Тридцать секунд тишины.

Алиса умирала. Снова. Это была не метафора. Её способность, которую она втайне называла «Сброс», активировалась только в момент биологической смерти. Сердце останавливалось, мозг прекращал деятельность. Констатация. А потом — щелчок. И она оказывалась за несколько мгновений до фатального события, сохраняя память о собственной гибели. На этот раз всё было банально и глупо: пьяный водитель, выскочивший на красный свет. Она помнила весёлый синий цвет его минивэна, звук рвущейся плоти и короткую, обжигающую боль. А теперь стояла на том же переходе, держась за ремешок сумки, и смотрела, как на зелёный для пешеходов загорается жёлтый. Через три секунды появится тот самый синий минивэн. Она не побежала. Не закричала. Она просто сделала шаг назад на тротуар, как будто вспомнив, что забыла кошелёк. Минивэн пронесся в сантиметрах от неё, поднимая вихрь пыли и опавших листьев. Водитель, ругаясь, продолжил путь. Люди вокруг даже не заметили ничего странного. Алиса выдохнула. Ещё один день. Ещё одна смерть в коллекцию. Первые разы были ужасны. Паника, слёзы, трясущиеся руки. Она проверяла пульс, смотрелась в зеркало, пытаясь найти шрамы, которых не было. Потом пришло отвращение. Отвращение к себе, к этому циничному механизму, встроенному в её душу. Она чувствовала себя не живым человеком, а сохранённой игрой. «Quick Load». Быстрая загрузка. А потом наступила пустота. Та самая, что была с ней сейчас. Она пришла домой в свою тихую, пустую квартиру. Включила свет. На кухне, пока закипал чайник, она машинально потрогала своё запястье. Там не было пульса тридцать секунд. Тридцать секунд клинической смерти. Что происходило в те тридцать секунд? Ничего. Абсолютная тишина. Ни света в конце тоннеля, ни голосов предков. Ничего, кроме небытия. Это было страшнее любой боли. Полное, абсолютное прекращение. И каждый раз, возвращаясь, она приносила с собой крупицу этого небытия. Часть её оставалась там, в тишине, а часть — здесь, в её глазах. Она открыла нижний ящик своего письменного стола. Там лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. На обложке не было ничего. Она открыла её. Аккуратный почерк, даты, описания. «Сброс №14: Утопление. Море было холодным. Вода попала в лёгкие, было больно. Вернулась за 10 секунд до падения с причала. Отступила на шаг». «Сброс №27: Огнестрельное ранение (грабёж). Глупая случайность. Боль резкая, жгучая. Вернулась за минуту до входа в подъезд. Вызвала такси». «Сброс №39: Аневризма. Внутреннее. Никаких предвестников. Просто упала в парке. Тишина была особенно... громкой. Вернулась за 2 часа. Записалась на МРТ». Она перелистнула страницу и вывела новую запись. «Сброс №57: ДТП. Удар. Боль кратковременная. Вернулась за 5 секунд. Отступила назад». Она закрыла тетрадь. Это был её дневник мёртвой девушки. Доказательство того, что всё это не сон. Иногда она перечитывала его и понимала, что не помнит деталей некоторых своих «жизней». Они стирались, как плохой сон, оставляя после себя лишь смутное чувство тревоги и холод в груди. Её способность была благом и проклятием. Она избегала смертей, больших и малых. Но цена была непомерной. Она перестала бояться смерти — она боялась тех тридцати секунд после неё. Она жила с постоянным знанием, что за тонкой плёнкой реальности зияет абсолютная пустота. Из-за этого знания она отдалилась от всех. Как можно быть рядом с кем-то, когда ты знаешь, что в конце всех ждёт одно и то же — тишина? Как можно любить, радоваться, строить планы, когда в любой момент может щёлкнуть «Сброс», и окажешься один на один с ничем? Она посмотрела в окно. Город жил, мигал огнями, люди спешили по своим делам, смеялись, ссорились, любили. Они не знали. Они верили в уникальность своей жизни, в её хрупкость и ценность. А она знала, что её жизнь — это черновик, который можно переписать. И с каждым переписыванием оригинал терял краски, становясь бледной копией. Однажды, после «Сброса №41» (отравление угарным газом), она попробовала рассказать всё своему парню, Лео. Самому близкому человеку. Она говорила о тишине, о пустоте, о возвращениях. Он слушал её с растущим ужасом, а потом осторожно предложил сходить к психотерапевту. Он думал, что у неё психоз, навязчивые идеи. Он обнял её и сказал: «Всё хорошо, ты жива. Главное — что ты жива». Она поняла. Никто не мог понять. Живые не могли понять мёртвых. Даже временно мёртвых. Она разорвала с ним отношения. Сказала, что больше не любит. Это была ложь. Правда была страшнее: она любила его слишком сильно, чтобы видеть в его глазах страх и непонимание каждый раз, когда на неё находила тень той тишины. Алиса подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение. Глаза, видевшие смерть пятьдесят семь раз. Лицо, которое должно было быть мёртвым. Она была призраком, ходящим по краю реальности. Её тело было живо, но часть души, самая важная её часть, осталась там, в тридцатисекундной пустоте. Она вздохнула и погасила свет в прихожей. Завтра будет новый день. Возможно, в нём будет новый «Сброс». А может, и нет. Она больше не боялась смерти. Она боялась, что однажды, после очередного возвращения, она посмотрит в зеркало и не увидит там ничего. Никого. Что эхо той тишины окончательно поглотит её, и, хотя её сердце будет биться, внутри будет лишь безмолвие клинической смерти, длящееся вечность. Она была жива. Но с каждой временной смертью она забывала, что это значит.