Глава 11

      С тех пор, как отца не стало, жизнь с Мартой из просто тяжёлой превратилась в невыносимую. Смягчаемые до этого любовью Ричарда, их общим с сыном делом, ныне нападки женщины ощущались как единственная составляющая жизни Джеффри, не разбавляемая ни единым лучиком света. Она не упускает ни единой возможность уколоть уязвлённую душу подростка. Без конца напоминает о его фундаментальной безобразности и непохожести на её родное чадо, как и все десять лет до этого. А теперь в парад негатива добавилась их общая рана: смерть главы семейства. И она расковыривала рану снова и снова, не позволяя ей затянуться.       Юный Мурр умер вместе с отцом в тот злополучный день. А тело его почему-то продолжило существовать и выполнять свои жизненные функции вопреки воле истерзанной души. Но это была их общая с Мартой боль. И в перерывах между смертельной скорбью, между рыданиями над ныне совершенно бестолковыми чертежами, между яростными ударами кулаком в стену парень надеялся.       Надеялся на то, что трагедия станет их с приёмной матерью ключом к примирению. Что они смогут разделить скорбь на двоих, облегчить немного ношу. Ведь теперь только они были друг у друга. Больше никто в этом мире не мог стать их опорой, никто бы не утешил, не попытался бы помирить. И Джеффри лелеял мысль о том, что, проявив немного терпения, он сможет наконец найти ключик к её сердцу, выкованный их общей потерей.       Но он ошибся. Смерть Ричарда не только не помогла семье найти общий язык, а, наоборот, накалила напряжение докрасна.       Джеффри проснулся от рыданий за стеной. От глухого гортанного стона, лишённого каких-либо сил. Сердце рвалось присоединиться к отчаянному плачу, но сил на это уже просто не хватало. Будто всю жидкость выкачали из тела, что о слезах и речи идти не могло. Даже просто моргая юноша ощущал, будто под веками у него песок. И если раньше звуки рыданий ещё могли вызывать сострадание, усталость и обида полностью вытеснили собой всю жалость, стали ведущими чувствами мальчишки.       Тяжело вздохнув, он поднялся, свесив ноги с постели. Голова раскалывалась, и поначалу ему показалось, что какой-то ночной кошмар опоясал голову, обуздал мысли. Но ноющее давление вызвали надетые на голову сварочные очки. Отцовские.       О, Многоликий, как же Марта боролась за эти очки. Будто Джеффри был не достоин оставить себе хоть что-то от Ричарда. Стремилась отнять и их, спрятать, как те злополучные игрушки. Но ныне кот стал старше и научился с ней спорить. И за очки был готов хвататься всеми когтями и зубами, что у него были. Пусть эта женщина забирает всё, что ей угодно, но не их. И не их с отцом работы в том числе.       Мастерская Мурра старшего всегда была под замком. И Джеффри заставил Марту поверить, что ключ был потерян в тот самый день, когда жизнь их рухнула. А он, мирно покоясь под матрасом кровати, каждую ночь ждал своего часа, когда подросток тихонько поднимался с постели, практически на кончиках пальцев продвигался к массивной двери, покрытой красным, слегка сколовшимся лаком и вставлял ключ в замочную скважину. Поворачивал тихо, медленно, прислушиваясь к каждому шороху вокруг. И проникал внутрь чтобы просто побыть там немного. Постараться уловить его запах, с каждым днём увядающий всё больше, взглянуть на покрывающиеся палью инструменты и чертежи, просто поплакать. Беззвучно. Вообразить, как большая мозолистая ладонь ложится на плечо. Вспомнить, как в детстве мальчик в слезах утыкался лбом в его живот, а Ричард взъерошивал чёрную шёрстку сына на макушке.       А сейчас юноша сидел на краю постели, не в силах даже подняться. Иссушённый слезами организм отчаянно просил воды, но самого кота будто парализовало ниже пояса, словно ноги его находились отдельно от тела. С трудом он заставил их поднять обмякшее бессильное тело и понести его к кухне. Мороз впивался в пятки, словно пол был усеян битым стеклом. Кажется, они с Мартой на пару перестали даже обращать на холод хоть какое-то внимание, отчего Джеффри не мог предположить, как долго генератор не работает, но завести его вновь было надо. Мысленно он поблагодарил отца, что за пару месяцев до инцидента тот перенёс устройство на кухню. Так было легче разогревать воду, а сейчас у подростка не было необходимости заглядывать при Марте в мастерскую. Уверен, что она непременно забрала бы и эти вещи в своё паучье логово в лице спальни. Так, может, ей будет спокойнее, представляя, что там всё осталось в том же виде, в котором её супруг всё оставил перед смертью.       Проходя по коридорам, взгляд в очередной раз цепляется за фоторамки. За десять лет он их изучил досконально, как и лицо маленького серебристого полосатого котёнка с сияющими зелёными глазами. Глазами, до боли похожих на отцовские. И Джеффри постоянно ловил себя на мысли, что видит издёвку в этих искорках. Видит немое ликование и приговор: «Ты никогда не станешь таким же любимым, как я». Кот не застал этого мальчишку живым, но успел в детстве его возненавидеть.       Как же Марта любила вспоминать своего маленького Ронни! Как заливалась слезами, вспоминая о том, какие прекрасные рисунки он ей рисовал на дни рождения, как быстрее всех в классе бегал на физкультуре, как много друзей у него было. Как Ронни с упоением уплетал её пресную стряпню, от которой Джеффри крутил нос, каким он был ласковым и послушным. Ронни был смелым, спасая девчонок от хулиганов. Он подкармливал бездомное зверьё. Отдавал свои деньги на карманные расходы уличным музыкантам, вместо того, чтобы купить себе мороженное.       Сейчас юноша даже не знал, правда ли это всё, или Марта настолько идеализировала своё чадо, что сильно приукрасила его качества. Но в детстве он верил этому беспрекословно. И каждый раз, рисуя какую-то кривую каракулю, даже самостоятельно не в силах разглядеть в ней силуэты своей семьи, он ронял слёзы на бумагу, зная, что маме не понравится. Каждый раз широко улыбался и от души благодарил её за мерзкий на вкус суп, царапаясь о золотистые льдинки её глаз.       И в детстве он часто представлял Ронни. Такого же шестилетнего мальчика, может, примерно одного роста с Джеффри. Но он всегда был лучше. Он смеялся над рисунками Джеффри, убегал далеко вперёд, пока приёмный Мурр с трудом переставлял ноги в снегу в попытке узнаться за сорванной с головы ветром шапкой. Ронни всегда был быстрее, сильнее, талантливее.       И юноша лишь усилием воли заставил себя зажмуриться и отвернуться, чтобы его негласный соперник растворился в памяти. Он уже не испытывает к нему злости или ненависти. Лишь досаду и разочарование в себе самом.       На кухне кот повернул краник на фильтре и подставил под него стакан. Мутная стоялая вода отдавала тиной, но сил чистить резервуары не было совершенно. Домочадцы лишь загружали в него новый снег, и если уж песок не скрепит на зубах – всё не так уж плохо.       И тут появилась Марта.       