Часть 3. 22-23 декабря 1998 года

Шум в раздевалке стоял как в пчельнике. Кто-то хлопал дверцами шкафчиков, кто-то ругался из-за потерянного полотенца, в углу работал душ: по всему было ясно, что смена закончилась, и парни уже мыслями были на выходных. Леон вошёл, перекинул полотенце через плечо, на ходу стянул куртку и бросил в свой ящик. Пахло потом, дешёвым дезодорантом и ещё странной смесью усталости и предвкушения. Всё-таки канун Рождества. — Эй, Рик, — крикнул кто-то из душевых. — Ты к кому на праздник? Или опять в дежурке? — Зависит от того, как сегодня настрелял, — ответил парнишка, снимая рубашку. — Ха! — хохотнул Эллиот, застёгивая ремень. — Смотри, не облажайся! Смех прокатился по раздевалке. Кто-то включил в плеере Blink-182, и даже сквозь шум душа звучала вся дурашливость. Леон, пока развязывал шнурки, краем уха ловил разговоры вокруг. Про индейку, про тёщу, про подарки детям. Про снег, который «наконец-то не эта каша». Он снял рубашку, бросил в ячейку и потянулся к ремню. — Слышь, Форд, — донёсся голос с другой стороны, — угадай, кого я вчера домой подкинул! — Опять медсестричка твоя, Оуен? — отозвался Дэвид Форд, высокий, с вечно усталым лицом и тем чувством юмора, что появляется только после десяти лет службы. — Ну а кого ж ещё, — хмыкнул рыжеволосый парень, вытирая волосы полотенцем. — Уууу, ты бы видел, что она вытворяла в машине! Раздался свист, потом чей-то смех. — Внатуре, чувак? Она же замужем! — А мужик её, — Оуэн махнул рукой и ухмыльнулся своей фирменной, наглой улыбкой. — В отъезде, где-то на севере. Так что у нас, братцы, праздник пройдёт в койке! — Ага, — фыркнул Форд. — Пока мужик не вернётся раньше времени и не сделает тебе второй пупок! Раздался общий гогот. Оуен не обиделся наоборот, расплылся в самодовольной ухмылке: — Да ладно тебе, Дэйв, его проблемы, что он дамочку свою не устраивает! Леон молча покачал головой, стягивая ремень и кидая его в шкафчик. Форд заметив это, тут же по-доброму ухмыльнулся: — Ну вот, Кеннеди явно не одобряет. Оуэн усмехнулся быстро, хищно, даже не пытаясь скрыть, что Леон его раздражает. Слишком тихий, весь собранный. Слишком… правильный. С такими делают постеры для набора новобранцев, и это, пожалуй, бесило сильнее всего. — Ну да, — протянул он, бросив взгляд на Леона, — наш новенький прямо пример для подражания. Сразу видно, парень без изъянов. Рыжеволосый говорил вроде спокойно, но в голосе сквозила зависть, замаскированная под насмешку. Красный шрам, тянувшийся от скулы к подбородку, подёрнулся, когда он улыбнулся неестественно, будто улыбка ему мешала. Несколько пар глаз повернулись в их сторону. В раздевалке на секунду стих смех. Леон спокойно расстегивал штаны, будто не заметил укола. Оуэн не остановился, ухмылка на лице стала шире, с показным пренебрежением: — Что, Кеннеди, не стоит на взрослых девок, и ты поэтому сговорчивых малолеток трахаешь? Раздевалка моментально стихла. Шум воды из душевых стал казаться вдвое громче. Кто-то замер с полотенцем в руках, кто-то приподнял брови, воздух натянулся, как струна. Леон остановился, едва успев расстегнуть пуговицу на брюках. Он повернулся медленно, не быстро, но так, что у Оуэна будто что-то дрогнуло внутри. — Повтори, — предупреждающе сказал парень. — Я не расслышал. Форд мгновенно шагнул ближе, опережая события, хотя и не ожидал, что новичок в целом на кого-то может кинуться. Вроде