Глава 22

      Рука инстинктивно коснулась сварочных очков, словно сдавливающий голову ремешок был недостаточным свидетельством того, что они никуда не делись. Истерзанные подушечки пальцев в грязных повязках из ненужных тряпок старательно изучали шероховатую металлическую поверхность и оранжевые линзы, к счастью Джеффри так и не наткнувшись на незнакомые трещины или вмятины. Мир перед глазами продолжал слегка покачиваться, рябел снежными помехами, кружился, а разум словно и не осознавал в полной мере, какой большой опасности кот недавно избежал. Проверка целостности очков производилась абсолютно неосознанно, рефлекторно. Для подсознания отцовский подарок был даже важнее, чем сохранность собственной головы.       Путешественники сбились в кучу, плотно прижались боками друг к другу в их импровизированном шалаше из металлических шкафчиков и куска брезента, принесённого со снегохода Кая вместе с парой шерстяных одеял. Как бы сильно ни хотелось в них укутаться с головой, сейчас приходилось использовать их в качестве подстилок – даже такая прослойка между промёрзлым полом и их телами не позволяла Разорителям окоченеть насмерть. Но пусть брезент и не пропускал внутрь пронзающие насквозь порывы ветра, тепла от него тоже было не так много.       Единственное, что позволяло хоть на толику согреться, так это тела товарищей под боком. И настолько неуютного, гнетущего и откровенно пугающего положения в жизни механика он не мог вспомнить уже давно. Его, Питера и Исаака устроили по центру, признавая в них самых тощих и уязвимых к беспощадному холоду членов команды, в то время как Кай и Циара расположились с краёв, мужественно подставляя ветру незащищённые бока.       Но тепло других ксандов ни капли не успокаивало инженера, не заставляло чувствовать себя защищённо. Скорее напротив – наиболее уязвимо он себя ощущал в последний раз лишь когда впервые очутился в лагере Разорителей. И чувствовать чужое дыхание над ухом, запах пыльной шерсти Исаака, слышать раскатистый храп Кая, скривиться от боли из-за того, как перевернувшаяся на другой бок Циара наступила пяткой на хвост кота, было больше похоже на психологическую пытку. Мурр был словно парализован, скован по рукам и ногам, а долгожданный отдых так и не позволил встревоженному мозгу окунуться в сон. Он был словно в муравейнике, гудящим со всех сторон посторонними звуками, запахами и тактильными ощущениями, что создавалось чувство, будто вокруг ни не мгновение не становится тихо.       И больше всего покоя не давал прижавшийся к его боку Питер. Это был единственный хоть какой-то мирный контакт между ними с момента ссоры, и то, с каким недовольным лицом мальчишка занимал своё место меж наставником и Циарой, терзало инженера особенно сильно. Даже больше, чем необходимость делить «постель» с кем-то ещё спустя всю жизнь сна в полном одиночестве. Опоссум и не взглянул на него, держался отстранённо до тех пор, пока не провалился в дрёму. Лишь тогда мальчик неосознанно прижался щекой к плечу Джеффри, ища тепла даже не конкретно в нём, а просто в том, кто оказался ближе. И теперь кот просто не мог пошевелиться, лишь бы не спугнуть момент, такой редкий и ценный, когда подмастерье спокойно терпит его компанию.       Мужчина вновь предпринял попытку заснуть. Закрыл глаза и попытался сконцентрироваться на звуках снаружи. На привычном вое метели, которая даже и не планировала прекращаться, а скорее набирала обороты, грозясь снести обсерваторию с фундамента. Но подсознание так или иначе возвращалось к товарищам и всем этим навязчивым звукам и запахам, что они создавали. От беспомощности Мурр уже попросту начинал злиться. На них, на себя, на невозможность наконец отключиться и пропустить томительное ожидание. Просто убийственная усталость не позволяла мозгу ни бодрствовать полноценно, ни провалиться в сладкую дрёму.       Вдруг Питер заёрзал на своём месте. Инженер уже испугался, что какой-то неловкой попыткой потереть перебинтованные ладони или слишком глубоким вздохом мог разбудить мальчика, разорвать ту последнюю иллюзию того, что они дружат также, как обычно. Но нет – подросток не проснулся. Видимо, ему что-то снилось. Что-то тревожное, страшное, заставляющее метаться на своём месте и случайно пихать спящую Циару в рёбра, вызвав её недовольное ворчание.       Сам того не осознавая, Джеффри опустил ладонь на лохматую голову ученика. Шерсть опоссума под пальцами покрылась инеем, ощущалась колючей, такой же неприветливой, как и он сам сейчас. И аккуратно, неспешно, едва передвигая заржавевшими суставами, механик попытался его погладить. Вспоминал, как первое время в детстве ему было страшно засыпать одному, и тогда отец ложился рядом, укрывал малыша своими раскидистыми тёплыми объятьями и ласково гладил по шёрстке, пока тот не проваливался в долгожданный сон. Но поглаживания от самого Джеффри сейчас ощущались неловкими, топорными: рука то слишком сильно опускалась на лохматую макушку, грозясь разбудить мальчика, то, видя свою ошибку, едва касались шерстинок самыми кончиками пальцев.       