Вошла так тихо, что даже не было слышно шагов. Такая же снежная королева, какой и была. Но если уж в детстве она искренне казалась Джеффри самой красивой на свете, сейчас он ясно видел, как горе её состарило. Как грязные длинные серебристые волосы тонкими слипшимися прядями свисают на лицо, как чёрные перья, проглядывающие сквозь мех, несуразно торчат во все стороны, как потухли её глаза. Но даже истощённые потерей, они обычно всегда находили в себе достаточно жизненной силы чтобы в очередной раз уцепиться за сварочные очки на его голове, на то, чтобы в очередной раз уколоть его. Но что-то сегодня она притихла. На этот раз взгляд не метал молнии, а лишь замер на приёмном сыне. Редко у них получалось установить длительный зрительный контакт, но в этот раз никто не смел его прервать первым. Чем дольше это длилось, тем сильнее молчание действовало тому на нервы. Будто вместо одной пар глаз на него смотрит целая сотня, и все они давили, пытались залезть под шкуру чтобы вытащить на свет все его грешки. Нарастающий страх и дискомфорт мгновенно облачились в маску грубости, надеясь тем самым уберечь подверженный стрессу рассудок.       – На что ты так смотришь? – резко огрызнулся Джеффри, проглотив мутную воду из стакана.       Марта не ответила сразу. Она изучала несуразный силуэт подростка, нескладного, тощего, с неаккуратно торчащей шерстью и комично большими ушами, одно из которых с детства так и осталось висеть под собственной тяжестью, пока второе полноценно держало правильную форму. Может, она представляла, каким бы вырос Ронни в шестнадцать? Уже автоматически воображение сформулировало возможную колкость: «Вот мой Ронни вырос бы таким красивым, сильным и высоким, прямо как его родной отец». Джеффри уже перебирал фразы, какими можно было бы ответить на беспочвенный упрёк, но та внезапно заговорила совершенно о ином, а её тихий, осипший от слёз голос заставил шерсть на спине встать дыбом от ужаса.       – Я смотрю на пустое место, – она сделала перерыв, будто позволяя юноше это осмыслить в полной мере, пока не продолжила. – Я потеряла сына. Потеряла и мужа. И у меня больше никого нет. А ты ходишь здесь, как ни в чём ни бывало, будто ты часть нашей семьи. А ты ею не был никогда.       Джеффри будто ударили кувалдой по голове. И ведь казалось бы, разве он услышал что-то новое? Марта всегда подтверждала то, что тот для неё никто, но, по крайней мере раньше, при отце, она не решалась называть его пустым местом. Но его смерть развязала ей и руки, и язык, ведь никто не встанет на защиту юноши, никто не поможет ему. А значит можно слить на него весь негатив, можно обвинить его во всех смертных грехах. И в случае, если тот будет огрызаться, спорить, кричать, это только станет подтверждением его никчёмности.       Юный Мурр был загнан в тупик, где нет верного ответа. Ответ тут был и не нужен, женщина и так сказала то, что хотела. Подвела свой финальный вердикт, приговор перед казнью.       Но именно сейчас он начал закипать. Джеффри был готов взорваться, начать спорить в ожидании что очередная стычка принесёт новый скандал на повышенных тонах. Но гнев его теперь был совсем другой. Не тот, который всполыхнёт лесным пожаром. Тот, кто тлеет угольком в сухой траве, дожидаясь сильного ветра, чтобы разнести огонь по бескрайним полям и лесам. Ему казалось, что собственный голос дрогнет, но тот звучал непривычно твёрдо. Подросток даже не планировал, что будет говорить – с Мартой сейчас строил диалог не её приёмный сын, а то, что она самолично вкладывала ему в душу десять лет.       – За что? Что я тебе сделал?       Кошка уже открыла было рот для ответа, но Джеффри мгновенно её перебил. Сейчас была его очередь говорить.       – Почему ты так меня возненавидела? Неужели я недостаточно старался? Неужели в детстве я был настолько плохим и проблемным ребёнком? Гневливый тебя подери, но я делал всё, что в моих силах! – уже знакомая ярость, подпитываемая обидой и возможностью впервые высказаться, завладели его телом и разумом, отключили все эмоции, способные им помешать, начали растекаться по венам и сосудам. – Всё моё детство я делал буквально всё, чтобы заработать твоё снисхождение. Я впитывал твои рассказы о Ронни, старался стать таким же, но ты мне не давала даже шанса. Ты отвергала все мои попытки наладить с тобой связь, все десятки рисунков, включая тот портрет, над которым я пыхтел полтора дня. Отвергла все искренние детские поделки, добрые слова, попытки даже просто тебя обнять, пока ты не могла даже взглянуть на меня и отстранялась. Неужели шестилетний ребёнок это заслужил?! Почему ты…       Глухой шлепок. Джеффри замер. Даже не от боли, а от шока, схватившись за собственную щёку. Он даже не заметил, как Марта взмахнула рукой в темноте, отчего внезапная пощёчина мгновенно его отрезвила. Юноша уставился на женщину перед собой, даже забыв, как дышать. Скандалов у них было много, но приёмная мать никогда до этого его не била. Из крохотной царапины, едва проглядывающей сквозь шерсть, капнула кровь.       – Хватит, – сухо подвела итог она. – Я никогда не была готова заменить моего Ронни. И ты никогда не станешь таким же, как он.       – Но зачем? – теперь голос мальчишки звучал предательски тихо. – Зачем было забирать меня из приюта тогда?       – Ричард настоял. Он думал, что нам так станет легче. Но не стало легче никому, – страшнее всего оказалось то, что за всё время выражение её лица не переменилось. Ни единый мускул на лице не дрогнул, а пощёчина будто была сделана не ею. Словно рука в этот момент отделилась от тела и действовала по своей собственной инициативе. – Я любила этого мужчину, но никогда не смогу в полной мере простить ему то, что он так просто привёл тебя сюда. То, что ты сейчас имеешь крышу над головой – только его заслуга. Ты должен быть благодарен каждой минуте, что тебя здесь терпели. Ричард был великодушной личностью, сильной. Ты не заслуживаешь прикасаться к его вещам, носить его очки, иметь к нему хоть какое-то отношение. Потому что ты – разочарование.       Каждое слово становилось новым апперкотом. Джеффри уже давно был в нокауте, но та всё продолжала и продолжала свой монолог, не прекращая бить лежачего.       – Твои попытки подражать моему Ронни были жалки что в детстве, что после. Потому что от тебя нет ничего кроме знаний обо всех этих железках, которые тебе дал Ричард. Без них ты бы не добился ничего. Я хотела дать тебе шанс, но ты ни разу не сделал ничего хорошо.       Всё нутро Джеффри в момент перестало пылать. Оно сгорело дотла, оставив за собой лишь пепелище из скорби. Он даже сейчас не понимал, что его задело сильнее: её жестокие слова или та пощёчина в момент, когда он впервые нашёл в себе силы высказаться. Жест, говорящий сам за себя: «Закрой рот. Твоя боль не имеет значения». А все слова, что она наговорила об отце, нефтяными пятнами обволокли душу, отравляя её с каждой секундой.       Юноша медленно перевёл взгляд на пальцы, на розовых подушечках которых багровела пара пятен крови. С трудом сфокусировал взгляд вновь на Марте.       Теперь уже и его лицо не дрогнуло. Это был диалог двух выжженных, лишённых всякой жизни существа. И оба они продолжали тлеть.       – Ненавижу тебя, – практически прорычал тот сквозь стиснутые зубы. – Хочешь, чтобы я пропал из твоей жизни? С радостью. Я не буду по тебе скучать, Марта. Но знай: ты сдохнешь в одиночестве и ни единая душа не будет тебя оплакивать. Заслужила.       Казалось, это наконец задело её. Мельком Джеффри заметил, как округлились её глаза. Но насладиться её выражением лица юноша уже не мог: скорым шагом он двинулся в свою комнату, принявшись собирать вещи.       