Глава 12

      С ноткой разочарования Джеффри обнаружил банку практически пустой. С последними каплями сладкого сиропа, которые тот выпил прямо с края жестянки, начала медленно растворяться недавняя совершенно детская эйфория. Он ожидал, что вот-вот привычный груз на плечах вернётся. Мужчина жил с ним столько лет, что привык к его тяжести, клонящей к земле, привык не расставаться с ним даже во сне. Но груза не было. Осталось только слегка удушливое умиротворение. Покой, тишина, свобода. Но опасливая. Как после снежной бури, срывающей своей силой крыши домов, ты выглядываешь наружу одновременно с облегчением, и в то же время со страхом, что шторм нагрянет вновь.       И Джеффри также. Сейчас было настолько хорошо, настолько спокойно, как не было в голове кота никогда. А узнав, что может быть как-то иначе, ему страшно не хотелось быть придавленным тяжестью собственных мыслей вновь.       – Извини за нескромный вопрос, – как-то совсем робко начал он в попытке вновь не уйти в пучину внутренних размышлений. – А как ты вообще здесь оказался? Почему настолько отчаянно цепляешься за это место?       Питер поднял на него округлившиеся от удивления глаза. Не часто он от Джеффри видел подобной инициативности в общении, что заставило механика с напускным безразличием отвернуться. По правде говоря, он сам себе сейчас поражался. Переступать через собственные привычки было сложнее, чем казалось, отчего даже осознавая собственную искренность, мужчина боялся услышать в своих словах фальшь. Не от безразличия. Он чувствовал себя выходцем с необитаемого острова, на котором прожил почти двадцать лет, лишь изредка воюя с дикими племенами, и только сейчас очутившись в адекватном социуме.       Краем глаза он заметил, как взгляд юноши слегка померк, что заставило инженера вмиг пожалеть о том, что подал голос. О, Многоликий, и так ведь понятно, что к Разорителям не от хорошей жизни примыкают. Более бестактного вопроса и в жизни не придумать! Джеффри уже открыл было рот в попытке извиниться и замять тему, но Питер его опередил.       – Я жил с бабушкой и дедушкой всё детство. Они заботились обо мне, а я – о них. Устраивал свои собственные маленькие вылазки за припасами, хоть им это никогда не нравилось.       Джеффри осмелился вновь взглянуть на мальчишку. Тот говорил спокойно, будто ему приходилось пересказывать одну и ту же историю не один раз. Но воспоминания продолжали царапать душу ребёнка, пока он сам теребил пальцами кисточки на конце жёлтого полосатого шарфа. «Наверное, подарок от его стариков», – пронеслось в мыслях кота, а пальцы неосознанно коснулись ремешка сварочных очков на голове.       – Я был маленьким, изворотливым, мне было легче всего проникать в заброшенные квартиры, – продолжал опоссум. – И вот в одну из вылазок я наткнулся на Разорителей. Тоже, как ты, шёл по следам от снегоходов в надежде что-то стащить. Мне тогда было лет… одиннадцать, что ли. Я даже смог проскользнуть мимо них и попасть в лагерь.       В голове очень живо всплывали образы этих событий, хоть Джеффри на них не присутствовал. Воображение само нарисовало маленького Питера, спотыкающегося о край шарфа, который длиннее самого ребёнка раза в два, у огромного оврага. Как тощий мальчонка бросает у края санки с какими-то скромными находками и усиленно копает снег под собой, чтобы не проникать в лагерь через лестницу, обзор на которую открыт с любого конца лагеря. Шарф в таком случае, яркий и заметный даже в темноте, стал бы лишь привлекающим внимание маяком. А юноша тем временем продолжал монолог.       – И меня там засекли. Циара была готова шкуру с меня сорвать прямо на месте.       – Это в её стиле, – ухмыльнулся Джеффри, вынужденный впервые прервать собеседника. Вспомнился и его первый визит в лагерь.       – Не то слово, – добродушно хмыкнул Питер в ответ. – Но Кай ей не позволил. Говорит, впечатлился тем, что я смог залезть к ним практически незамеченным. И он был готов приютить меня. Но я отказался.       – Но почему?       – Из-за бабушки с дедушкой. Разорители не станут тянуть на себе «бесполезных», а старики вряд ли принесли бы им помогли в чём-то… Меня отпустили и я вернулся домой. Даже рассказывать родным не стал, чтобы не беспокоить. Прожил так ещё пару лет, пока... их не стало. Возраст, условия, сам понимаешь. Мы тогда все втроём какую-то болячку подцепили. Я выкарабкался, пошёл на поправку, а они…       Повисла тяжёлая пауза. Даже не было необходимости заканчивать монолог, чтобы всё стало понятно. Невыносимая жалость, до этого уже растопившая сердце мужчины, безжалостно сжала его в кулак. А вместе с ним накатило искреннее непонимание. Неужели Разорители, их огромное количество, не смогли бы прокормить и обогреть ещё двух стариков? «Бесполезные»? Серьёзно? Механик был готов взорваться от возмущения. Ну конечно, в ребёнка немного вложишься – вот уже рабочие руки на будущее. Это всё Кай со своими странными, чудовищно функциональными правилами. А одна лишь мысль об этой мерзкой одноглазой морде вновь открыли обнажённые нервы, расковыряли старые воспоминания, заставив того стиснуть зубы в ярости. Лицемерный урод.       