тот всегда выглядел спокойным парнем. — Эй, эй, спокойно, — сказал он, глядя то на одного, то на другого. — Оуэн, закрой рот, ясно? Оуэн хмыкнул, стоя голым посреди раздевалки, не отводя взгляда с Кеннеди. — А что? — бросил он громко, будто оправдываясь. — Или теперь у нас нельзя вслух сказать, что он дочурку Дайсон поёбывает? Все ж итак в курсе, чт… Оуэн уже раскрыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но договорить не успел. Леон двинулся так быстро, что никто не успел его остановить. Всего шаг и Леон не просто прижал Оуена, намертво вцепился в его шею одной рукой, сжав пальцы в стальной замок. Вода хлёструла обжигающим облаком пара, сбиваясь в капли, стекающие по парням. Влага мгновенно пропитала брюки Леона, прилипая к коже. — Охренел? — произнес парень низко, почти угрожающим шёпотом. Мощным, резким рывком Леон тряхнул Оуэна. Секунда и затылок Оуэна с сухим, глухим стуком ударился о кафельную стену. Оуэн вздрогнул, но вместо того, чтобы отступить, тут же резко с силой толкнул Леона в грудь. — А ты че, агрессивный такой, а? И Оуен ударил. Влажный, глухой хлопок отозвался вспышкой боли в челюсти, и Леон пошатнулся, едва успев опереться о скользкую раковину напротив. К губе тут же подступил вязкий, металлический вкус крови. Кеннеди даже не обратил на это внимание, только пригнулся, уходя от второго удара, и ответил коротким ударом куда-то в солнечное сплетение. Оуэн осел на колени, судорожно хватая ртом густой влажный пар, который отказывался проходить в сжатую диафрагму. Леон получил полсекунды, но использовал её, вцепившись мокрыми, скользкими пальцами в его мокрое широкое плечо и с силой дёрнул вниз. Оуэн хмыкнул, пытаясь удержаться. Мокрые ступни парнишки заскользили по влажному бетону. Леон сбил его с равновесия. Кафель ударил в спину, вода из душа расплескалась, разбиваясь о его затылок ледяным шквалом. — Эй! Хватит! — Форд бросился к ним, пытаясь разнять, но за секунду это было невозможно. Леон стоял, тяжело дыша. Кровь тонкой струйкой стекала по подбородку, смешиваясь с водой из душа, делая его волосы на висках тёмными и липкими. Он чувствовал, как тупая, ноющая боль под ребрами напоминает о том, что Оуэн всё-таки достал его. Оуэн сидел на полу, задыхаясь, судорожно втягивая воздух, пытаясь восстановить контроль над телом. — Ты конченый, — прохрипел рыжеволосый. Леон сжал челюсть. Пальцы провели по губе кровь на коже, вкус железа во рту. Он выдохнул коротко, почти сквозь зубы, чтобы успокоится. — Ещё раз залаешь, шею сломаю. Понял? Оуэн замер, на миг потеряв всю свою наглость. Его ухмылка дрогнула, глаза сузились, то ли испуг, то ли ярость, непонятно. — Эй! — голос Форда разрезал воздух, как выстрел. — Всё, цирк окончен! Он подошёл ближе, глядя на обоих. — Быстро оделись и к Марвину! Немедленно! Леон молчал. Только раз провёл ладонью по лицу, убирая воду, и отвернулся к шкафчику. Форд толкнул Оуэна плечом: — Шагай. И рот закрой, пока хуже не стало! Оуэн ничего не ответил. Только кинул взгляд на Кеннеди резкий, колючий, полный злости и чего-то похожего на стыд. Леон остановился на секунду у выхода, глотнул воздух и пошёл вперёд, не оборачиваясь, даже не снимая мокрые штаны, едва успев схватить грязную рубашку. Сейчас не до этого… Раздевалка снова наполнилась звуками смехом, разговорами, стуком дверец. Но это уже было другое нервное, напряжённое. Как после грозы.