Впервые за десять лет он достал чемодан, с которым он и зашёл в этот дом. В детстве тот казался таким огромным и неподъёмным, а сейчас выглядел даже слишком скромным. Но для скудных пожитков парня этого было достаточно. Одежда, блокноты с записями, собственные инструменты, подаренные отцом на четырнадцатилетние скрылись за пошарпанной пыльной крышкой и двумя звонкими щелчками. А после он достал из-под матраса ключ и, не боясь быть увиденным, двинулся в мастерскую отца. Пусть женщина подавится его вещами, но хотя бы часть из них Джеффри заберёт.       На удивление Марта не пошла за ним. Может, она даже не услышала, что дверь мастерской открылась. Так даже легче. Повисла тишина. В последнее время она нервировала мальчишку, вынуждала издать хоть какой-то звук, чтобы развеять её. Прокашляться, поскрести когтём об стену, хоть что-то. После смерти Ричарда в доме всё замерло. Но теперь полное отсутствие звуков не душило Джеффри. Оно провожало. Предупреждало, что отныне оно с ним навечно, предлагало подружиться, свыкнуться, чтобы не сойти с годами с ума.       Как бы юноше хотелось унести с собой всё без исключения. Ведь каждая деталь, каждая бумажка, да даже каждая пылинка напоминала об отце. Инструменты, которые лежали в его руках и которые он всегда заботливо убирал в органайзер на стене, маленький диванчик, на котором они вместе пили чай в перерывах от работы, чертежи…       Чертежи для проекта «Ф.Р.Е.Н.К.И.Н» тоже были здесь, сокрытые в картонной зелёной папке. Сырые, неотполированные, но уже с готовой концепцией, над которой они так долго сидели. А в ближайших планах было начать добывать материалы для сборки… А потом папы не стало. Он оставил сына наедине с неподъёмным для него проектом. Но теперь, глядя на чертежи, будто видя их впервые, Джеффри неожиданно, не задумываясь, хрипло пробормотал на одном дыхании:       – Я его закончу. Обещаю.       Это было единственное, что теперь юноша мог для отца сделать. Чтобы тот продолжил жить в их общем проекте… В памяти всплыла передача «Я и мой дом». Как давно он не вспоминал о ней, почему именно сейчас? Но вслед за размытым и практически позабытым образом лисички Софии возник репортаж с Даории… и Зериона.       «Потому что от тебя нет ничего кроме знаний обо всех этих железках, которые тебе дал Ричард», – пронёсся вихрем приговор Марты.       Пусть так. Может, он действительно способен только на это. Но именно этими «железками» он выкует имя, которое запомнит каждый в мире – имя Ричарда Мурра. И своё рядом с ним. Чтобы вселенная узнала не «пустое место», а гения, которого Ричард воспитал из никому не нужного сироты.       Он станет гением. Таким, чтобы ни у кого не осталось сомнений. И пусть Марта никогда об этом не узнает – пускай. Но о юном изобретателе, в свои ранние годы изобрётшего рецепт вечной жизни, узнают в каждой точке вселенной. На Зерионе, на Даории, Земле, а там, того и гляди, ещё дальше.       Надежда вспыхнула, на мгновение вернув глазам живой блеск. От такой сладкой фантазии, от утопичной мечты, которая благодаря титаническому труду Ричарда становится осуществимой. И его сын сделает так, чтобы о них узнали. Чтобы память о старшем Мурре не угасала никогда.       Решение о том, с какой точки начать свою новую жизнь, пришло само собой. Библиотека. Старая библиотека на вершине холма, обдуваемая ветрами, что не позволяло ей покрываться тем же слоем снега, что и всё вокруг. Место, где Джеффри с отцом засиживались часами, в свете фонарика изучая наследие предков.       Если и искать способ, как сбежать отсюда, то только там.       В охапку он принялся хватать все чертежи, которые вообще сможет унести. Что-то отчаянно пытался спрятать в чемодан, что-то – под куртку, поближе к сердцу, а что-то был готов тащить просто в руках. Плевать на метель снаружи, плевать на то, насколько далёк путь, главное – подальше от Марты.       Скорым шагом направляясь к выходу, он пронёсся мимо кухни. Женщина сидела там, за столом, сложив руки в каком-то смиренном жесте, застыла, подобно восковой фигуре. Словно тот разговор израсходовал все скудные запасы энергии, что у неё были. А Джеффри лишь швырнул ключ от мастерской ей на стол. Даже не стал дожидаться реакции. Просто хлопнул дверью, навсегда покинув то место, где мог чувствовать себя хотя бы немного в безопасности. Но «домом» эта старая квартирка звалась лишь тогда, когда в ней был Ричард. Сейчас же это просто скупой набор комнат без души.              Библиотека встретила Джеффри первой проблемой. Озябший и выбившийся из сил, он с трудом перехватил все свои скромные пожитки одной рукой чтобы освободить вторую. То чертежи, то чемодан постоянно выскальзывали из окоченевших пальцев, вынуждая то и дело нагибаться, чтобы их поднять. Тело прошибала мелкая дрожь и единственное, чего ему сейчас хотелось – укрыться в стенах здания.       Дёрнул за ручку. И дверь не поддалась. Тяжёлая и массивная, она уже давно просела на петлях, и всякий раз, когда юнец с отцом сюда приходили, именно Ричарду удавалось открыть её без особых препятствий. И Джеффри наивно надеялся, что хотя бы сейчас, когда он замёрз и устал, вселенная над ним сжалится и поможет проникнуть в библиотеку без сложностей. Но нет.       Джеффри скинул чертежи на землю, придавив их чемоданом, чтобы ветер не разнёс их с отцом труды по бескрайним снегам. И не удивительно, что за все годы здесь никто так и не поселился: ветра невыносимо хлестали лицо, царапали, щипали, а величественное здание будто и вовсе не хотело принимать к себе гостей. Но именно настолько уединённое место могло позволить юному Мурру почувствовать себя в безопасности.       Отцовский кинжал покоился в чехле во внутреннем кармане куртки, и сейчас пришёл именно его час. Поудобнее схватившись за рукоять, он просунул лезвие в щель двери и, как рычагом, надавил. Раз – ничего не произошло. На второй толчок же послышался скрип и дверь слегка приоткрылась, позволяя удобнее схватиться за неё пальцами и отдвинуть на такую ширину, чтобы в неё мог протиснуться сам Джеффри и его чемодан.       Огромное фойе с двумя полукруглыми лестницами, ведущими на открытый второй этаж, было промёрзлым насквозь. Иней осел на перилах, полу, полках, стойке регистрации. Но, по крайней мере, здесь ветер практически не достигал осиротевшего мальчишку.       Он оценивающе окинул огромное помещение взглядом. Ещё, казалось бы, не так давно они с отцом засиживались здесь, набирали стопки книг домой, чтобы уткнуться в них на маленьком диванчике в мастерской Ричарда. А в детстве там же они зачитывались сказками. Джеффри мог буквально по памяти найти любую книгу, что они отсюда брали, с закрытыми глазами обойти каждую из десятков, если не сотен книжных полок. Потому что библиотека была практически вторым их домом.       А теперь она станет для него первым. Юный Мурр тяжело вздохнул, набираясь сил. Настало время взрослеть. И доказать хотя бы себе самому, что все уроки Ричарда не прошли даром. Что Джеффри, как губка, впитывал в память все их вылазки за бензином, все их раскопки в поисках заброшенных машин. Запоминал, как собрать генератор, как отыскать себе пищу.       Он был готов к этому этапу жизни. Только благодаря отцу.              В этот период жизни он и познакомился с Эдвардом и его компанией.       Шайка таких же подростков от пятнадцати до двадцати, стремящихся выжить, приняли сверстника с распростёртыми объятьями. Это было лучшее, что случилось с Джеффри после смерти отца. Ведь то, в чём мальчишка нуждался больше всего – в принадлежности хоть кому-то. И с ними ему было в самом деле хорошо.       