Взгляд вновь упал на Питера. Ещё совсем юного мальчика, в свои детские годы лишившегося самой главной опоры в жизни. А ведь он был ещё младше Джеффри на тот момент. Тот прекрасно понимал, каково это, но осознавал, что не сможет в полной мере прочувствовать всего ужаса, в котором был крошка опоссум тогда.       – Мне жаль.       – Всё нормально, – отмахнулся юноша. – И после этого я вернулся сюда, меня приняли. Вот я тут уже три года и…       – Так и не нашёл своего места здесь?       По одним только глазам, сверкнувшим столь знакомой ему обидой, Джеффри понял, что угадал. Только сейчас он осознаёт их с Питером схожесть. И это оказалось так… приятно. Приятно осознавать, что кто-то в самом деле понимает его почти также хорошо, как и он сам.       – Если честно, я до сих пор не понимаю, что делаю не так, – вдруг снова продолжил парень. – Возможно, я недостаточно стараюсь? Или, может, берусь за те вещи, к которым у меня нет таланта? Знаешь, это такое чувство… не знаю, как объяснить…       – Будто ты стараешься изо всех сил, но никто не замечает?       – Да! – Джеффри будто мысли его прочитал, потому что опоссум мгновенно оживился. Ведь и он нашёл того, кто его понимает. – Именно так. За что я ни берусь, всё не так…       Механик задумался. Он был должен что-то сказать, но сам не понимал, какие слова стоит подбирать. Вновь повисла тишина, которая нарастала с каждой секундой, звенела, а в голове кота навязчиво тикали крошечные часики, подгоняющие ответить хоть что-то, пока не стало слишком поздно. Чтобы Питер не почувствовал себя вновь непонятым, только найдя надежду на то, чтобы его услышали. Звук пощёчины и собственный оборванный монолог из юности напоминали о том чувстве беспомощности. И он очень не хотел становиться его источником и для Питера тоже.       Глядя на юношу, Мурр на мгновение увидел себя самого. Такого же шестнадцатилетнего подростка, лишившегося любой опоры под ногами, пытающегося вписаться в сомнительную компанию, иногда поступая вопреки собственным желаниям. Что бы Джеффри сказал себе молодому?       – Знаешь… – начал он, – не нужно пытаться впечатлить тех, кто в тебя не верит. Ты можешь хоть из шкуры вон лезть, но тех, кто не хочет видеть твоих стараний, ты не переубедишь. Стараться нужно… в первую очередь для себя, как мне кажется.       – Но в чём вообще смысл тогда? Стараться только для себя. Конечно, я… понимаю, что важно уметь за себя постоять, но когда я пытаюсь так делать, то возникает только больше конфликтов. Но я боюсь оставаться один. Может, мне легче просто плыть по течению...       – И при этом биться о каждый камень на пути, – прервал его Джеффри. – Наверное, просто во всём нужна мера. Учиться уживаться с другими, но не прогибаться безоговорочно под каждый их колкий комментарий.       Инженер поймал себя на мысли, как глупо это звучит от него. И это он говорит про умение уживаться, при этом живя годами в изоляции, а потом практически месяц безвылазно сидя в мастерской? Однако слова эти прозвучали естественно, неосознанно. Как что-то, что он познал на собственном опыте не много лет назад, а уже сейчас.       Но Питер продолжал выглядеть подавленным. Он нуждался не в нравоучениях и жизненных советах. Он нуждался в поддержке.       Образ юного Джеффри вновь всплыл рядом с опоссумом. Как когда он в очередной раз поссорился с Мартой и укрылся от неё в мастерской отца. А тот лишь садился на диванчик рядом с ним. Что же он делал? Что говорил, чтобы сыну стало легче? А ведь легче становилось всегда.       Практически неосознанно, мимикрируя под Ричарда, рука кота легла на плечи юноши.       – Проблема не в тебе. Ты славный парень, и кто бы что ни говорил – у тебя всё отлично получается. Это нормально, когда на учёбу нужно больше времени. Я уверен, что тебя ожидают великие дела, несомненно, но ты ещё совсем юн. В наших условиях на обучение могут уйти целые годы. А ошибаются все. И боятся тоже все. Вот та же Циара. Ты думаешь, что она настолько хладнокровна и неприступна? Да вот только она ж тоже боится.       – Боится? Она? – лицо мальчишки вытянулось в удивлении.       – Конечно. Она не меньше тебя боится потерять своё место здесь, лишиться завоёванного ею уважения. Вот поэтому меня и невзлюбила – потому что я неосознанно зашёл на «её территорию», в чём-то занял её нишу. И впервые правила Кая, которому она так верна, о полезности сыграли против неё. Циара тоже напугана. И гневом лидера, и собственной ошибкой.       – А ты?       – Что я?       – Ты тоже боишься? Тоже ошибаешься?       Вопрос застал Джеффри врасплох. Интуитивно он был готов огрызнуться кратким «Не твоё дело», свернуть диалог в другое русло, но так и замер с раскрытым ртом. Почему-то колкость будто застряла где-то в глотке и отказывалась выйти наружу. Или скорее её что-то удерживало. Какое-то чувство ответственности перед доверием Питера, за которое он впервые пытался удержаться и не потерять. Но любой другой ответ тоже не спешил выходить на свободу, отчего его приходилось доставать из глубин души насильно, щипцами, вопреки желанию самого кота.       – Да, разумеется. Постоянно, – выдохнул он эти три слова с таким усилием, будто находится под водой. В последний раз когда он открывался кому-то, это стало его самой страшной ошибкой. Но ведь теперь Джеффри не глупый мальчишка, которого легко обвести вокруг пальца. И ему отчаянно хотелось верить, что Питер не тот, кто осмелится воспользоваться его откровением. С опаской кот перевёл взгляд на собеседника, столкнувшись с непониманием в его глазах. – Что? Я сказал что-то не так?       – Ах, нет, что ты, разумеется нет. Просто… не ожидал, наверное.       – Это ещё почему?       – Не знаю… Ты обычно свой страх не показываешь. Скорее просто кажешься злым и противным. Самую малость, – Джеффри был уже готов возмутиться, но игривая нотка в голосе подростка выдала шутку и дружеский «укол».       – Ну спасибо, мелкий засранец, – с притворной раздражительностью фыркнул он и натянул шарф Питера тому на голову, закрыв глаза. На это юноша лишь рассмеялся в неохотной попытке освободиться. Кот и сам внезапно издал что-то похожее на смешок. Это ощущается так странно. Кажется, в последний раз он так дурачился лишь в юности. Уже и позабыть успел, как подобная разрядка ощущается. Как нечто лёгкое, искреннее, и от этого же и непривычное.       – Да шучу я, шучу, – всё ещё хихикая продолжил Питер. Столкнувшись с улыбкой Джеффри, такой неестественной, мальчишка даже на мгновение растерялся, а после поспешил продолжить монолог. Но поднявшееся настроение его было видно невооружённым глазом. – Да и твоих каких-то серьёзных ошибок я пока не видел. Ты будто вообще всё на свете знаешь… А ты и не рассказываешь о себе особо ничего.       – Просто моя жизнь настолько унылая, что кроме чтения книг в ней и заняться нечем, – слегка слукавил механик, не углубляясь в подробности своих изобретений. – И истории никакой захватывающей у меня нет.       Напоминание о разорённой библиотеке переменили лицо опоссума. Он казался растерянным. Кончик длинного хвоста нервно дрожал, а пальцы вновь вцепились в кисточки шарфа. Парень отчаянно подбирал правильные слова. Улыбка сползла и с лица механика тоже. Мышцы напряглись. Он прямо каждой шерстинкой почувствовал, что приближающийся разговор ему не понравится.       – А можно… я тоже задам нескромный вопрос?       – Допустим, – интонация собеседника заставила мужчину напрячься.       – А всё то, что о тебе говорят… ну, все эти слухи о том, что ты кого-то убил, когда он посягнул на твои вещи… это правда?       Чувственный момент ушёл. Вместо него настигла внезапная волна раздражения, которую Джеффри сдержать уже не смог.       – Гневливый тебя подери, мелкий, из всего возможного ты решил спросить именно это?       – Извини! – переполошился Питер в отчаянной попытке унять негодование механика. – Я просто… сам запутался, чему верить.       – А какая разница, кто что говорит? Разве, общаясь со мной, ты не понял, что я более чем адекватный?       – В том-то и дело, что я… сам не понимаю, что видел. На протяжении всего твоего пребывания в лагере я убедился, что ты… нормальный. Необщительный, замкнутый, ворчливый, но хороший. По правде говоря многие ожидали, что ты можешь кому-то навредить…       – Кто бы сомневался…       – Но я вижу, что ты никому здесь не хочешь сделать больно. Но тем не менее… тогда, в библиотеке, мне действительно показалось, что ты готов убить Кая. Я видел твоё лицо в тот момент.       Время будто замерло. Застыл и Питер, и Джеффри. Даже метель снаружи остановилась, а хлопья снега замерли в воздухе.       Медленно, словно шарниры глазных яблок покрылись ржавчиной, он опустил взгляд на собственные ладони. Грязные и мозолистые, с тонкими костлявыми пальцами. Сейчас в них не было ножа, но его он мог представить настолько же явно, как и гаечный ключ.       Один только вопрос заставил мир Джеффри перевернуться с ног на голову.       Он ведь не был монстром. Не был хладнокровным убийцей. Нет, никогда в жизни. То, что произошло с Уинслоу – лишь чудовищная случайность, которую кот развернул в свою пользу. Маска психа была лишь расчётом, планом, гарантией спокойствия на годы вперёд.       