***

Хоуп толкнула тяжёлую дверь участка, чуть не застряв в собственном шарфе, и сразу вдохнула запах кофе и еловые ветки. Рождество, как ни крути. Даже в полиции. С потолка лениво свисали серебристые дождики, на стойке дежурного мигала гирлянда, явно купленная на последние бюджетные. Один из офицеров как раз приклеивал к желтой доске пластикового Санту скотчем, лицо у Санты было такое, будто он сам бы кого-нибудь арестовал. — Добрый день, — выдохнула она, стягивая с головы шарф и отряхивая снежинки. — Ого, да вы тут прямо празднично… У стойки сидел дежурный тучный, с вечной кружкой кофе и лицом, на котором жили одновременно усталость и добро. — Ага, стараемся, — отозвался он с улыбкой. — Только гирлянда бьёт током, не трогай, а то праздник быстро закончится. Хоуп качнула головой. — Поняла. Обещаю соблюдать технику безопасности. Она облокотилась на стойку, всё ещё улыбаясь. — Мама здесь? — Внизу, — ответил он, лениво щёлкнув мышкой. — Сказала, что подойдет к тебе минут через десять. Попросила подождать тут, ладно? — Конечно, — кивнула Хоуп. — Я подожду. — Молодец, — сказал он, пригубив кофе. — И постарайся не попадаться под горячую руку Марвину. Сегодня все какие-то на взводе. Хоуп хмыкнула, отойдя в сторону, чтобы никому не мешать. В зале царила своя жизнь звон телефонов, шуршание бумаг, запах кофе и стук каблуков. Атмосфера неожиданно домашняя. Даже фонарики на мигали в такт «Let It Snow», играющему из старого радио. Она успела немного расслабиться, поправила выбившуюся прядь волос и как раз в этот момент мимо провели пьяного парня. Молодой, краснолицый, с неуверенным шагом и громким голосом, от которого вибрировал воздух. — Да я нормальный! — кричал он. — Просто настроение у меня праздничное! Офицеры вели его с выражением стоического терпения, один из них даже поддакнул: — Ага, иди уже. Придурок. Парень гоготнул и тут же принялся горланить что-то вроде частушек, спотыкаясь на каждом втором слове. Хоуп не удержалась прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — Ну вот, — вздохнул дежурный, наблюдая, как «артиста» усаживают на лавку у стены. — Рождество. Каждый год одно и то же. Кто-то встречает праздник в кругу семьи, кто-то — в камере… Она уже хотела ответить, но краем глаза заметила, как в дальнем коридоре открылась дверь кабинета Марвина и вышел Леон, держа под мышкой папку и выглядел… не так, как обычно. Рубашка помята, ремень перекошен, воротник сбился, словно надевался на бегу. Волосы растрёпаны, тёмные у корней от воды. Он шёл, уткнувшись взглядом в бумаги, шаги гулко отдавались по плитке. И именно в этот момент он поднял голову прямо на неё. Хоуп инстинктивно выпрямилась, улыбнулась и уже подняла руку, чтобы махнуть, но жест застыл в воздухе. Потому что теперь она заметила то, что врезалось сразу: разбитая губа. Ссадина на скуле, чуть ниже глаза. И взгляд без теплоты. Не тот Леон, к которому она привыкла. Рука медленно опустилась. Хоуп на секунду растерялась, чувствуя, как внутри всё сжалось от тревоги. Кеннеди ведь всегда улыбался, хоть немного, а сейчас просто смотрел. И, стоило ему сделать пару шагов в её сторону, сердце Хоуп вздрогнуло. Что вообще случилось?.. Он шёл неторопливо, хотя на самом деле Леон вообще хотел пройти мимо. Просто сделать вид, что не заметил, спрятаться за чем угодно. Стыдно было до чертиков. После всего, что произошло в душевой, с его лицом показываться кому угодно было неловко. А уж Хоуп тем более. Но пройти мимо, когда она уже посмотрела — глупо. Она ведь всё равно заметит. И губу, и ссадину, и этот его обескураженный вид, будто он не полицейский, а школьник после неудачной драки за спортзалом. Он втянул воздух, будто собираясь с духом, и двинулся к ней. Без энтузиазма, но уже решив, что хуже не будет. Ну, разве что если она спросит «ты что, дрался?» — тогда точно будет. — Привет, — сказал он, когда подошёл ближе. Его голос был хриплый, чуть севший то ли от усталости, то ли от того, что сегодня вообще всё шло наперекосяк. Он глянул на неё коротко, как будто проверял, насколько сильно заметно. Потом взгляд соскользнул куда-то мимо, на стену, на доску с объявлениями, куда угодно, лишь бы не в глаза. Папка в руке предательски помялась, и он мысленно выругался. Хоуп стояла прямо, неуверенно улыбаясь, а у него было странное чувство, будто он снова семнадцатилетний и оправдывается за синяк перед соседской мамой. Она смотрела и он понял, что да, заметила. Конечно заметила. Чёрт, — мысленно выдохнул Леон, — может, хоть подшутит, чтобы стало проще. Но Хоуп молчала. Только глаза были огромные, растерянные, такие, что от них становилось ещё хуже. — Привет… — отозвалась девушка тихо, и слово прозвучало почти как вопрос. Неловкая пауза повисла между ними, как тонкая нить. Хоуп растерянно прикусила губу, не зная, куда деть руки то сжимала шарф, то отпускала. Леон чуть вздохнул, откинул голову назад и тихо хмыкнул, будто сам над собой. — Скользко сегодня, — пробормотал он, с какой-то ленивой усмешкой, — неудачно подскользнулся. — Подскользнулся?… — переспросила она, чуть приподняв брови. Звучало вроде бы спокойно, но внутри у неё всё перевернулось. Он стоял рядом, а у него на губе кровь, подсохшая, но заметная, и ссадина у скулы, будто кто-то приложился с размаху. Конечно. Может, он ещё скажет, что в ледяной сугроб упал? Хоуп попыталась не смотреть слишком явно взгляд соскальзывал то на папку у него в руках, то на значок, то на пуговицу рубашки. Смотреть прямо в глаза было почему-то неловко. Она сглотнула, пытаясь подобрать слова, и выдала первое, что пришло в голову: — Ну… бывает. У нас, кстати, перед кампусом тоже лёд. Прям каток. Я… утром сама чуть не навернулась. Враньё вышло жалкое, и она это почувствовала сразу. Голос дрогнул, как у человека, который не умеет лгать и прекрасно это знает. Леон чуть качнул головой, уголок губ едва заметно дёрнулся. — Правда? — тихо, почти насмешливо. — И сильно пострадала? Хоуп вспыхнула. — Нет! — ответила слишком поспешно, а потом, понимая, как это прозвучало, торопливо добавила: — То есть… не особо. Только… эээ… ботинок порвала. Господи, Хоуп, замолчи уже, — мысленно простонала она. Кеннеди посмотрел на неё чуть дольше, чем стоило потому что он понял, что она пытается выгородить не себя, а его. — Понятно, — сказал он тихо, хрипло. — Ботинок. Опасная штука. Хоуп выдохнула, чувствуя, что с каждым словом вязнет всё сильнее. Хотелось просто сказать я волнуюсь, ты же не идиот — не говори, что это лёд, но вместо этого она беспомощно улыбнулась тонко, криво и неумело. — Ну… главное, что цел, — сказала она наконец, будто ставя точку. — И… не простудился. — Ага, — ответил он, коротко и без выражения. Хоуп постояла ещё секунду, переступая с ноги на ногу, будто пол под ней вдруг стал горячим. Её пальцы то сжимали шарф, то отпускали, жест, привычный, когда нужно хоть что-то делать, чтобы не выдать волнение. Она подняла взгляд прямо на него. И этот момент длился всего пару секунд, но хватило, чтобы внутри всё перевернулось. Разбитая