Больше всего он сблизился с Эдвардом, крысой с грязным сероватым мехом, рыжими пятнами и лукавыми, всегда прищуренными глазами. Старший товарищ стал для Джеффри практически главным ориентиром, примером для подражания. Тот разил наповал харизмой, чувством юмора, силой духа и пониманием, как нужно выживать. Это был уверенный в себе ксанд, хитрый, изворотливый. Обладал всеми теми качествами и обаянием, которых никогда бы не было у такого очкастого заучки, как Джеффри. Отчего юный Мурр особенно удивился, когда Эдвард в самом деле искренне начал с ним общаться.       А главное – он слушал. Первый и единственный, кто слушал после того, как не стало Ричарда. Как когда он научил Джеффри курить и они, глядя в затянутое тучами небо, разговаривали о жизни, затягиваясь горьким дымом. Парень рассказывал о том, как ушёл из дома, а Эдвард отвечал: «Да забей ты на эту старую стерву, ты ведь реально крут».       «Ты крут», – буквально золотой билет в мир признания. Впервые кто-то посторонний по достоинству оценил способности Джеффри. И ради таких крохотных моментов счастья мальчишка был готов хоть из кожи вон лезть, чтобы ещё больше заслужить признательности.       Так Мурр начал им подражать. Неловкие неглубокие затяжки сигаретами превращались в долгие перекуры между работой над своими проектами. В его жизни появился алкоголь, шумные праздники, которые позволяли не на долго укрыться от гнетущих мыслей и воспоминаний. В момент, когда поход к скупщику приносил пару бутылок спиртного, можно было не блуждать мысленно ни в колючих воспоминаниях, ни в фантазиях на далёкое будущее.       Скупщик Уинслоу Берч. С ним Джеффри, благодаря Эдварду, познакомился очень хорошо. Огромный косматый медведь в районе был знаком большинству. В прошлом владелец крупного магазина, ныне он стал самым активным поставщиком товара как для одиночек, так и для группировок выживших. Самый настоящий барон, построивший монополию, чтобы выжить сам. И впервые «железки» Джеффри, на которые так ругалась Марта, стали его главным козырем. Превратились в источник любви всей шпаны из компании Эдварда.       Мелкие собранные безделушки юноши были неплохой валютой, за которые Уинслоу предоставлял и небольшие пайки пищи, одежду, иногда сигареты или выпивку. Джеффри негласно стал главным поставщиком для своих ребят, а столь важная должность прямо-таки льстила. Теперь был стимул работать не покладая рук ещё больше – ведь за очередной блок сигарет-самокруток, разошедшийся по рукам, или за пару-тройку бутылок крепкого самогона он превращался в главного героя дня. И одобрительное «Красава, Джеффри», «Ух-ты, вот ты даёшь!» было главной подпиткой для него, практически наркотиком. Все эти ребята стали частью его новой семьи, и юному механику было не сложно угодить им всем. Даже в дни, когда он смертельно уставал и не хотел делать совершенно ничего. Так он проводил месяца нелёгкой, но главное – не одинокой жизни, полной как и трудностей, так и искреннего счастья.       Но вместе с этим от них парень цеплял ценные стратегии выживания, которых не получил от отца когда-то. Глядя на них, учился действовать чётко, хладнокровно, цинично. Проникать в заброшенные жилища, взаимодействовать с другими выжившими, драться. Всё то, чего Ричард надеялся избежать, но в нынешних условиях не оставалось иного выбора. Либо ты за себя и своих друзей – либо вы умираете с голоду.       А драки с такой же уличной шпаной, как и они сами, превращались практически в полноценные войны за редкий кусок еды. А выжженная Мартой эмпатия, непрожитый гнев становились допингом, завладевая разумом и телом. Юноша никогда не хвастался физической силой, но изворотливость позволяла ему участвовать в конфликтах наравне с остальными. И после каждой стычки, когда одна из сторон уходит зализывать раны, одобрительный хлопок по плечу и кинутая фраза «Да ты самый настоящий псих, Джеффри, летел в бой, как чокнутый» были лучшей наградой, даже если их сторона в этот раз проиграла.       Таким образом пролетело полтора года. Полтора года суровой закалки, сотен царапин, синяков и шишек, бессонных ночей за работой и выкуренных сигарет.       Сейчас в свою библиотеку Джеффри возвращался, закипая от ярости. Ещё час назад он был воодушевлён наводкой Эдварда о брошенной квартире, но добравшись туда, через метель, сугробы и мороз, он увидел, что его опередили. Кто-то вычистил оттуда практически всё полезное.       Это ощущалось личным поражением, ведь именно он не справился, именно он не успел, и теперь его товарищи лишились важных ресурсов. Тревога засела где-то в животе и скреблась, ныла, стонала. Тревога о том, что за эту вылазку никто его не похвалит, а Эдвард может даже разочароваться. Юноше пришлось встряхнуть головой, отгоняя воображаемые слова крысы: «Эх, ну что за подстава? Я же дал простое поручение, что в нём было сложного?».       До этого Мурр старался выполнять все поручения идеально. Без единого повода усомниться в его способностях, в его полезности. Но на этот раз он всех подвёл и даже представить боялся, как его лучший друг может отреагировать. Какая-то слабая надежда пыталась убедить в том, что тот точно не станет его ругать и отворачиваться. Но холодность Марты так и не растворилась спустя столько времени, вынуждая заслуживать каждую улыбку в свой адрес, каждый дружеский хлопок по плечу. Стоит сходить домой, возможно, обменяв пару своих безделушек у скупщика, он немного задобрит команду.       Схватившись за ручку, подросток вспылил ещё больше: проклятая дверь опять не поддавалась. И без того нервозный, он взорвался окончательно. Шерсть встала дыбом, больше походя на колючки, и лишь стиснутые до скрипа зубы сдерживали крик. Но использовать нож не пришлось – в ярости он дёрнул за ручку ещё сильнее и дверь, будто испугавшись его гнева, поддалась, в надежде не быть изрубленной в щепки. Но внезапная милость со стороны библиотеки не успокоила Джеффри ни капли. Очутившись внутри, он хлопнул дверью изо всех имеющихся у него сил. Послышался мерзкий хруст и дверь просела ещё сильнее. Плевать, потом починит, зато ветер не будет задувать внутрь.       Но гневливые размышления прервали голоса, которых тут быть не должно, где-то в глубине здания. Юноша притих. Мгновенно, будто перестал дышать, и лишь навострил уши. Бормотание, чей-то смех и неразборчивый диалог начал складываться в два отдельных голоса. Что здесь забыл Уинслоу Берч? И… Эдвард?       – Отличная работа, парень, – с трудом разобрал Джеффри бас скупщика. – К твоей чести, ты меня не обманул, интересных вещей тут в самом деле достаточно. Я свой уговор тоже сдерживаю: приходи ко мне завтра, я приведу твой новый снегоход в надлежащий вид и сможешь его забрать.       – Ну разумеется, я бы не стал вас обманывать, господин Берч, – льстиво щебетал Эдвард в ответ. Их шаги приближались, а Джеффри не мог сдвинуться с места.       Дуэт незваных гостей с сопровождением Гарри, товарищем Эдварда, показался на лестнице второго этажа. Мурр в момент стал настолько неподвижным, что, кажется, слился с окружением, потому что те, не замечая никого постороннего, спускались по проиневевшим ступеням. Джеффри не мог поверить собственным глазам. Новоиспечённые деловые партнёры держали в руках сумки, до отказа набитые звенящими металлическими безделушками, бумагой и чертежами. Его чертежами. А Уинслоу с особым интересом разглядывал содержимое зелёной картонной папки.       – Джеффри? – непривычно дрогнувшим визгливым тоном вдруг воскликнул Эдвард, наконец разглядев тёмную шерсть друга в тени. Всегда хитрые прищуренные глазки заметались по сторонам, цепляясь то за Гарри, то за Уинслоу, будто ожидая от них помощи. Только вот те выглядели не менее растерянными. – А ты… Почему не на вылазке?       Но юный механик его не слышал. Взгляд был прикован к папке.       Он и не нуждался ни в каких объяснениях и оправданиях.       Выглядел кот даже слишком спокойным. Таким же иссушённым, убитым, как когда-то Марта. И что-то внутри сломалось. Будто кто-то сорвал чеку с гранаты и в любой момент случится взрыв. Замершее дыхание набрало силу, участилось. В горле пересохло. Кулаки сжались.       Они трогали ту папку. Они могли забрать что угодно, хоть выгнать из его же библиотеки на мороз. Но прикасаться к его священной реликвии не имели никакого права. Такого закипания не возникало даже перед серьёзными драками. Это было что-то животное, что-то настолько сильное, что не могло просто поместиться в несуразной фигуре подростка. И оно было готово вырваться наружу через яростный вопль, но тот его удержал. Оставил при себе, направив всю мощь не в голос, а в руки.       Джеффри буквально в один прыжок оказался перед скупщиком и налетел на него в попытке отобрать свои вещи. Даже не с целью исполосовать его широкую морду когтями или выколоть крохотные блестящие глазки, а всего лишь забрать своё. Он вцепился в сумку, уперевшись ногами в брюхо Уинслоу, буквально повис на нём. А медведь лишь крепче сжал руки на ворованном и в растерянности заметался в стороны, в попытке скинуть его с себя.       – Оставь меня в покое, больной!       Инженер уже открыл было рот в жажде выкрикнуть пару проклятий, как его вмиг оглушил чей-то удар прямо в лицо, заставивший разжать руки и рухнуть на грязный пол. Нос гудел, будто онемел. Хруст неразлучных с ним с самого детства очков погрузил кота в мир размытых пятен. Но даже так он видел серовато-рыжее нечто, занёсшее руку. Эдвард.       Не успел он и на ноги подняться, как два силуэта налетели сверху, осыпая градами ударов. По голове, бокам, животу, спине. Когда они так близко, даже близорукий взгляд выцепил перекошенные лица Эдварда и Гарри. Они. Почему они? Джеффри был бы и рад остановиться, переварить это гнусное предательство, но теперь оно волновало его меньше всего. Сейчас имел значение только Уинслоу, двинувшийся в сторону двери. И пусть юноша не смог различить его лица, он прекрасно услышал его голос. Какой-то даже… испуганный?       – Заперто?..       Силуэт обернулся на сцепившуюся молодёжь. На то, как Джеффри, как новорожденный, вслепую машет кулаками в воздух, не в силах прицелиться в своих бывших товарищей, в то время как те гнусно пошли вдвоём на одного. Но бурлящая в жилах ярость не давала сдаться, не позволяла им увидеть подтверждение того, что перед ними пустое место.       Джеффри не пустое место.       Отцовский кинжал в чехле неприятно упёрся в бок через внутренний карман куртки, напоминая о себе.       Ему пришлось сгруппироваться. Пусть подумают, что тот устал бороться. Пусть подумают, что он, как дитё малое, сжался в клубок в попытке спрятаться. Зашипел сквозь стиснутые зубы, когда кто-то наступил ему со всей силы на хвост. Но при этом рука нырнула под куртку, расстегнув кнопку на чехле. Пальцы обхватили тёплую от его собственного тела рукоятку кинжала.       Замах.       Гарри взревел от боли, когда лезвие пронзило его ступню насквозь. Джеффри чувствовал, как лезвие прошло насквозь плоти и сухожилий, уткнувшись концом в плитку. Резко отдёрнув руку, он почувствовал, как кинжал рассекает мышцы. На руку хлынула кровь, а первый оппонент рухнул на землю, на время выведенный из строя. Застигнутые врасплох, предатели остановили свой поток ударов, позволяя юноше выскользнуть из их кольца. Но Эдвард сейчас его не волновал, потому что кот направлялся прямиком к огромному косматому бурому силуэту, размытые черты которого исказились от оцепенения и какого-то неестественного ужаса, зажатый между «запертой» дверью и вооружённым мальчишкой. Пусть скупщик превосходил хозяина вещей в силе пятикратно, но когда ты – огромное неповоротливое существо, нагруженное краденным, становится в самом деле жутко, если твой враг – вооружённый юркий подросток, не скованный ни тяжестью физического груза, ни моральными принципами.       Джеффри чувствовал, что тот с секунды на секунду разожмёт руки – больше ему ничего не было нужно. Чтобы они просто убрались и оставили его в покое. Но в этот момент серо-рыжий силуэт, такой же юркий и изворотливый, как и сам подросток, набросился на него со спины, повалил на пол, не позволяя подняться или хоть как-то ударить в ответ. Единственное, что инженер смог увидеть, как скупщик, так и не справившись с дверью, помчался вглубь библиотеки. Вот же падаль.       А крыса всё не отпускала. Эдвард буквально пригвоздил юношу к полу, рука с ножом замерла. Гарри продолжал корчиться рядом, а багровое пятно продолжало стремительно растекаться под ним. И Эдвард даже звучал встревоженным.       – Посмотри, что ты наделал! Если из-за тебя он истечёт кровью, я тебя тут же зарою!       – Ничего, прокатишь его на своём новом снегоходе к больничке, – презрительно прошипел Джеффри, обернувшись на него через плечо. В мире размытых пятен черты лица Эдварда, перекошенные злостью, приобрели какие-то особо жуткие образы, нереалистичные, практически демонические. И в попытке замахнуться для удара он допустил роковую ошибку, освободив одну руку пленника.       Механик вложил все силы в руки чтобы, уперевшись ими в пол, рывком выпрямиться, выгнув спину сбросить с себя Эдварда. Но вместо того чтобы броситься вслед за скупщиком, теперь уже он навалился сверху. Крысёныш ухватился за руку Джеффри в попытке вырвать из неё нож, но пальцы кота словно окоченели, физически не в силах разжаться. Ему стало страшно. Если Эдвард завладеет ножом, юноша был уверен на все сто, что бывший товарищ вскроет ему здесь глотку без раздумий.       Знакомое чувство, будто рука отделилась от тела и действует по своей собственной инициативе. Но теперь со стороны самого Джеффри. Пальцы самопроизвольно вцепились в шерсть на голове Эдварда чтобы что есть сил треснуть его затылком о пол. И ещё раз. И ещё. С каждым ударом отрезая для себя путь назад. Сжимая пальцы до ноющей боли. До тех пор, пока ярость в хитрых наглых глазах не сменит ужас, а хватка на руке Джеффри ослабнет с целью закрыться, защититься. Только тогда он отпустил бывшего лучшего друга и, не оборачиваясь, броситься за Уинслоу вглубь библиотеки. Наверняка тот прячется там, пока всё не затихнет. У подростка есть время его найти.       Лёгкие будто сжали чьи-то огромные сильные руки, не позволяя Джеффри вздохнуть полной грудью. Он чуть не выронил нож, руки будто перестали его слушаться, дрожали. И поначалу, нырнув во тьму библиотеки, он со всей силы влетел в книжный шкаф перед собой.       «Ну же, Джеффри, соберись» – ругал он сам себя, – «Ты здесь, как рыба в воде. Успокойся».       Глубокий вдох. Адреналин всё ещё скользит по кровеносным сосудам, но подросток слегка заглушил его рёв чтоб перевести дух, пока есть лишние пара секунд на это. Только сейчас он почувствовал стекающую в пасть кровь из разбитого носа, от ушибов и гематом ныло всё тело. Но главное – звуков за спиной не было. А спереди – были.       