Даже такой простой жест давался мужчине крайне тяжело и он просто не мог выудить из воспоминаний отцовский секрет, которым тот обладал для того, чтобы привести в чувства любого. Да и обнять своего подмастерье также, как это делал отец, механик не мог. В детстве Ричард казался ему могучим широкоплечим великаном, который одними только руками умудрялся закрыть щуплого сироту из приюта от всего жестокого мира снаружи. Питер же, непривычно высокий для своих лет, уже ненамного перерос самого Джеффри, и как бы сильно тому ни хотелось бы укрыть его от холодов, у него это не получится.       Чем больше мужчина об этом размышлял, тем невыносимее становилось собственное положение. Ему только и оставалось, что гладить мальчика по голове, выверяя каждый жест руки. И тот даже начал потихоньку успокаиваться. Опоссум всё ещё дрожал от холода, сжавшись в клубок меж Циарой и Джеффри, но теперь выглядел спокойнее, практически умиротворённо.       «О, Многоликий… Ну зачем ты с нами пошёл?», – поморщившись, мысленно обратился Мурр к спящему парню. Сейчас бы устроился у генератора, в тепле и уюте, после полноценного, хоть и не очень сытного, ужина и видел десятый сон. Что он нашёл настолько притягательного в этой вечной мерзлоте? Мужчина пытался найти ответы в собственном юношестве, оставленным далеко позади, но и это было бесполезно. Джеффри в подростковые годы был совершенно другим. Его никогда не тянуло в неизвестность, никогда не возникало отчаянного желания геройствовать. Всё, что нужно для счастья, было дома… Неужели Питер настолько несчастен?       Мурр практически начал проваливаться в сон вслед за остальными. Веки всё тяжелее, поглаживания на голове опоссума всё медленнее… пока кто-то с другой стороны не ткнул локтем коту в затылок, разбивая хрупкие зачатки дрёмы вдребезги. От усталости уже просто хотелось то ли расплакаться, то ли взбеситься – две эти совершенно разные эмоции удивительно гармонично переплелись в единое чувство досады. Он обернулся через плечо.       – Ой, извини, – шепнул Исаак, тем временем безуспешно пытающийся устроиться поудобнее, теперь случайно пихнув уже Кая. Но эта мохнатая скала даже не шелохнулась – храп продолжал раздаваться также ровно, как и до этого. – Да-а, вот кого и астероидом не разбудишь.       – В отличие от меня, – устало буркнул Джеффри, проведя ладонью по уставшему лицу, смахивая с него последнюю сонливость.       Кролик не спал всё это время, оставленный сторожить товарищей. Ни за что нельзя было засыпать всем вместе. Кто-то обязан был оставаться в сознании до тех пор, пока его не сменит кто-то из товарищей. О том, что спать на морозе смертельно опасно, знал каждый, и чуткие длинные уши Исаака то и дело внимательно поворачивались из стороны в сторону, как локаторы, вслушиваясь в дыхание товарищей. Ведь не дай Многоликий кто-то из них начнёт замерзать – в таком случае дежурный будет обязан разбудить товарища и вынудить его двигаться, разогнать по телу застоялую кровь, вернуть жизнь в онемевшие мышцы. Но пока всё выглядело спокойным.       – Ладно, давай лучше я подежурю, – вызвался Мурр. – Всё равно сна ни в одном глазу.       – Успеешь ещё надежуриться, старик, – кролик хитро прищурил глаза, прекрасно понимая как это прозвище возмутит собеседника. – Меня потом должен будет сменит Питер.       – С чего это я старик? – насупился в ответ кот, но на то, чтобы полноценно злиться, совершенно не было сил.       – Ворчливый вечно ходишь, костями гремишь, ну точно мой дед, – но прежде, чем инженер успел выудить из уставшего мозга ответ на шутливую колкость, парень его опередил. – Да ладно, я ж шучу, успеешь ещё на следующем привале подежурить. Что, неужели совсем спать не хочешь после своих приключений сегодняшних?       – Не особо, – Джеффри пришлось слегка перевернуться на другой бок, хотя в темноте держать зрительный контакт практически не получалось – в темноте он видел лишь очертание ушей кролика с V-образной насечкой на одном из них. – Не привык спать в такой компании.       – Ну, тебе придётся привыкнуть, потому что в ближайшие дни нам только это и светит. Да и чего плохого? Вон, тепло, насколько это вообще возможно, ветер не задуёт, хорошо ведь. А ты и вовсе радоваться должен – это не тебе Кай во всю на ухо храпит, даже генераторы рычат не так громко. А, ну да, ты же жил один всё это время… Жуть на самом деле, я бы так, наверное, с ума сошёл.       