губа, тонкая линия ссадины на скуле. Хоуп выдохнула, дрогнула, и, наконец, не выдержав, тихо, почти шёпотом: — Боже, Леон, — сказала она. — Я же вижу, что это не лёд… Он застыл на долю секунды. Пальцы, державшие папку, сжались чуть сильнее. Но она уже не отступала хотя сама едва держалась, чтобы голос не сорвался. — Я просто… ну… — пробормотала она, запинаясь, чувствуя, как краска поднимается к щекам. — Я вижу разницу между льдом и… ну… человеком. Как будущий судмедэксперт. Слова звучали неуверенно, но в них сквозило то самое беспокойство, которое она не могла спрятать. Леон хмыкнул тихо, с какой-то усталой усмешкой, как будто признал поражение, но не собирался это обсуждать. — Ну конечно, — протянул он, отводя взгляд. — Подловила, эксперт. Улыбка едва тронула губы, но глаза остались серьёзными. И от этого её смятение стало только сильнее. Хоуп вздохнула, чуть опустила голову, чувствуя, как в груди неприятно колет. Хотелось сказать что-то ещё, спросить, что случилось, почему он так, кто посмел, но язык будто прилип. Она почувствовала, как жар поднимается к ушам, а горло предательски сжимается. Боже, зачем она вообще это сказала? Лезешь, Хоуп. Как всегда. Сначала рот открыла — потом подумала. Девушка отвела взгляд, смотря куда-то в сторону на ёлочную гирлянду, что кто-то неумело повесил над стойкой. Лампочки мигали разноцветно, раздражающе радостно в то время как внутри всё, наоборот, как будто потускнело. — Да я не… я просто… — начала она, чувствуя, как сердце колотится в горле. — Я не то чтобы лезу не в своё дело, просто… Слова путались, выходили неровно, с надрывом. Она хотела, чтобы он понял она не любопытная. Просто волнуется. За него. А сказать это вслух значит выдать себя целиком. Леон же смотрел спокойно, не перебивая, но от этого было только труднее. — Просто не поверила, — закончил он за неё, ровно, почти мягко. И это его ровно вдруг добило. Потому что Хоуп почувствовала да, он всё понял. И всё равно отстраняется. Она кивнула, торопливо, будто соглашаясь, хотя внутри всё кричало нет. — Да, — прошептала она. — Наверное… не поверила. Леон отвернулся, будто разговор уже закончился, разглядывал стену, несуществующую трещинку, лампу над стойкой, всё что угодно, только не её. Он не злился. Просто, кажется, сам не знал, как сейчас с ней быть. Сказать правду нельзя. Сделать вид, что всё в порядке, не выходит. А молчание между ними стало таким плотным, что хотелось его разрезать чем угодно. Он чуть кашлянул, как будто возвращая себе голос, и с какой-то почти неловкой поспешностью произнёс: — Ты за мамой? Хоуп моргнула, будто вопрос застал её врасплох. — Ага, — кивнула она, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. В нём слышалось то странное непонимание, которое приходит, когда чувствуешь — что-то изменилось, но не знаешь, что именно. — Она сказала подождать здесь. — Ясно, — отозвался Леон, и в его голосе впервые за весь разговор появилась мягкость. Словно он отпустил что-то внутри. — Тогда жди. Сегодня день весёлый… Лучше держись подальше от кабинета Марвина, пока там всё не остынет. Кеннеди сказал это небрежно, вроде как в шутку, но глаза оставались серьёзными. Потом, едва заметная попытка улыбнуться, но улыбка вышла кривой, будто сорвалась на полпути. Хоуп, по привычке стараясь поддержать тон, ответила такой же слабой, неуверенной, но всё равно тёплой. Пауза снова повисла. Она стояла, чувствуя, как внутри растёт какое-то тихое беспокойство. И тогда девушка выдохнула, едва