Он слышал тяжёлые увесистые шаги скупщика. Буквально чувствовал, как вибрирует пол под ногами, сотрясаясь. Любой другой этого бы не почувствовал, но свою библиотеку Джеффри знал в самом деле хорошо. Даже полуслепой, он остаётся в преимуществе.       Уинслоу напуган. Напуган блеском лезвия, напуган собственной неповоротливостью и уязвимостью. И если он будет загнан в ловушку, от отдаст вещи без боя. Этот огромный сильный зверь был труслив.       Теперь Джеффри ни во что не врезался. В мире пятен он с библиотекой, по которой десять лет бродил с отцом и ещё полтора года в которой проживал сам, стал буквально одним целым. Прислонил кончики пальцев к стеллажам. Они стали его ориентиром, вели его, не позволяли уткнуться в стену. Корешки книг играли под подушечками пальцев, немного возвращали в реальность физических ощущений, не позволяя вновь нырнуть в панику с головой. А главное – он слышал шаги. Всё ближе, в то время как его передвижения были практически беззвучны.       Но как загнать его в угол? Как полностью подавить его уверенность в собственной безнаказанности здесь, где стеллажи составляют идеальный лабиринт, по которому можно бродить бесконечно? Что ему сделать? Что предпринять? Как привести его в тупик?       Только если создать этот тупик прямо перед его носом.       Джеффри перешёл на бег. Он слышал Уинслоу буквально с противоположной стороны от шкафа, служащего перегородкой между ними. А подросток, молодой, полный сил и энергии, быстро вырвался вперёд. На мгновение в памяти возник образ Ронни, бегущий рядом с ним. Наконец начал отставать он. Теперь Ронни смотрел на спину Джеффри, а не наоборот.       Выйдя вперёд достаточно далеко он замер, остановившись у несущей колонны. Шаги скупщика доносились до сих пор. Пусть думает, что парень его потерял.       Инженер с тоской взглянул на заднюю стену шкафа. Если он не ошибается, это был раздел Даорианских научных работ. Придётся пожертвовать ими ради общего блага. Уперевшись спиной в стеллаж а ногами в – колонну, он рывком толкнул огромный стеллаж, надеясь его опрокинуть.       И с ужасом понял, что не может.       Адреналин рассеялся, а с ним и внезапные силы. Рывок, второй, третий, пятый – шкаф лишь слегка поскрипывал и чуть покачивался, но не поддавался. А шаги Уинслоу были всё ближе, и если Джеффри не сделает всё как можно скорее – тот просто вырвется с ловушки. Паника вновь окутала голову подростка, захлестнула, заставляя сердце отбивать какой-то странный тревожный марш. Лёгкие сжались, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, отчего ему показалось, будто он сейчас потеряет сознание от ужаса. Если он не попадётся здесь, то Джеффри даже понятия не имеет, как будет его останавливать! Как будет забирать свои вещи, как вернёт папку…       Нескрываемый ужас вынудил мозг работать ещё активнее. Толчок. Шкаф чуть покачнулся. Шаги всё ближе.       Бум. Бум. Бум.       Ещё несколько рывков. Огромная деревянная коробка покачнулась чуть сильнее. И Джеффри нащупал его. Ритм. Как когда качаешься на качелях, размахи ногами в нужный такт позволяют раскачаться сильнее. И, ведомый этим маятником часов, парень продолжает толкать шкаф, чувствуя, как тот всё сильнее и сильнее наклоняется. Подросток уже чуть ли не надрывает и без того ноющие от ударов мышцы. Уинслоу был уже практически рядом с ним.       «Ну же, гневливый тебя дери, ну же!» – мысленно вопил он в момент, когда шкаф, наклонившись ещё сильнее, рухнул, а вместе с ним и мальчишка упал на пол.       Страшный грохот разлетелся по всему зданию протяжным эхом. Но даже он не заглушил просто оглушительный хруст костей. Шаги стихли. Но не последовало ни испуганных метаний из стороны в сторону, ни тревоги. Лишь звенящая своей пустотой тишина. Будто Джеффри в миг потерял слух. Даже ветра снаружи было не слышно. И первым звуком, прорвавшим эту вату тишины, был его собственный прерывистый, свистящий выдох.       Мозг не позволял в полной мере осознать произошедшее. Ему было легче представить, будто Уинслоу просто исчез, провалился сквозь землю. Так было спокойнее. Но рациональная часть мышления понимала, что спрятаться так глупо и наивно у него не получится.       Медленно юноша перелез через шкаф. Тот поскрипывал деревянным корпусом. Им же? Или это всё тот же хруст костей?       Папка лежала тут. А из-под шкафа была видна лишь когтистая лапа, выронившая её. А также стремительно растекающаяся лужа крови, запятнавшая собой уголок его святыни.       Джеффри было сложно даже ощущать, что творится с его телом в этот момент. Сердце то ли пыталось пробить собой грудную клетку, то ли замерло вовсе. Сотня мыслей в яростном вопле сплетались в оглушающую тишину. Уинслоу казался и живым, и мёртвым одновременно. Будто сейчас встанет, поднимет своей широкой спиной шкаф и уйдёт. Будто весь мир замер в неопределённости, противореча сам себе одним только существованием.       Из транса юношу вывела тошнота. Удушающая, парализовавшая горло, угрожающая задушить его прямо на месте. Он без сил согнулся пополам и рухнул на холодный пол, зажав руками рот чтобы подавить рвотные позывы. Будто с содержимым желудка из него выйдет в миг и душа тоже.       Он убил его.       О, Многоликий, убил!       Как? Почему он вообще оказался под этим шкафом?! Почему он не мог споткнуться где-то по пути, оставшись в паре метрах от рухнувшего стеллажа, или не успел пробежать прямо под ним?!       И именно Джеффри был в этом виноват. В свои семнадцать лет он уже стал убийцей. Не лучше тех падальщиков, пришедших по душу отца. Эти чувства страшными, искажёнными когтистыми тварями высасывали душу изнутри, замещая её своими чёрными бесформенными телами, превращая его в тех, кого отчаянно ненавидел.       Что делать? Что делать с телом? С Эдвардом и Гарри? С остальными? Больше у него нет принадлежности к ним? Да конечно нет! Он убил их самого ценного поставщика. Уинслоу был не просто случайным барыгой. Он – ценная ячейка общества выживших, сейчас лежал с переломанными костями и истекал кровью. Лужа уже достигла ног Джеффри и он, в попытке отшатнуться, только сильнее влип в неё, перепачкав колени и ладони. Вновь с трудом проглотил тошноту. О, Многоликий, какой ужас! Какой ужас, какой ужас, какой ужас…       Может, он всё же жив? Ну конечно, не надо зря тратить время, надо помочь! Поднять шкаф… Джеффри едва поднялся на дрожащие ноги и впился руками в край деревянной тяжёлой коробки в слепой, наивной попытке хотя бы на сантиметр сдвинуть её с места. Не получилось. А когда ногой он случайно коснулся уже начинающей остывать руке Уинслоу, стало понятно что спасать уже некого.       Что же с ним будет?       Позади вновь послышались голоса. Громкая брань Эдварда и стоны хромающего рядом с ним Гарри.       Это конец. Что же будет, когда они это увидят?       Взгляд вновь опустился на лужу крови. Но вместо этого зацепился за собственные испачканные ладони.       Щелчок.       Дружеское «Да ты псих, Джеффри», кинутое ему после очередной драки. Встревоженный голос Уинслоу и его констатация факта: «Заперто». Размытый образ ужаса на лице Эдварда в момент, когда его бывший товарищ снова и снова бил того затылком о пол.       Юноша не отдавал себе отчёта. Мозг отключился вместе с этим щелчком, переведя тело на автопилот. Руки дрожат, дыхание сбивается.       И он с усилием опустил обе ладони в лужу крови вновь, разбрызгивая уже холодные капли по сторонам. Даже с каким-то яростным, звериным порывом он размазывает улики своего злодеяния по лицу, по одежде, окунает в них нож.       