мальчику, тем самым оставшись совсем без игрушек.       «Да, хорошо, наверное, быть роботом», – мечтательно говорил папа. – «Не надо ни есть, ни пить. Спина у него не болит, колени не хрустят. Никогда не холодно и не жарко, никогда не болеешь. Не жизнь, а сказка».       Тогда малыш Джеффри поднимал на него изумлённые жёлтые глазёнки, а после возвращал их к игрушке. Вспоминал, как папа жаловался на застуженную спину, как порой он весь день проводил в постели из-за того, как раскалывается от усталости голова.       «Вот было бы здорово, если бы можно было как-то выключить все эти потребности в еде и сне», – продолжал фантазировать Ричард. – «Это помогло бы стольким многим ксандам, которые сейчас нуждаются в еде и тепле».       Юный Мурр тогда ушёл глубоко в размышления, а затем гордо заявил:       «А я вот возьму и придумаю, как так сделать! Чтобы все-все жили вечность, чтобы никто не болел. И чтобы мы с тобой всегда были рядом, папа!»       На это Ричард лишь тепло улыбался, прижимая сына к широкой груди, а мальчик, позабыв об игрушке, растворялся в трепете и любви, слушая его бархатистый голос:       «Да, дружок, это было бы славно – спасти всех».              «Эх, папа», – с горечью думал Джеффри уже сейчас, будучи таким же уставшим взрослым, какие окружали малыша с самого детства. – «Не тем мы с тобой хотели дать шанс на вечную жизнь».       Он лишь смотрел на Ф.Р.Е.Н.К.И.Н-а. Уже нет ни отца, ни тех, кого хотелось бы спасти, а робот всё также оставался безжизненным. Механик даже просто ума приложить не мог, в чём же был его просчёт. Что не так? В чём же он ошибся? Может, недостаточно точности? Нет, хирургическая машина этот вопрос решала. Или дело в недостаточной стерильности? Возможно. Хотя казалось, будто не хватает чего-то более существенного. Будь проблема в заражении, мозг проработал бы хотя бы несколько секунд, прежде чем поддаться вредоносным бактериям, но тот погибает практически мгновенно, стоит ему покинуть тело. В чём же проблема?       Впрочем, он провёл некоторую корректировку. Возможно, просто хирургическая машина недостаточно хорошо работает, и с этими правками всё получится. Взгляд вновь упал на грызуна в клетке, к которому мужчина уже протянул было руку, но его в очередной раз прервал звон «ветерка» и он, что-то недовольно прорычав себе под нос, вновь остановился.       В проходе появился Питер. Вид у него был виноватый, понурый, и сейчас он даже не смотрел на Джеффри а лишь уткнулся взглядом куда-то себе под ноги.       – Чего тебе? – с непривычной сухостью поинтересовался Джеффри. Ему аж самому стало неприятно, услышав собственный голос – такой же безразличный, как и в первые дни в лагере.       – Я просто хотел извиниться, – пробормотал Питер. – Я не знал, что тебе не досталось, и…       – Да забей. Ерунда.       Инженер отмахнулся настолько безразличным голосом, насколько вообще смог выдать, и отвернулся к столу. Имитируя ну очень активную деятельность, которая на деле являлась не более чем бессмысленным тыканьем отвёрткой в какой-то ненужный кусок железа, он отчаянно пытался скрыть то, как вновь окунается в недавнюю обиду.       – Но это не ерунда! – возразил Питер с неожиданной настойчивостью. – Это ведь не честно, и мне…       – Это ерунда, – отрезал Джеффри, в очередной раз не дав тому закончить. – Питер, я занят, поэтому иди. Придумай, чем себя занять, но сейчас мне нужно уединение, – он видел, как юноша уже открыл было рот, чтобы в очередной раз возразить. Какой же настырный мальчишка! Сил уже не хватало, так что кот лишь отчеканил одно-единственное слово, достаточно твёрдо и громко, чтобы намекнуть, что любое возражение может спровоцировать новую вспышку гнева. – Уходи.       Питер пару секунд оставался стоять в проходе. Джеффри мог буквально спиной почувствовать сожаление и разочарование в глазах опоссума, пока тот всё же не сдался и ушёл, волоча длинный хвост по земле. Вскоре раздался вновь звон «ветерка», а после шаги стихли.       Мужчина глубоко вздохнул. Всё настроение работать отпало напрочь. Он лишь уткнулся лбом в сложенные руки, чувствуя, как силы покидают его. Слишком много чего произошло за один только день. Сейчас он думал о Питере, о его внезапной настойчивости в вопросах справедливости, о его искреннем беспокойстве. Теперь Джеффри корил себя за излишнюю грубость, но тем не менее не сожалел, что прогнал его. Сейчас ему в самом деле нужно побыть одному. А ещё лучше – оставаться одному и впредь. Он ведь хочет сбежать, не хватало ему ещё к кому-то тут привязаться.       Но с досадой инженер понял, что уже привязался, когда представил, что больше никогда не увидит этого искреннего доброго мальчишку, как и он сам, отчаянно тянувшегося к знаниям. Джеффри только начал вылепливать из него что-то дельное, но, чувствуется, под присмотром Циары тот скатится в изначальную позицию.       «Хороший он парень», – с тоской думал механик. – «Жаль, что момент, когда его испортят и сделают таким же, как и они – лишь вопрос времени».