И механик всегда жил с мыслью, что между ним и образом из созданных им же легенд нет ничего общего. Есть он, Джеффри Мурр, жертва обстоятельств и жестоких личностей, который отчаянно пытается выжить, а есть метафоричный «псих в библиотеке». И эти два совершенно разных ксанда никогда не пересекались.       Но затем он вспомнил визит Разорителей. Вспомнил собственную радость, когда Кай лишился глаза, а кровь его брызнула на деревянные доски. Вспомнил, как повис на нём и был готов вонзить лезвие в его глотку даже сквозь густую гриву вокруг шеи.       И в тот момент, в ярости, Джеффри был действительно готов убить.       Это была не маска. Это был не «псих в библиотеке» из слухов. Это был тот самый Мурр младший, который при виде лица Кая потерял самообладание и любое чувство страха. Потому что тот лишил его самого ценного. Потому что лидер Разорителей позволил себе слишком многое.       И инженер даже ценой собственной жизни был готов растерзать того в клочья. «Призрак библиотеки» не завладел его телом. Его и не существовало вовсе. Им был сам мужчина.       Джеффри боялся. Чего же? О, гневливый подери, всего! Нового взгляда на свою жизнь, необходимости как-то ответить Питеру, его реакции. Вдруг та хрупкая дружеская связь рассыплется здесь же, не успев даже зародиться? Вдруг тот испугается и уйдёт?       Но больше всего кот боялся сейчас себя. Того, что навредит кому-то здесь, когда терпение его окончательно лопнет. Когда в случайный момент он останется рядом с Каем без свидетелей. Теперь он не мог контролировать собственное тело, собственные мысли. Они могли в любой момент одержать над ним верх.       А вдруг под горячую руку попадётся кто-то не тот? Питер? Дафна с Сабл? Норман?       – Джеффри?.. – взволнованный голос Питера заставил мужчину встрепенуться. Он вновь ушёл в себя, даже не заметив этого, а напряжённое молчание всё это время неумолимо давило на юношу.       Теперь тот ждал ответа. И сбежать от него сейчас означало вновь окунуться в лживую вселенную, где механик ни в чём не виноват. Идея была заманчивой. Но тот понимал, что с новой истиной больше никогда не сможет смотреть на себя и пережитое им, как прежде.       Рисковать не хотелось. Но и продолжать прятаться было не справедливо. Ни по отношению к самому Джеффри, ни по отношению к Питеру, который искренне ответил на его вопрос ранее.       Мужчина с трудом сглотнул колючий ком страха и заговорил.       – Слухи… приукрашены. Но из-за меня в самом деле погиб ксанд, когда я был примерно твоего возраста. Это было ненамеренно. Я хотел остановить его и вернуть то, что у меня украли, – может, ему показалось, но кот даже увидел нотку тревоги в глазах Питера – они тоже, как и Уинслоу, приходили его грабить. – Хотел книжным шкафом перекрыть ему путь к побегу. Но не рассчитал.       Все эти годы Джеффри охотно подыгрывал своей легенде. Но ныне, глядя, как выражение лица опоссума то и дело меняется от нотки страха к расслаблению, мужчина с горечью осознал, насколько ему не хочется, чтобы тот верил во все эти истории. Чтобы в глазах… друга, наверное, мужчина оставался невиновным. Но теперь уже шанса свернуть не было.       – Легенду я создал сам. Заставил его дружков поверить, что я убил того ксанда специально. И крайне жестоко. А они лишь разнесли слушок по округе. Вот он, видимо, до вас и дошёл.       – Но зачем? – с искренним непониманием воскликнул Питер. – Зачем заставлять всех верить в то, что ты плохой?       – Чтобы… больше меня никто не трогал.       Вновь повисла тишина. Снежинки в воздухе всё также по ощущениям оставались неподвижны. Джеффри надеялся, что раскрыв карты вопрос будет закрыт, но юноша продолжал испытывающе на него смотреть. Вопрос с Каем всё ещё оставался без ответа. И его слухами уже не оправдаешь: Питер видел всё сам.       – А насчёт Кая… у нас с ним есть некоторые нерешённые дела. В своё время он забрал у меня ещё кое-что ценное. Самое ценное. Так что увидев его я… возможно, я правда был готов его убить. Только его.       Теперь точно всё. Джеффри практически выпотрошил свою душу, вывернул наизнанку перед другим. Никогда не позволял себе подобной дерзости и уже был готов поплатиться за неё. Зажмурился, не желая видеть, как лицо Питера исказится от ужаса и отвращения, не желал продолжения допроса о том, что же именно натворил Кай когда-то.       Если Питер уйдёт – значит это должно было произойти. Значит правда окажется слишком тяжёлой, чтобы дать коту шанс на реабилитацию.       Но этого не произошло. Инженер почувствовал на себе лишь чужие объятья. Робкие, словно мальчишка боялся уколоться о покрытую шипами душу товарища, которую тот впервые осмелился слегка приоткрыть. И действовал он осторожно, чтобы не спугнуть.       – Наверное, на твоём месте мне бы тоже хотелось кого-нибудь убить, если бы на то, что я люблю, посягали незнакомцы, – тихо пробормотал Питер, одним своим присутствием унимая нервную дрожь в теле и напряжение в мышцах Джеффри.       Механик понимал, что юноша явно не осознаёт в полной мере вей серьёзности признания. Но так даже легче. Пусть он воспринимает эти слова как угодно – хоть буквально, хоть метафорично. Но главное – опоссум не ушёл. Лишь подал голос вновь.       – Мне, если честно, так стыдно за то, как сильно я тогда тебя ударил.       – Ты защищал Кая, так что… не думаю, что тебе стоит по этому поводу переживать, ты сделал то, что был должен. Да и мы ведь это уже обсуждали.       – Нет, я серьёзно. Мне действительно очень жаль. Когда ты потерял сознание, я почувствовал себя таким… мерзким. Мы пришли в чужой дом, ограбили его, навредили хозяину… Наверное, я единственный Разоритель, кто до сих пор к этому не привык. Когда я жил с бабушкой и дедушкой, мы никогда не забирали чужого. Лишь те вещи, что давно бросили.       Внезапно Джеффри вспомнил, как очнулся в тот день. С рассечённой бровью, мигренью. И укрытый собственной курткой, из которой выскользнул во время драки. И теперь мужчина догадывался, чей это был милосердный жест. Единственного Разорителя, чьё сердце ещё не омрачили полностью местными правилами. Того, кто оставался верен тем установкам, которые ему заложили родные.       А то, как по юности кот влился в банду Эдварда, как легко он мимикрировал под их образ жизни, заставило почувствовать стыд. И перед отцом, чьи взгляды он позабыл в тот период, и перед Питером. Тот в свои годы был куда умнее, куда мудрее Джеффри. И он так боялся, что уклад Разорителей погасит и этот огонёк надежды.       – Тебе и не нужно становиться таким же плохим парнем, как и они, чтобы являться их частью, – внезапно заговорил механик. – Ты, пожалуй, самый благородный, честный и искренний ксанд, которого я встречал за последние лет двадцать. И я прошу тебя… не променяй эту искренность на их одобрение. Кажется, именно её нам всем сейчас и не хватает.       Джеффри даже удивился собственнойразговорчивости. Он и представить не мог, что нечто настолько прямолинейное и… живое способно прозвучать из его уст. Но именно эти слова не пришлось вытаскивать насильно – они лились легко и добровольно. Исходили не от голосовых связок, а от самой души. И были встречены широкой, по-настоящему лучезарной улыбкой Питера. Ярче любого Оплеонта.       – Я постараюсь. Спасибо.       Момент искренности прервал широкий зевок подростка. Только сейчас Джеффри вспомнил, что уже давно отбой. А недавняя истерика и из него самого выжала все силы.       – Ладно, давай будем закругляться, – похлопал он друга по спине. – Беги к себе, завтра у нас куча работы.       На мгновение мальчишка помешкался. Вспомнил о недавнем желании товарища сбежать. Он словно не сразу осознал, что своим присутствием в самом деле убедил механика остаться, и прогнозы на завтрашний день принесли ему заметное облегчение. Питер удовлетворённо вздохнул, поднялся на ноги, от души потянулся.       – Рад, что ты остаёшься с нами, – проговорил он так тихо, чтобы никто из случайных патрульных снаружи не услышал об их маленьком секрете.       – Посмотрим, надолго ли, – в привычной манере осадил его инженер, но тут же прикусил язык. Опять совершенно лишняя грубость.       «Надо избавляться от этой вредной привычки» – пронеслось в мыслях. Если уж он планирует здесь остаться… Остаться?       Эта мысль стала даже какой-то непривычно естественной и логичной, как знание о том, что снаружи снегопад. Теперь Джеффри в каком-то смысле даже был готов представить себя полноценным жителем лагеря, не пленником или наёмным рабочим. Но статус «Разорителя» всё ещё был мерзок. Он ассоциировался не с душевными разговорами с Питером, не с травяным чаем Сабл и не с механической лягушкой Дафны. «Разоритель» ассоциировался исключительно с разрушением, болью и потерей.       Но, возможно, он способен найти здесь что-то, что можно было бы назвать домом. Друга он здесь уже нашёл… Друга.       Джеффри вскинул голову, желая вновь обратиться к Питеру, но того уже и след простыл. Ничего, поблагодарит его за всё завтра. А сказать хотелось действительно многое.       Впервые в жизни мужчина лёг спать с чистой душой. Не отрубился без сил от бессонных ночей за раскопками, не ворочался часами, пожираемый тревожными мыслями. Просто лёг и уснул. Сладко, как младенец. Было бы здорово, приснись ему сегодня что-то доброе.              Уже сквозь полудрёму Джеффри самыми кончиками ушей уловил какие-то тревоженные нотки в лагере. И вместе с этим в нём было неестественно тихо. Настолько тихо, что беспокойство, подобно толчку в бок, заставило мужчину мгновенно скинуть с себя остатки сна. Никакого скрипа когтей о ледяные ступени, никаких разговоров. Какое-то нехорошее предчувствие дёргало его за шерсть, вставшую дыбом, заставляло кончик хвоста слегка подрагивать.       