Они не решатся сделать что-то. Эдвард и Гарри испугаются и уйдут. Они обязаны поверить. Посчитать Джеффри психом и больше никогда его не трогать. Не прикасаться ни к его работам, ни к его библиотеке, ни к его жизни.       Кровь Уинслоу и кровь самого Джеффри из разбитого носа смешались в единый мерзкий коктейль, стекая по губам.       И прежде чем они увидят труп скупщика, Джеффри сам двинулся к ним. Даже не смотрел, куда идёт, словно близорукость мгновенно мутировала в абсолютную слепоту. Юный убийца распахнул глаза, но не видел перед собой ничего. Лишь шёл, едва передвигая ватные ноги. Ему даже не пришлось прикладывать усилий для того, чтобы изобразить безумие – мозг и тело и так будто существовали по отдельности.       – Что это вообще было? – задавал больше риторический вопрос голос Эдварда из глубины читальных залов, на что Гарри лишь что-то болезненно пробормотал.       В этот момент Джеффри слегка прозрел. Увидел их силуэты в темноте и остановился. Дожидается, когда они сами его заметят.       Из темноты выплыли более чёткие черты бывших друзей. Подросток увидел, как крысиная пасть с начала открылась для того, чтобы выкрикнуть Джеффри какие-то проклятья. Но тут тот увидел кровь. И серовато-рыжее пятно его лица вытянулось в ужасе.       – Какого?..       – Он мёртв, – прервал его хозяин библиотеки. Казалось, голос и не принадлежал ему вовсе. Говорил кто-то другой. Кто-то более хладнокровный и беспощадный. – Никто не смеет права прикасаться к моим вещам. Уинслоу справедливо поплатился за это.       Какая-то слабая осознанность промелькнула на задворках разума. Вопрошала: «Что я творю?»,но инстинкт выживания заткнул её знакомой пощёчиной. Не сейчас. В эту секунду Джеффри казалось, будто он стал больше. Сильнее. Бесстрашнее. Он двинулся навстречу к ним, с лёгким удовлетворением заметив, как Эдвард и Гарри наоборот пятятся от него. Они боятся. А значит уйдут и оставят его в покое. Какая благодать.       Джеффри медленно выставил нож вперёд, ухватившись за него обеими руками. Сейчас он будто весил целую тонну и кот сам весь трясся под его тяжестью. Чугунная голова не держалась на плечах, всё тело стремилось рухнуть без сознания. Но он продолжал идти, даже сквозь пелену близорукости различая их ужас.       – Т-ты… ты просто поехавший псих! – взвизгнул крысёныш, ускорив шаг и подло оставив своего хромающего друга между собой и вооружённым мальчишкой. На это Гарри попытался за ним угнаться, волоча пронзённую ногу за собой, но рухнув на пол начал уползать уже на коленях.       – Это моё последнее предупреждение, – продолжал напирать Джеффри. Не пытался их догнать, просто шёл, волоча хвост по пыльному полу. – Уходите. И больше никогда не возвращайтесь. Если из моих вещей пропадёт хоть одна микросхема – я лично вам глотки перережу, пока вы будете спать. Я знаю, где вы все живёте. А теперь прочь.       Дважды просить не пришлось. Эдвард первый рванул как можно дальше, оставив Гарри плестись за ним. Тот и вовсе был готов разрыдаться, чувствуя, как на четвереньках становится лёгкой мишенью для «психопата». Но Джеффри лишь замер на месте и с облегчением опустил руки, просто глядя, как тот уползает.       «Псих» – слово снова и снова проигрывалось в голове. Юноша ожидал, что оно станет таким же приговором, как и «пустое место» от Марты. Но к собственному удивлению – нет. Слово звучало скорее как титул.       К психам никто не подходит близко. Психов сторонятся и боятся перейти им дорогу. Психов не трогают, боясь расправы. И если они разглядели психопатию в Джеффри – что ж, он с радостью им подыграет. Пусть расскажут всем, пусть приукрасят, пусть раздуют легенду, как через сломанный телефон. Чтобы все узнали о том, что библиотека занята поехавшим неадекватом, хладнокровно зарезавшего авторитета, превосходящего его в габаритах втрое. Пусть сделают из его образа что душе угодно: злодея, отчаянного мстителя, мистического призрака библиотеки – пускай, главное, чтобы его оставили…       В одиночестве.       Кот даже не заметил, что и след Гарри давно простыл. Только сейчас он позволил себе без сил рухнуть на пол, готовый отключиться прямо здесь. Но разум не засыпал. Наоборот – он будто только начал просыпаться после долгого мучительного транса. А вместе с тем пришло осознание: теперь он окончательно один. Никому он больше не принесёт пользы, кроме самому себе. Никто не похвалит, никто не заступится. Но вместе с этим никто не плюнет в душу, никто не воспользуется раскрытым на всеобщее обозрение сердцем.       Что ж, да будет так.       

***

             Джеффри словно окатили ледяной воды, заставив распахнуть глаза и с выкриком подскочить на своей койке. Кошмар и реальность перемешались в один белый шум, отчего мужчина на мгновение потерялся во времени, словно ему опять семнадцать и он пришёл в себя после душераздирающего аффекта.       Но нет. Ледяные своды мастерской в лагере Разорителей напомнили о их существовании в жизни механика. Он тяжело провёл ладонью по лицу, смахивая внезапно набежавшие на глаза слёзы. Настолько тягучих кошмаров у него не было давно. Будто последние дни в лагере с злосчастного ужина с персиками, его подготовка к побегу и собственные сомнения расковыряли старые раны пуще прежнего, занесли в них инфекцию, провоцируя некроз души. Сомнения никуда не делись, но прямолинейное напоминание о юности слегка склонило чашу весов в одну из сторон.       Сумка, набитая до отказа, тихонько пряталась за генератором от особо любопытных посторонних глаз. Она приглашала, намекала, что всё это не просто так, что не случайно память вытащила на поверхность именно этот эпизод. Разум напоминал, что никогда нельзя расслабляться. И что жизнь рядом с кем-то всегда неразрывно граничит с болью. И в очередной раз повестись на это было бы отчаянной глупостью. Пустое место на то и пустое, чтобы навечно оставаться никем незамеченным и не принятым.       Времени тянуть нет, нужно начинать прямо сейчас. Стряхнув с головы остатки сна он, полный уверенности, подскочил с койки и схватил сумку, прогнув спину под её тяжестью. Бегать туда-сюда придётся долго, но если не тормозить, к подъёму он управится. Постель-дверь приподнялась, подобно люку, а чёрная дыра под ней уже приглашала погрузиться во тьму и клаустрофобию с головой…       – Джеффри?       Кот замер перед туннелем. Почему не сработал «ветерок»? Неужели он так сильно задумался, что не услышал его? Или гость намеренно прокрался мимо него так медленно и аккуратно, чтобы не всколыхнуть своим движением воздух?       Медленно, заторможено он обернулся через плечо. Он был готов поклясться, что на мгновение ему привидилась серовато-рыжая шерсть Эдварда и его хитрые прищуренные глазки. Но игра тени и воспалённого воображения лишь исказила черты вошедшего Питера, а глаза его, не прищуренные и хитрые, а проницательные и внимательные, округлились от тревоги. Да почему черты крыс и опоссумов настолько похожи?       Сердце инженера вновь затрепетало в груди пока он судорожно перебирал в голове все возможные варианты слов или действий, пока опоссум вдруг не нарушил тишину.       – Ты всё же решился уйти?       Испуг сменился ступором. В смысле «Всё же решился»? Он реагирует на это так обыденно, будто только что стал свидетелем не тайного подкопа, а будничной прогулки по лагерю. Но Питер, кажется, просто по взгляду прочёл мысли Джеффри.       – Я… знал о подкопе, – понизил он голос, не желая, чтобы остальные их услышали. Его спокойная реакция только больше держала механика в недоумении, что он даже не сразу обратил внимания, как юноша печально прижал уши к голове и отвёл взгляд, будто опасаясь зрительного контакта. – Я ведь к тебе часто захожу. И я обратил внимание на то, как у тебя здесь постоянно меняется уровень снега. Ты его притаптываешь хорошо, тот же Кай бы вряд ли заметил, но мы с тобой… ну, часто же здесь тусуемся. К тому же ты очень часто бегаешь к фильтрам. А после недавнего я был уверен, что ты не захочешь надолго с нами оставаться.       – Но… почему? – едва выдавил из себя Джеффри. Вся новая информация не укладывалась в голове совершенно. Слова парня он различал с неким трудом из-за того, как кровь пульсирует в жилах настолько сильно, что учащённое биение сердца раздаётся в ушах барабанной партией. – Если ты всё знал… почему никому не рассказал?       – Это было бы несправедливо по отношению к тебе. Просто… мы ведь сами потревожили тебя, ты на это не подписывался. Да и я понимаю тебя, правда. Мы ведь оба тут в каком-то смысле никем не принятые неудачники. Я вот до сих пор не выполняю в основном лишь рядовые поручения, хотя здесь я с тринадцати лет. Так что… я подумал, что справедливо было бы оставить всё, как есть. Чтобы ты сам сделал выбор. Так будет честно.        Джеффри, практически не мигая, уставился на юношу перед собой. Вновь вгляделся в черты лица, внешне так схожие с Эдвардом. Но за ними… Питер – это буквально Джеффри в те же годы. Такой же сломленный ребёнок, отчаянно жаждущий причастности хоть к какому-то обществу, чтобы не сгнить в одиночестве. Почему-то настолько яркая схожесть стала очевидна мужчине именно в этот момент, когда этот мальчик не хотел его остановить, не пытался отговорить. Он его в самом деле понял.       Всё внутри сжалось от осознания того что, уйдя, он оставит его одного. Из этого наивного, интересующегося жизнью ребёнка вырастят такое же чудовище, как и остальные. Как и сам Джеффри. Вора, грабителя, а возможно даже убийцу. Никто здесь не сможет наставить Питера на нужное русло, никто не поделится своей жизненной мудростью. Потому что ему нужен был тот подход, на который Разорители не готовы тратить ресурсы. Ну как же он сможет спокойно спать по ночам, если позволит Питеру вырасти монстром?       – Давай уйдём вдвоём, – внезапно, не задумываясь, выпалил механик. – Станем командой. Я смогу научить тебя всему, что знаю. Убежим, где они нас не найдут.       Глаза юноши расширились ещё сильнее. Но Джеффри не мог разглядеть, какую эмоцию они выражают. Страх? Восторг? Предвкушение? Но гадания прервало лишь короткое но уверенное покачивание головы в отрицательном жесте.       – Прости, но нет. Моё место здесь.       – Но почему? Я ведь видел, как тебе здесь плохо. Как Циара постоянно тебя гоняет. Неужели, тебе самому это не надоело?       – Возможно и надоело, но я… всё же счастлив, что живу тут. Пусть я неуч, криворукий недотёпа, но даже простыми бытовыми поручениями я по крайней мере… приношу пользу. Чувствую себя важным здесь, помогая остальным. И я вполне этому рад. Но я знаю, что ты привык к другому, поэтому если ты готов… иди.       Ком боли и сожаления застрял в горле, не позволяя вымолвить и слова. Ни Джеффри, ни Питеру. Кот впервые испытывал такое. Сожаление. От матери он уходил без сожаления. Сжигал все мосты между собой и шайкой Эдварда тоже с холодной уверенностью. Но здесь инженер просто не мог сделать шаг назад, к туннелю. Словно ещё слишком много слов не было сказано в этих стенах.       – Я… буду скучать, дружок, – с огромным усилием выдавил он. – Ты славный малый…       – Я тоже… – юноша лишь ковырял ногой землю, как вдруг, переполошившись, встрепенулся, запустив руку куда-то в сумку на плече. – Ой, подожди, я чуть не забыл, зачем вообще пришёл.       Банка. Банка персиков легла в руку Джеффри.       – Сегодня раздавали последние, – виновато пробормотал опоссум. – Мне так совестно, что ты за всё время так их и не попробовал. Поэтому возьми мою порцию, мне вообще не жалко.       Последняя капля. Одна крохотная слезинка в бескрайний океан чувств, которая прорвала в миг дамбу самоконтроля. Джеффри уставился на банку в своих руках, наблюдая, как слёзы градом капают на выцветшую этикетку. Катятся по щекам вопреки его собственному желанию и попыткам их прекратить. А тихий плач, почувствовав свободу, начал нещадно нарастать. От предательских всхлипов до внезапно накатившего цунами рыданий.       Джеффри плакал сейчас, как маленький мальчик. Впервые делая это перед кем-то. Отпустил койку, она с грохотом вновь накрыла собой проход на свободу. Джеффри без сил рухнул прямо на неё, закрыв голову руками. Рыдания и не думали прекращаться, и он даже сам не мог точно сформулировать, чем они вызваны. Ну точно не радостью от сладкого.       Вдруг мужчина почувствовал чьи-то руки на своих плечах. Питер, неуверенно и как-то неумело, приобнял старшего друга, и впервые Джеффри этому не противился. Скорее наоборот – он беспомощно уткнулся в его плечо лицом и охотно обнял в ответ. Даже не хотелось думать о том, как он потом пожалеет об этой самовольности и отсутствии самообладания. Сейчас имела значение лишь та накопленная годами боль, которая вырвалась на свободу благодаря простой искренности.       И на душе стало так хорошо. Будто Джеффри впервые вздохнул полной грудью, выплыв из-под воды. Огромный камень на сердце рассыпался в пыль, позволяя выпрямить спину, не скованный его тяжестью.       И даже тревожная часть разума сейчас молчала. Не вопила об опасности, о необходимости держаться настороже, не подпускать к себе никого. Через теплые, уютные объятья товарища Джеффри каждой шерстинкой и каждой клеточкой тела ощущал исходящую от них искренность и тихое понимание. Питер не осуждал его за слабость и бегство от неудач.       В голове всплыла на удивление чёткая, и совершенно не обидная мысль, что в шестнадцатилетнем подростке мудрости больше, чем в нём самом. Окажись Джеффри на его месте, согласился бы на побег, не раздумывая. Но Питер намного сильнее. Мужчине явно стоит у него поучиться.       – Я не хочу тебя удерживать насильно, – вдруг вновь заговорил опоссум. – Но может… дашь нам ещё один шанс? И себе тоже. Тебя уже здесь многие любят, просто… всем обычно надо чуть больше времени для того, чтобы влиться.       – Да… Наверное, ты прав… – пробормотал обессилевший от слёз Джеффри. Гравитация тянула его вниз, но душа при этом была легка. А взгляд упал на банку персиков.       Друзья остались в мастерской. Вскрытая банка между ними постепенно пустела, когда они по очереди запускали в неё пальцы. И, о Многоликий, Джеффри был готов поклясться что это самое вкусное, что он ел в своей жизни. Никакого мерзкого тошнотворного запаха, как в прошлые разы. Лишь медовая сладость и искренняя, практически детская радость.       – И насчёт подкопа… – вдруг заговорил он, обращаясь к Питеру. – Давай это останется нашей с тобой маленькой тайной, договорились?       Юноша аж просиял, охотно закивав, жестом руки «закрыв» рот на замок. И уж в нём Джеффри был в самом деле уверен. Он улыбнулся тому в ответ, впервые за долгое время делая это искренне и не сдерживаясь, а после вновь отправил в рот кусочек персика.