слышно, будто сама себе. — Ты… — начала она, но слова пропали, не успев оформиться. Что сказать? Ты не в порядке?, Ты на меня за что-то злишься? Всё звучало бы глупо, слишком откровенно. Она просто опустила глаза, чувствуя, как под кожей неприятно щекочет напряжение. — Ты что-то натворил? — спросила Хоуп, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти шутливо. Но вышло слишком взволнованно. Он приподнял бровь, чуть скривив губы в насмешке. — А что, отчитывать будешь? — произнёс он, сухо, с тенью усталости. Хоуп тут же смутилась, слова посыпались, как пуговицы. — Нет, я… — запнулась, уткнув взгляд в перчатки. Пальцы сжались так крепко, что костяшки побелели. — Просто… не знаю… ты выглядишь так, будто день у тебя… ну… вообще не день. Он молча пожал плечами, будто стряхнул с себя разговор. — Бывает, — коротко сказал, ровным голосом, не глядя прямо. И всё. Никаких объяснений. Никаких деталей. Просто это одно «бывает», за которым можно было спрятать целый ад, если захотеть. Но Хоуп не могла вот так просто замолчать. Она чувствовала, как уходит момент, как между ними опускается стена, и потому цеплялась за разговор, за любую возможность, чтобы не отпустить. — Просто если, ну… если день не задался, — выпалила она торопливо, слова путались, — можешь поехать с нами. Мы сейчас за ёлкой, потом за продуктами. Мама сказала помочь. Можешь… ну, составить компанию. Она улыбнулась неуверенно, но искренне, и взгляд чуть дрогнул. Леон поднял глаза, посмотрел на неё и во взгляде промелькнуло что-то, чего она не смогла расшифровать. Не раздражение, не холод скорее… растерянность. Офицер провёл ладонью по затылку, медленно выдохнул, и стало ясно с каждым её словом ему всё труднее. Потому было слишком много того, чего он сейчас не мог себе позволить. — За ёлкой, значит, — сказал он наконец, пытаясь вернуть лёгкость, но голос всё равно выдал усталость. — Амбициозный план. Хоуп кивнула, и улыбка дрогнула между надеждой и тревогой. Она чувствовала, что сказала лишнее, но не могла иначе. Смотреть, как он закрывается было уже невыносимо. — Только, наверное, не стоит на меня рассчитывать, — произнёс он после короткой паузы, каждое слово давалось через силу. Хоуп моргнула, не сразу поняв. — Эм, в каком смысле? — спросила, и голос её сорвался чуть громче, чем хотелось. Леон отвёл взгляд, провёл рукой по шее, будто искал, за что зацепиться, чтобы не сказать чего-то лишнего. Плечи чуть опустились. — Просто… не факт, что получится, — сказал наконец, тихо, устало. Она стояла, глядя на него, как будто не расслышала, а он тем временем продолжил. — Не только с выбором ёлки, — добавил он, чуть усмехнувшись, но без веселья. — А вообще… И всё. Как будто взял и выключил свет. Хоуп не сразу нашла, что ответить. В горле пересохло, будто глотнула песок, а улыбка, которой она пыталась прикрыться, дрогнула и растаяла на полуслове. — Что? — спросила тихо. Он не ответил сразу. Смотрел куда-то поверх её плеча, в сторону дежурного поста, будто там было что-то до жути важное. Но она видела, что Леон просто избегает взгляда. Ему самому от этих слов было не легче. Он понимал, как это звучит: холодно, отстранённо, почти жестоко, но, чёрт возьми, не мог иначе. С тех пор, как слухи о «малолетке» поползли по участку, после драки с Оуэном, он не имел права дать им хоть крупицу правды. Одно слово, один взгляд и её втянут в грязь, а он знал слишком хорошо, как быстро хоть какой-то небольшой город съедает чужие имена. И вот она стояла перед