Нацепив очки на нос, кот подскочил со спального мешка и практически бегом рванул к выходу. Макушкой задел «ветерок», который отвратительно громко рассёк тишину звоном металлический пластинок. Что-то происходило в самом центре лагеря, но в темноте он не мог разглядеть ничего конкретного.       Слетев вниз, Джеффри взглядом старательно пытался выцепить знакомые силуэты. В толпе промелькнул жёлтый шарф. К нему механик устремился, как к свету маяка, положил ладонь на плечо Питера, вынудив того обернуться. Но лицо подростка вынудило того отшатнуться, чуть ли не как от огня. Ещё вчера сияющие жёлтые глаза потускнели, спина осунулась.       – Что произошло? – полушёпотом спросил механик. На это опоссум лишь взял того за рукав куртки и повёл сквозь толпу.       На центре оврага лежал старик. Джеффри сразу узнал ворчливого мужчину из медпункта, всегда сидящего со своей подругой у генератора, грея старые кости и надрывно кашляя. Снег на его шерсти больше не таял.       Внутри что-то оборвалось.       Умершего уложили на носилки. Укутанного в прохудившийся плед, практически запеленованного, как младенца. Снаружи осталось лишь лицо с потускневшей и покрытой инеем шерстью, и руками, которые старательно пытались скрестить на груди, но окоченевшее тело уже утратило былую податливость.       Вокруг никто не плакал. Лишь склонили головы в немой скорби. Попрощаться пришли все жители лагеря. Даже дети, столпившиеся радом со своими родителями. Джеффри разглядел перепуганное личико Дафны, прятающейся под пышным материнским хвостом и то и дело что-то спрашивая у неё шёпотом. Сама Сабл поймала на себе взгляд механика и лишь едва заметно кивнула. Тут был и Норман, придерживающий за плечи другую свою пациентку. Старая женщина едва стояла на ногах, глядя на своего почившего товарища. Джеффри пытался разглядеть, что выражает её уставший взгляд. Что-то, отличающееся от боли потери. Может, осознание, что её ждёт то же самое в любой момент? И где же Кай, Циара?       Механик вновь перевёл взгляд на старика. Он был знаком с тем лишь косвенно, но мужчина ему даже импонировал. Было в них что-то общее, даже если этой общей чертой являлась их любовь поворчать и пожаловаться. Пожилой ксанд стал в мыслях Джеффри как полноценная часть медпункта. Как ни заглянет оценить состояние генератора или обратиться к Норману за перевязкой случайно рассечённой инструментом руки – старик был здесь. Требовал придумать, как заставить механизм работать тише, ведь его гул мешает спать, жаловался на ломоту в костях, громко кашлял. Или же с благоговением вникал в пение Нормана.       Кот просто не мог представить медпункт без этой небольшой, но обязательной детали. И главное, о чём он сейчас думал: он мог бы попытаться пообщаться с ним побольше. Время от времени спрашивать, нужна ли помощь. Просто перекинуться парой слов лишний раз. И теперь уже было поздно.       Внезапно за спиной вспыхнул свет, толпа зашевелилась.       Кай.       Впервые его появление не вызвало у Джеффри раздражения и скрипа зубов. Мужчина мог бы поразиться этому, но всё его внимание было приковано к свету. Лидер разорителей шествовал, держа над головой горящий факел. В вечной ночи погасшей Ксандзеиямы это теперь был единственный источник света. Он озарял лица скорбящих, приближался к Джеффри, вынуждая покорно сделать шаг назад вместе с остальными.       Позади волка шла Циара. В руках та несла большую корзину с другими самодельными факелами. Механик наблюдал, как она останавливается время от времени, чтобы её товарищи взяли по одному из них. И, проходя мимо Джеффри, она ожидаемо не затормозила. В очередной раз исключила его теперь уже из общего горя. Но сейчас было не до личных обид. Он не проронил ни слова, лишь обогнал её, преградив путь дальше. И прежде, чем женщина успела возмутиться, кот взял факел из общей корзины и наконец дал ей пройти.       Джеффри ловил на себе взгляды всех присутствующих. Как другие Разорители пристально сверлят его глазами. Ищут подвох? Или, наконец, начали видеть в нём своего, желающего разделить с ними горе? Циара и сама впала в ступор на пару секунд, то ли желая взорваться от его наглости, то ли просто переваривая внезапную участливость. Даже Кай обернулся, сверкнув единственным глазом. Кивнул с уважением, а после продолжил процессию.       Инженер наблюдал, как палки, с одного конца обмотанные пропитанной горючим тканью, расходятся по рукам. Как те, кто ближе, передают их стоящим дальше. Не сговариваясь, не совещаясь. Как единый организм, один разум. И Джеффри, сжимая факел в руках, являлся его частью. Что-то в этом акте даже завораживало.       