На это мужчина лишь махнул рукой. Проживший невесть сколько в большой группе никогда не поймёт, как приятно после сложного дня немного побыть наедине с собой и своими мыслями. Где ни единая душа не отвлечёт внезапным кашлем, толчком, дыханием. Как же громко они все дышат! С тоской Джеффри вспоминал свою мастерскую, где компанию ему составлял лишь тихий перезвон «ветерка» над проходом, больше походящий на музыку, когда его колышет не кто-то вошедший, а лёгкое дуновение ветра.       – Что, всё никак не помиритесь? – всё не унимался Исаак, воспользовавшись возможностью скоротать время своего дежурства. Мурр почувствовал, как тот приподнялся и подпёр голову рукой, заглядывая через плечо механика на спящего Питера.       – Никак. Уж и не знаю, что делать…       – Странный он в последнее время, впервые вижу, чтобы Питер так сильно обижался. Что вы такого наговорили друг другу?       – Вроде бы, ничего такого… – коту пришлось мысленно вновь погрузиться в тот день, прокрутить его в голове уже в сотый, если не тысячный раз, но ответа он так и не нашёл. – Обычная перепалка из-за того, что я не захотел брать его с собой. Мы вспылили, но… там долгая история.       Мурр поспешил сменить тему. Понял, что если продолжит, обида вновь полезет из него во все стороны, а ударяться перед Исааком в абсолютно глупые детские перекидывания ответственности в духе «Он первый начал» абсолютно не хотелось. Какая сейчас вообще разница, кто первый начал? Но от того, кто начал, зависит то, кому нужно извиняться, сделать первый шаг к примирению… При том, что сам Питер этого абсолютно не хочет. И вообще… Всё, хватит. Чем больше инженер об этом думает, тем хуже становится.       В попытке переключить всё своё внимание на что-то ещё, мужчина опять потянулся руками к сварочным очкам на голове. Почему-то именно их шероховатая поверхность, слегка ржавая, позволяла удержать разум в ясности. Кончики когтей нащупали крохотную царапину, которую отец на них оставил. Тогда он поднимал упавшую на пол отвёртку и с такой силой стукнулся головой о стол, что инструменты на нём аж подпрыгнули на месте, как в любимых мультиках Джеффри. А отец с сыном лишь заливались смехом, даже не замечая перепуганную грохотом Марту, стоящую в дверях. И пусть треснувшее стекло в очках после такого пришлось заменить, но воспоминание об этой крохотной царапине заставило Мурра лишь улыбнуться куда-то в темноту.       – Забавный ты, – внезапный голос Исаака заставил встрепенуться. – Ты вечно свои окуляры теребишь или только после того, как грозишься голову разбить?       – Привычка, – инженер был готов остановиться на этом, но разум добавил ещё одну фразу без ведома своего хозяина. – Подарок от отца. Не хочу, чтобы самая дорогая мне вещь пострадала.       Сейчас он плохо понимал, зачем вообще сказал это. До сей поры чести узнать о Ричарде хотя бы мельком досталось только Питеру. И что он с этим знанием сделал? Использовал как рычаг давления в их глупой ссоре. Что уж говорить о кролике, у которого и вовсе ветер в голове? Пожираемый раздражением на себя самого, Джеффри до боли прикусил губу, чтобы его истосковавшийся по общению с учеником мозг не начал и дальше выдавать все самые сокровенные тайны просто для хотя бы иллюзии принятия.       Но Исаак, на удивление, выглядел заинтересованным. Его всегда нахальное лицо с хитро прищуренными глазами и обнажёнными в улыбке зубами выглядело поразительно взрослым и серьёзным. А шёпот двух собеседников был настолько тих, заглушён порывами ветра снаружи, что имел шанса и не долететь до посторонних ушей.       – По правде говоря, – как-то даже слегка смущённо начал кролик. – Ты мне казался тем ещё чудаком. Ну, в плохом смысле, без обид. Дёрганный какой-то, нелюдимый. Да и слухи так или иначе сыграли своё. Но я жалею, что за всё время, что ты с нами живёшь, мне не пришло в голову познакомиться с тобой получше. Особенно учитывая, как много Питер о тебе рассказывал.       – Он рассказывал? – недавняя зажатость перед собеседником мгновенно испарилась за интересом.       – Ещё бы! Только о тебе и болтает, о том, сколько всего ты знаешь и какой ты интересный. Я по началу даже не поверил ему если честно, ты всегда казался таким… жутким? Смотришь на всех косо, огрызаешься, словно вот-вот в глотку кому-то вцепишься. С момента, как вы поссорились, и вовсе ходишь мрачнее тучи, вон что выкинул на телескопе.       Джеффри даже не сразу понял, как разговор о его привычке проверять сварочные очки на голове перетёк в список его скверных черт и сомнительной репутации. Но слова о Питере больно засели где-то в груди, оставили сомнительный горько-сладкий привкус. Ну как так легко Мурр взял и предал тот хрупкий интерес, который к нему искренне кто-то проявил практически с самого начала жизни среди Разорителей?       Внимание на себя вновь перетянул Исаак. Вдруг юноша слегка расстегнул воротник собственной куртки и полез рукой куда-то под слои одежды, а вскоре из-под них показалось что-то, висящее на тонкой верёвке, выполняющую роль цепочки.       – У меня от моих предков тоже остался подарок на намять, – вообще без утайки поведал кролик. Словно у него в принципе не было ни единого секрета от этого мира, отчего столь ценными вещами он делился также спокойно, как и сведениями о погоде за окном.       На шее парня висел крошечный кулон. Едва различая его очертания в темноте, Джеффри смог разглядеть в нём три переплетённых вместе кольца, выстроенные в треугольник. Главный образ стаинства, символизирующий три головы Многоликого. Мурру пришлось даже слегка напрячь память, чтобы вспомнить, что вообще это означает – религия за тридцать лет вечной мглы для большинства ксандов стала иметь настолько малое значение, что последний раз, когда механик как-либо с ней сталкивался, была месяца два назад, когда он по пути к лагерю Разорителей наткнулся на жуткую квартиру фанатиков.       – Не знал, что в наше время остались ещё верующие, – честно признался кот. – Казалось, это давно пережиток прошлого.       – А я и не верующий, – амулет вновь нырнул обратно под куртку, спрятанный за её молнией. – А вот родители мои были даже очень. Даже слишком…       – В каком смысле? – Джеффри спросил это практически автоматически, мгновенно заставив себя прикусить язык. Но Исаак словно ждал этого вопроса, ни капли не смутившись того, куда он впускает собеседника.       – Они были сектантами. Я с детства рос в подобной атмосфере, но… как-то не смог ею пропитаться. Не понимал, почему, если Многоликий существует, он позволяет нам всем погибать здесь. Но приходилось терпеть, родители мои были может и… со своими тараканами в голове, но ко мне они всегда относились очень по-доброму. Куда мягче, чем другие относились в общине к своим отпрыскам.       Парень замолчал, а механик не осмеливался и рта раскрыть. Вновь вспомнил паломников, приходящих читать свои проповеди по квартирам выживших, вспомнил, как его отец, обычно такой добрый и мягкий, прогонял таковых чуть ли не палками. Понимал, должно быть, насколько привлекательно их речи выглядели для утратившей всякий смысл жизни Марты, не желал впускать супругу в эту червоточину, из которой она так больше никогда бы не вылезла. А та долго смотрела сектантам вслед через мутное стекло окна на их кухне и не говорила ни слова. Но какая разница: забытье в религии или забытье в собственном горе, но рядом с любимым мужем?       – И дай угадаю, – с привычной хитрой улыбкой продолжил Исаак. – Ты, наверное, прямо сгораешь от любопытства, желая узнать, как я попал к Разорителям?       – Заметь, не я это сказал, – уголки губ Джеффри невольно дрогнули в лёгкой попытке улыбнуться в ответ. Хабалистый парень источал такую харизму, что противиться ей было крайне сложно. Почему-то неосознанно мужчина сравнил его с таким же энергичным Эдвардом в их с Мурром юношеские годы. Такие же хитрые глаза и слегка надменная манера говорить. Только вот, в отличие от Исаака, бывший друг никогда о себе не рассказывал.       – Только никакой героической истории в этом нет. Я сбежал, как последний трус, когда дела стали совсем дурно пахнуть, – выражение лица его стало спокойнее. Не грустным, не потерянным, просто расслабленным. – Я тогда был совсем мелким. У общины закончились все их ресурсы, запасённые ими в ожидании «чудесного спасения» и наш лидер хотел, чтобы мы «вознеслись». Ну, наши души – чтобы все разом наложили на себя руки и наши души, как великих мучеников, вернулись домой. А я испугался. Сбежал, сверкая пятками, даже не обернулся. И потом меня нашли Разорители и приютили.       Жуткая картина, встреченная им на пути к лагерю Разорителей, вспыхнула так чётко, словно Джеффри смотрел на фотографию. Уложенные на полу тела со вскрытыми глотками, потрескавшаяся краска на иконах, три пары глаз Многоликого и его голов, словно следящие за незваным гостем из любого конца комнаты. И также живо он мог представить среди этого ужаса Исаака – совсем крошечного крольчонка, с замиранием сердца наблюдающего за тем, как родители подносят лезвия к тоненьким шейкам собственных детей, как его мать или отец поступают их примеру. И как мальчик вырывается и несётся по глубоким сугробам, задыхаясь в собственном плаче.       – Ну и жуть, а? Так я свой шрам на ухе и получил, – попытался вернуть весёлый тон речи юноша, но слышалась в его голосе нотка тревоги, скребущая откуда-то изнутри. – Тоже считаешь, что я поступил трусливо?       – Нет разумеется, ты не мог никого спасти, будучи ребёнком. Ты ни в чём не виноват и правильно сделал, что спасся хотя бы сам.       