Кай тем временем остановился у изголовья старика. Голос его, низкий и глубокий, под лёгкий треск огня, разнёсся по дну оврага.       – Вот и настал час проводить нашего дорогого друга. Долго Теодор цеплялся за жизнь, но настал и его черёд обрести покой.       «Подумать только, а я ведь даже за всё время не узнал его имени», – полный опустошения подумал Джеффри. Почему-то эта мысль кольнула его сильнее всего. Кольнула осознанием собственной безучастности. Окинув взглядом присутствующих, их слегка дрожащие в рваном свете факела лица, с ужасом осознал, что половины он и не знает. В какой момент это вообще начало его так волновать? Когда умер Теодор? Когда при своём финальном обходе практически не столкнулся с негативом в свой адрес? Или когда Питер доказал ему, что он тоже может быть принят?       Но почему-то именно сейчас Джеффри захотелось узнать о каждом из Разорителей. Как их всех зовут? Что они любят? Чем занимаются? Возможно, кто-то даже захочет поинтересоваться и им самим. Тоже дать шанс, не думать о слухах, принять в свои ряды? Мысль эта одновременно и манила, и пугала своей нереалистичностью. Коту пришлось слегка встряхнуть головой, чтобы заставить себя вновь сконцентрироваться на голосе Кая.       – Мы знали его очень долго. Теодор честно трудился на благо нашего общества много лет, даже несмотря на возраст и болезнь, до последнего не желая выходить на заслуженный отдых. Он был хорошим товарищем. Верным другом. Преданным соратником. Для кого-то братом, родственной душой. Так осветим же его последний путь.       В речи лидера Джеффри не услышал ни торжественного пафоса, ни какой-то ритуальной подоплёки. Это было сухое, но чувственное прощание. Без слёз, разбитых сердец и отчаяния. Смерть тут стала настолько знакомым явлением, что ни у кого не было даже сил на горевание. Разорители её просто принимали как данность. И это пугало механика.       Одна только мысль о собственной смерти, или смерти тех, кто ему дорог, заставляла ноги подкоситься, ослабеть. Он и с отцом, кажется, не смог распрощаться окончательно, хотя с его кончины прошло почти двадцать лет. И это ведь только один ксанд, который был невероятно дорог ему. Каково это – терять близких настолько часто? Своих друзей, товарищей, семью. Так ли хорошо иметь большую общину, множество друзей и знакомых, если каждый день смерть может забрать любого из них? Стоит ли дружба того, чтобы каждую потерю переживать как личную трагедию? Недавняя мысль о желании узнать Разорителей поближе поутихла. Не исчезла, лишь робким зверьком спряталась где-то в грудной клетке.       А Кай наконец опустил огненный жезл. Отвёл его в сторону толпы, позволяя близстоящим зажечь свои факела от него, передать пламя дальше по рядам. От Разорителя к Разорителю. А овраг залился таким светом, какого здесь Джеффри не видел никогда в жизни. Множество огней невольно напомнили дождь из осколков, которые он наблюдал в день Катастрофы. Как красочный «звездопад» на почерневшем небе приносил смерть и разрушение.       И он столкнулся взглядами с другим жителем лагеря. Ксанд, чьего имени Джеффри также не знал. Они не общались, практически не пересекались. А незнакомец с кремовой грязной шерстью и длинными кроличьими ушами замер в непонимании. Факел в его руках пылал, и он должен был передать огонь дальше. Но, столкнувшись с механиком, растерялся. Может, не считал его достойным их общей скорби, их ритуала? Хотя тот не выглядит раздражённым. Он просто оценивает Джеффри. Его намерения, его участливость.       Нервно сглотнув, кот протянул дрожащими руками свой факел. А кролик, увидев инициативу, позволил себе расслабить напряжённые плечи. Инженеру даже на мгновение показалось, что на лице незнакомца мелькнула благодарность и, может, даже принятие. Он передал эстафету Джеффри.       Мужчина, не мигая, уставился на пламя в своих руках. Оно потрескивало на конце толстой палки, дрожало. Не от ветра, который сюда даже не доставал, а от дыхания десятков ксандов, ставших одним целым в эту ночь, чтобы проводить друга. И Джеффри стал одним целым с ними тоже. На мгновение ему показалось, что он ощущает это единство даже физически. Слышит, как десятки сердец бьются в унисон, видит, как в свете огня сияют их печальные глаза, чувствует жар каждого дыхания.       Нахождение здесь вызывало неподдельный трепет, практически благоговение. И, не прерывая цепочку, он обернулся назад, столкнувшись с Питером. Пламя перешло и к юноше, а сквозь печаль в его лице Джеффри разглядел то же волнение, смешанное с восхищением, что испытывал и сам. Смерть Теодора не исчезла, не перестала быть душераздирающей даже для того, кто знал его не так много. Но именно момент единства, возможно, и не давал Разорителям окончательно отчаяться от столь частых потерь.       Может, механик и не знал погибшего очень хорошо, но он запомнит его. Как того, кто мог говорить с Джеффри на одном языке. И как того, кто позволил новичку чуть шире раскрыть глаза и наконец разглядеть живых ксандов в безликих Разорителях. Благодаря пламени, озарившему тьму лагеря.       И вдруг раздался голос. Простая мелодия, с первых нот западающая в мозг.       Пение Кая, сиплое, низкое, слегка неловкое, заглушило собой треск факелов. Ни единого слова. Только мотив. И вой ветра снаружи ему в унисон.       Из толпы раздался более высокий голос, женский. Сабл присоединилась к супругу. Звенящее сопрано и гудящий бас проникали в самые недра души, в самые дальние закоулки сердец, даже тех, кто старался закрыться от мира вокруг. И медленно, один за другим, пение нарастало. К нему присоединялись всё новые и новые ксанды. В лёгкой неумелой фальши, такой живой, естественной и настоящей, Джеффри различил голос Нормана. Сильный и чистый, он выделялся среди остальных, но не стремился занять солирующую роль. Лишь дополнял хор из стариков, детей, мужчин и женщин.       Толпа будто плакала. Плакала метель снаружи, плакала Ксандзеияма. Даже не конкретно по Теодору. По всем погибшим, по всем замёрзшим в снегах планеты, по ней самой. И у Джеффри мороз пробежался по коже от той странной гармонии, волшебным образом возникающую из настолько неподходящих друг другу голосов. Кто-то пел быстрее, кто-то медленнее, иногда кто-то затихал, забывая мелодию. Но при этом прощание не превращалось в бессмысленную какофонию. Партии каждого ксанда наслаивались, усиливали друг друга. Словно эта песня способна долететь до самого Оплеонта.       Джеффри растерянно огляделся по сторонам. Пели все. И Питер, и тот незнакомец перед ним, даже крошка Дафна рядом с матерью. Один только механик оставался безучастным, а молчание будто начало снова выстраивать стену между ним и обществом. Кирпичик за кирпичиком, его незнание местных традиций убивало ту магию, возникшую вокруг мужчины ещё недавно.       Но он прислушался. Натренированная годами учёбы память цеплялась за мотив, откладывала его в ящички подсознания, чтобы оставить там навсегда. Было в прощальной песне нечто особенно сакральное, что Джеффри понимал – ему придётся её запомнить. Что, в целом, было не сложно. И он присоединился к хору.       Никогда механик не обладал приятным голосом, и в этом была прелесть прощания – ведь в нём не имели значение ни талант, ни умение. Лишь желание отдать дань уважения в последний раз. Предательский кашель раз подвёл его на высокой ноте.       А вскоре голоса начали затихать. Один за другим угасали, затухали, пока не исчезли окончательно. Прощание было окончено.       Внимание Джеффри привлёк Кай. Тот направлялся прямиком к нему. Напряжение между ними можно было увидеть невооружённым глазом. Это был натянутый нерв, который то и дело тревожат всякий раз, как лидер Разорителей появляется в поле зрения механика. Мышцы напряглись, во рту пересохло, руки неосознанно сжались в кулаки. Даже в столь тяжёлый этап кот ничего не мог с собой поделать: реакция была практически автоматической.       – Хочешь… тоже присоединиться к похоронам? – инженер не на шутку удивился неуверенной интонации волка. Словно лидер в этот момент растерял собственную непоколебимость, как юный мальчишка. Они думали об одном и том же всякий раз, стоило им пересечься взглядами. И только общее воспоминание не позволяло им даже просто выносить общества друг друга. Но сегодня что-то переменилось. Ведь теперь Джеффри полноценная ячейка их общества и, приняв их традиции, больше не мог оставаться пустым местом.       Кот ничего не ответил, лишь кивнул. Ему было важно увидеть всё своими глазами, а личное обращение Кая к нему даже слегка подкупило. Гнев не ушёл ни на миг, но признание позволило придержать его при себе.       Кая этот жест более чем устроил.       – В таком случае, иди рядом с нами, – указал он, протягивая ему и свой факел. Краем глаза Джеффри увидел, как Циара сзади передаёт свой огонь Сабл.       Он словно стал избранным. Почему-то такой простой жест наполнил их краткий контакт особой искренностью. Словно говорил: «Я знаю, о чём ты думаешь, глядя на меня. Тот день тоже не даёт мне покоя». Пытался приблизиться. Наладить связь. Зарыть топор войны. Но волна раздражения лёгким приливом напомнила о себе. Разве возможно закрыть глаза на всё то, что он сделал? Да ни за что.       А Кай с Циарой тем временем взялись за носилки. Подняли тело Теодора так просто, словно он не весил совершенно ничего. Только сейчас Джеффри обратил внимание на то, насколько тот был истощён. Болезнью, голодом, возрастом.       На плечо легла лёгкая ручка Сабл.       – Пошли, Джеффри. Мы ведём процессию. Я покажу тебе, куда.