Щелчок. «Ты не мог никого спасти, будучи ребёнком. Ты ни в чём не виноват». Два предложения, в которых Джеффри сам нуждался всю жизнь, но которые ему никто так и не сказал. Он это будто произнёс сейчас не Исааку, а шестнадцатилетнему себе, сокрушающегося над телом отца. И тридцатилетнему себе в том числе, всю жизнь прожившему с мыслью, что он мог вмешаться и уберечь Ричарда. Не пускать его на разборки с Каем и его товарищами одному, не позволить ему запереть их с Мартой в мастерской. Но что он мог сделать? Неужели отец стал бы вообще его слушать? И разве послушали бы родители-сектанты маленького Исаака, не желающего умирать?       – Возможно, – нерешительно кивнул собеседник. – Мне тогда было всего лет девять, вряд ли я бы мог так просто попросить их перестать маяться всей этой чушью. Но в то же время понимать, что я просто взял и убежал, неприятно. И вот теперь храню эту безделушку у себя… И иногда тоже дёргаю её, прямо как ты со своими очками. Так что пусть ты ворчишь порой похуже Циары, в чём-то мы всё же похожи, да?       – Да, пожалуй, – эти слова Джеффри произнёс больше неосознанно, потому что на языке крутились совершенно иные слова. – Но почему ты мне это всё рассказываешь? Мы даже особо близко не общались, а ты уже посвящаешь меня в такие подробности…       – А чего мне переживать? Прошлое есть прошлое, и на моё настоящее оно теперь никак не влияет. Родители держались за свои старые устои до последнего, и вот к чему их это в итоге привело. Так что я стараюсь сильно за прошлое не цепляться. Оно было, и я очень скучаю и за предками, и за своими друзьями из общины, но это не значит, что былое будет как-то на меня влиять. А скрывать мне и вовсе нечего. Да и всегда приятно, что кто-то тебя слушает, разве нет? – Исаак сделал небольшую паузу. Даже в темноте Мурр мог видеть, как тот, даже несмотря на диалог, продолжает чутко поворачивать уши, прислушиваясь к размеренному дыханию товарищей. Механик тоже прислушался – все дышали спокойно и глубоко. И тут парень продолжил. – Более того, ты ведь теперь тоже один из нас. Так может наша экспедиция – лучший способ узнать друг друга получше?       – Наверное…       Инженер не особо горел желанием также погружаться в собственную трагическую историю. Кролик тоже не напирал – лишь принялся вновь устраиваться на своём месте поудобнее, вновь случайно пихнув Джеффри, уже куда-то под рёбра в момент, когда тот попытался заговорить.       – Знаешь, когда я искал ваш лагерь, я наткнулся на… то, что ты описывал. Массовое самоубийство, религиозная подоплёка. Может…       – Не, вряд ли это наш дом, – легко отмахнулся Исаак, даже не дав закончить мысль. – Мы жили очень далеко отсюда, как я помню, Разорители меня несколько часов везли оттуда до лагеря, пешком бы ты не дошёл. Хотя всё может быть – я бы детским воспоминаниям сильно не доверял. Таких сект было достаточно, если верить рассказам Кая они часто на подобное натыкались.       В таком случае это звучало ещё страшнее. И чем больше Джеффри думал о том, сколько жизней так легко загубили, тем больше ему хотелось забыть об увиденном в той квартире. Были ли в ней тела родителей Исаака? Такой большой поток честности будто обязывал мужчину ответить хотя бы толикой того же откровения. В чём-то он был прав – когда тебя слушают, это в самом деле приятно. Раньше таковым был только один Питер.       – Хотелось бы мне тоже так уметь, – робко начал Мурр, неловко дёргая торчащие ниточки из бинтов на собственных раненных пальцах. Он старался сменить тему, хотя обе из них оставались в разной степени неприятными. – Не обращаться к прошлому. Я же, пожалуй, обращаюсь к нему даже слишком часто…       Кот буквально всей своей шкурой мог почувствовать заинтересованность Исаака, ощутить, как взгляд парня ползёт вверх, на очки на голове.       – Их мне отец отдал буквально в день собственной смерти, – каждое слово приходилось вынимать из себя как щипцами. Стоит ли поведать о том, кто именно стал причиной трагедии? Механик с замиранием сердца наблюдал, как вздымается и опадает широкая спина Кая под его размеренным дыханием. Спит ли он или только притворяется, внимательно слушая? Даже если это не так, казалось, что стоит опустить некоторые подробности. – Мне было лет шестнадцать, когда его не стало после… нападения на наш дом. Прошло уже почти двадцать лет, а я до сих пор не могу смириться с тем, что его нет.       – Он был славный?       – Он был самый лучший, – в сердце Мурра словно вмиг вдохнули жизнь, и мужчина с особым вдохновением продолжил монолог, едва следя за тем чтобы шёпот не перешёл на восклик. – Вот у кого всегда находились решения и ответы на те вопросы, на которые я не могу найти до сих пор. Даже вот ссора с Питером – он бы точно придумал, как с ним помириться, или того лучше, как не ссориться с ним вовсе. Но я не он. И у меня просто не получается подобрать нужных слов…       – А какая разница, как бы поступил он? – Исаак непонимающе склонил ушастую голову вбок. – Сейчас ведь важно, как будет поступать ты а не кто-либо ещё.       – Ну должен же быть у меня хоть какой-то ориентир…       – Ориентиры же есть не всегда, но при этом неожиданности происходят абсолютно каждый день. Не будешь же ты сидеть, сложа руки, просто потому что не знаешь, что делать. Ты ж вон, инженер, я думал, что придумывать новые подходы у тебя в крови.       – Механика и личные взаимоотношения – разные вещи, – отмахнулся Джеффри. – Если ты в чём-то ошибёшься – всегда можно переделать, а с друзьями и близкими так не получится, кредит доверия не бесконечный.       – Детали для механизмов тоже не бесконечные, – внезапно проницательно парировал аргумент собеседник. – Если бы таких линз, как мы сегодня достали, было много, то никто бы из-за неё так не рисковал.       Диалог ввёл механика в самый настоящий ступор. За всю жизнь у него не было даже мысли сравнивать эти две вещи. Ведь инженерия была его средой с детства, чего не скажешь про построение личностных отношений. И он даже не замечал, насколько схожими принципами пользуются оба направления. Каждое из них может как позволить оступиться, так и не прощать ошибок. Но в чём-то Джеффри был виртуозно хорош, а в чём-то даже базовые решения давались ему с трудом.       – Мне кажется, – продолжил Исаак, – что обращаться к прошлому не плохо, но не нужно погружаться в него с головой, не обращая внимание на возможности вокруг. И я уверен, с Питером вы тоже помиритесь совсем скоро. И ты придумаешь решение сам, без чьей-либо помощи. Не знаю, чего он настолько сильно взъелся, но он добродушный парень, не верю, что он умеет очень долго обижаться.       – Очень хочу на это надеяться…       Но именно эти слова особенно засели в голову, ввинтились шурупами в череп, грозясь не дать Джеффри заснуть уже не из-за близости с другими Разорителями, а из-за беспорядочности мыслей и стольких откровений, разом накрывших его за этот диалог. Такие простые и очевидные, но до которых он сам не был способен додуматься за все годы жизни. Неужели он в самом деле настолько узко смотрит на мир? Но ныне эти мысли не принесли раздражения или досады. Было в них даже что-то приятное и воодушевляющее.       – Знаешь, – помедлив, обратился Мурр к товарищу. – Ты какой-то даже слишком сообразительный для такого неугомонного шутника, каким ты себя выставляешь.       – Одно другому не мешает, – с тихим смешком Исаак похлопал мужчину по плечу. – Постарайся выспаться, завтра тебе ещё вести нас дальше гневливый знает куда, так что не хочется, чтобы ты проспал поворот.       – Да, пожалуй правда пора… – ещё несколько секунд молчания, пока Джеффри не встрепенулся, вспомнив, что забыл что-то важное. – И спасибо тебе. Славный ты парень, даже жаль, что в лагере мы не так много общались.       – Значит самое время наверстать упущенное, старик.       – Да пошёл ты, – шутливо отмахнулся механик от игривой дерзости, по правде даже начав к ней привыкать. Всё же тот в самом деле был прав – пора наверстать упущенное.       И вопреки собственным прогнозам Джеффри даже смог достаточно быстро заснуть. Неуверенно прислонился щекой к лохматой макушке успокоившегося Питера, а стоило тяжёлым векам закрыться, как разум отключился практически сразу.

***

      Мурр проснулся, когда голова его больно ударилась о землю, соскользнув со своей опоры. Но сонливость так и не позволяла себе отпустить его, держала в своих крепких, практически удушающих объятьях, опустила ладони ему на глаза, не позволяя раскрыть веки. Он лишь ощутил медленное движение под боком и как кто-то перелезает прямо через него. Видимо, Питер заступил на дежурство.       Можно было бы продолжить спать дальше, но образовавшаяся между ним и Циарой полость мгновенно заполнилась холодным воздухом, вынудившая неосознанно приткнуться к пушистой меховой шубе женщины. Но это было совершенно не то, а страшно отвлекающий мороз не позволял отключиться вновь. О, Многоликий, этот привал хоть когда-нибудь закончится? Судя по вою ветра метель всё ещё царствует снаружи, а кот словно не проспал и пары часов. Он едва уже не стонал от досады, и хотел было впиться в собственные уши и до боли прижать их к голове, лишь бы вновь оказаться в тишине, но мгновенно остановился, стоило ему услышать голоса за спиной.       Питер и Исаак обсуждали что-то настолько тихо, что чтобы разобрать их слова сквозь громоподобный храп Кая приходится максимально напрячь уши. Не то, чтобы Джеффри хотел подслушивать – не его это дело, но мельком услышав собственное имя он мгновенно навострил уши. Крепко закрыл глаза, имитируя сон, но сам внимал, с трудом выуживая обрывки фраз, чтобы сложить их в предложения.       –…чего мне с ним разговаривать? – обиженный голос своего ученика кот узнал сразу. Он, даже не видя юношей, мог представить, как тот недовольно скрещивает руки на груди.       – Ну так а почему нет? Раз уж ты с нами пошёл, то не хочется, чтобы кто-то с кем-то был в ссоре.       – Да ты сам-то с Циарой вечно грызёшься.       – Я? Да глупости, это просто невинные шалости, она знает, что я не со зла её подкалываю. Да брось, вон как Джефф переживает из-за того, что вы поссорились.       – Так что ж он не подойдёт и не заговорит сам, раз так сильно переживает? – от того, с каким презрением Питер выплюнул этот вопрос, шерсть на загривке аж встала дыбом от обиды.       – Ну ты ж знаешь, какой он… – кролик так отчаянно подбирал слова, что Джеффри понял, что на ум ему приходят исключительно неприятные синонимы. – Необщительный. Посмотрел бы на тебя, живи ты один столько лет, наверняка и забыл бы, как разговаривать.       – Это не оправдание…       – Что вообще между вами произошло? Я так ничего и не понял, если честно. Неужели это из-за того, что он не захотел, чтобы ты с нами ехал?       – Да нет же! Ну… точнее не только поэтому… – инженер замер, даже забыв как дышать, когда по шорохам за спиной понял, что Питер обернулся на него. А изображать спящего и дальше, пока сердце колотится так сильно, становилось всё сложнее, отчего он буквально молился о том, чтобы мальчишка поскорее отвернулся. К счастью, скоро он перестал ощущать его взгляд на собственной шкуре. – Мне просто… обидно. Мы так много разговаривали о мире снаружи, так много времени вместе проводили… Почти с самого начала, как он к нам присоединился. И я думал, что мы и дальше будем переживать все приключения вместе… Мне казалось, что это будет наше путешествие, но он даже не захотел меня видеть рядом… Может он, как Циара, думает, что я обуза…       Невыносимая жалость едва не вынудила Джеффри подскочить на месте. От печальной интонации мальчика просто слёзы наворачивались на глаза, и мужчина едва удержался оттого, чтобы поскорее подняться и крепко обнять его, доказать, что это не правда и никогда не могло ею быть. Как он вообще так смог подумать? Но Мурр не шелохнулся. Побоялся, что собственным присутствием нарушит столь ценные откровения.       – Но это не так! – озвучил Исаак его мысли. – Он просто о тебе заботится, сам видишь, насколько здесь несладко, а путь только начался. Представляешь, что будет дальше?       – Всё равно! Ты ведь тоже пошёл.       – Ну я и несколько старше тебя как ни крути.       Питер замолчал. Возможно, даже понимал, что его товарищ во многом прав, ведь очередной порыв ветра заставил мальчишку поёжиться, но собственная гордость так и не позволила ему признать собственную неправоту.       – Я надеялся, – вдруг продолжил опоссум. – что смогу здесь показать себя… Сделать что-то важное, доказать, что я не бесполезный…       – Но ты ведь и вправду не бесполезный…       – Циара так не думает, Кай, я уверен, тоже. И теперь мне кажется, будто и Джеффри считает, что я и не способен ни на что, кроме каких-то фонариков да очистки фильтров, иначе он бы хотя бы подумал о том, чтобы взять меня…       – Ты ведь понимаешь, что тебе не обязательно что-то кому-то доказывать?       Мужчина попытался перевернуться на другой бок. Сделать это так невозмутимо, словно он и не просыпался вовсе, но теперь иметь возможность хотя бы сквозь крошечную щёлочку приоткрытых век взглянуть на двоих собеседников, разглядеть их силуэты в темноте. Стоило ему зашевелиться, как оба юноши мгновенно притихли и синхронно обернулись. Инженер же старался дышать настолько медленно и спокойно, пародируя посапывания Циары рядом, лишь бы те двое продолжили разговор. Так глупо и откровенно жалко он не чувствовал себя давно. Но вот так откровенно и бесстыдно подслушивая чужой разговор кот тщетно пытался убедить себя, что это во благо. Что он не урод, сующий нос туда, куда его не звали, а что он просто ищет, за что ухватиться, чтобы найти путь к примирению с юношей.       К счастью Джеффри, мальчишки быстро отвернулись, поверив в его аферу. Едва приоткрыв один глаз, он мог видеть, как Питер сгорбился радом с Исааком, прижавшись щекой к его плечу, будто грозясь вновь заснуть.       – Не знаю… – наконец ответил опоссум на поставленный ранее вопрос. – Но я всё ещё очень обижен на него…       – Что ж он должен такого сделать, чтобы ты наконец сжалился над стариком? – Исаак шутливо накинул руки товарищу на плечи, предварительно растрепав шерсть у него на голове. А механику только и оставалось, что с нескрываемой завистью и одновременно восторгом смотреть, насколько легко и очевидно ему даётся тактильный контакт.       – Ой да ну прекращай! – подросток рассмеялся в ответ даже слишком громко и виновато притихнул только в момент, когда Кай рядом с ними на мгновение перестал храпеть. Несколько напряжённых секунд юноши провели в кромешной тишине, и только тогда громогласный рокот из груди лидера вновь заполнил собой обсерваторию. Ребята на это лишь тихо рассмеялись, прижавшись боками друг к другу. – А так… Я даже не знаю…Я просто хочу, чтобы он не думал, что я обуза.       – Ну а если он никогда так и не думал?       – Не знаю… – после долгого молчания честно признался Питер. – Правда не знаю. Мы просто очень много гадостей друг другу наговорили. И он мне и… я ему тоже.       – Что же вы такого сказали?       – Он предложил, чтобы Кай мне нашёл нового наставника! – опоссум был словно готов взорваться тут же от возмущения, вздыбив светлую шёрстку. Которую, однако, пригладил практически сразу и сам виновато опустил голову. – Хотя я тоже наговорил много чего. Я… наверное, я зря задел вещи, которые ему были очень дороги…       – И ты в это поверил? – столкнувшись с непонимающим взглядом Питера, Исаак уточнил. – В то, чтобы тебе нашли нового наставника. Ты в самом деле думаешь, что Джеффри, с которым вы были рядом всё это время, с которым разговаривали по душам, в самом деле хочет от тебя избавиться? Или он ляпнул самое обидное, что смог придумать, в ответ на то, что ты задел его больное место?       Подросток замолчал. Замолчал так надолго, что инженеру стало тревожно от невозможности даже просто рассмотреть выражение его лица. Но осунувшаяся спина говорила о замешательстве опоссума: он перебирал эту мысль в голове так тщательно, что Джеффри мог практически услышать, как в его голове тикают шестерёнки.       – Не знаю, – наконец подал он голос. – Я… об этом не подумал, если честно… И что же мне нужно сделать?       – В первую очередь – сторожить нас, потому что лично я – на боковую, – кролик высоко вскинул руки и потянулся, разинув пасть в неприлично громком зевке. – Слушай, я не знаю, как вас мирить, я в этом совершенно не разбираюсь. Я лишь скажу, что вы два куска идиота, без обид. Видно же, как вам обоим плохо. Вот лучше бери пример с меня – я вот ни на кого не злюсь и живу с чистой душой и наслаждаюсь жизнью, – на этих словах Исаак бухнулся обратно на своё место, закинув руки за голову… И едва снова не ткнув Джеффри локтем теперь уже прямо в лоб.       – У меня так не получится… – Питер лишь печально улыбнулся, глядя сверху вниз на товарища. – Хотелось бы мне быть, как ты.       – Всё впереди, мелкий.       Достаточно быстро спокойное дыхание кролика превратилось в посапывание. А Джеффри даже не пытался притворяться спящим дальше, во все глаза глядя в спину Питера, который так и не шелохнулся. Они оба замерли задумчивыми статуями, в то время, как главный виновник их душевных дилемм, по видимости, даже не осознавал, какие семена сомнений посеял в товарищах.       Глядя в силуэт своего подмастерье, Мурр всё больше хотел подняться прямо сейчас. Сказать, насколько сильно он ему на самом деле дорог, показать, как сильно он боялся брать его с собой, ведь потерять ещё одного близкого оказалось бы просто невыносимым. Но страх парализовал все его мышцы, ведь мужчина понимал, что не подберёт нужных слов. Все эти трепетные мысли так и не смогут собраться в слова, стоит им столкнуться с холодностью некогда всегда сияющих вдохновением и счастьем глаз, и он наверняка ляпнет что-то, что сделает только хуже.       Но что же тогда делать? Подсознательно он попытался вновь найти ответы в собственном прошлом, в отцовских наставлениях, но вовремя отдёрнул себя от этого. У него так не получится. И Исаак прав, что искать решение надо прямо здесь и сейчас. Не как Ричард, а как Джеффри.       Однако Мурр ощутил даже что-то, похожее на облегчение, стоило ему услышать, что Питер сожалеет о сказанных им словах. И механик тоже жалеет. О, Многоликий, как же сильно жалеет! Жалеет, что в собственной обиде посмел задеть самую болезненную струну души подростка – его непонимание собственного места в жизни. А ведь эта боль так сильно знакома ему самому…       Глядя в сгорбленную спину опоссума, Джеффри узнавал в нём юного себя, которого в очередной раз оттолкнули. Когда Марта, чей любви он так жаждал, в очередной раз попрекнула его в ошибке, которая была попросту вне его власти. И Мурр младший также сидел на краю своей постели, глядя на собственные дрожащие руки, сжатые в кулаки. Он вопрошал, почему же у него не получается сделать так, чтобы им все гордились. Как же он сейчас посмел Питера заставить чувствовать себя также? Видение на телескопе оказалось как никогда правдивым, и от этого становилось тошно. Ведь он на какое-то время в самом деле стал для своего подмастерья тем, кем была для него самого приёмная мать.       Но разница была колоссальной. Ведь Марта никогда даже не пыталась признать свою вину, не пыталась приложить сил, чтобы примириться с приёмным сыном. А Джеффри же готов сделать всё, что в его силах, чтобы показать, насколько на самом деле Питер ему важен.       Может, с завтрашнего дня что-то наконец начнёт меняться. Хотя бы начиная с крошечных шагов, но он покажет, что готов двигаться вперёд и противиться собственным привычным паттернам жизни. Ради него.