ним растерянная, до нелепости искренняя, и Леону хотелось просто сказать «нет, ты не поняла, это не из-за тебя, это я», но от этого только больше щемило в груди. Хоуп же чувствовала, как под ногами будто уходит опора. Её лицо стало бледнее, пальцы сжали шарф, как спасательный круг. — Леон, — выдохнула она, и голос дрогнул. — Хоуп, — произнёс он. — Так будет лучше. Для всех. Слушай, — выдохнул он, сжимая в пальцах край папки, будто ему нужно было хоть что-то держать, чтобы не сорваться. — Передай маме… спасибо за приглашение. Правда. Хоуп чуть нахмурилась, не понимая, зачем такая формальность. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «да при чём тут мама», но он продолжил быстро, будто боялся, что, если дать ей хоть секунду, он уже не сможет это произнести. — Только предупреди её, что я не приду. — Он замолчал, и в этой паузе что-то сломалось. — И, наверное… нам вообще не стоит… Взгляд метнулся к её лицу. Глаза, чуть покрасневшие от усталости, цеплялись за её, как за спасение, а потом будто сами сдались. — …не стоит так… общаться, и всё это прекращать надо. — договорил он тихо. Её будто окатило холодом. — Что? — выдохнула Хоуп едва слышно. Она не двинулась, не моргнула просто смотрела на него, пытаясь поймать хоть какое-то объяснение в его лице, но он уже отвёл взгляд. Он знал: каждое слово звучит не так, как хотел. Но другого способа поставить стену между ними не было. После той драки, после шепотков в раздевалке, после того, как имя Хоуп пару раз мелькнуло в чужих насмешках, он понял, что не мог позволить ей быть объектом обсуждений. И всё же видеть, как она стоит перед ним с широко распахнутыми глазами, растерянная, обиженная, было невыносимо. Хоуп почувствовала, как в груди что-то дрогнуло, словно сердце оступилось. Она не понимала он злится? Он боится? Он жалеет? Почему говорит так, будто отрезает кусок из их дружбы? Кеннеди первым отвёл взгляд, будто не выдержал её растерянности. В уголках губ дрогнуло, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Хоуп стояла, не двигаясь, чувствуя, как в груди что-то медленно сползает вниз, будто из неё вытянули воздух. Почему? Что я сделала? Мысль пронеслась быстро, почти отчаянно. Она всматривалась в его лицо, искала хоть тень, хоть проблеск шутки, надежду, что он просто переутомился, просто говорит сгоряча, но выражение у него было другое то самое, когда человек прощается, ещё даже не сказав «прощай». Леон смотрел куда-то мимо, чуть прищурившись, губы подрагивали, будто он тоже не был до конца уверен, что делает правильно. Хоуп прикусила губу и только теперь заметила, как дрожат пальцы. Она хотела что-то сказать оправдаться, спросить, сделать хоть шаг к нему, но мысли путались, слова распадались прямо в горле. Из-за чего? Из-за дурацкого объятия? Боже, неужели всё это правда было настолько неправильно? Она ведь просто… хотела, чтобы ему было не одиноко. Девушка чувствовала себя глупо, неловко, и даже… обиженно. Как будто её поймали на чём-то, о чём она даже не знала, что это запрещено. — Леон…, — наконец выдохнула она, едва слышно, но он не обернулся. Тишина между ними звенела, и в этот момент откуда-то сбоку донёсся чей-то резкий оклик: — Кеннеди! Капитан зовёт, срочно! Он дёрнулся чуть, будто сигнал тревоги вернул его к реальности. Коротко выдохнув, и, не поднимая глаз, Леон тихо сказал: — Прости, Хоуп. И ушёл. Просто взял и ушёл, не оглядываясь. Хоуп осталась стоять у стойки, как приклеенная. Она с трудом сглотнула, выдохнула и вдруг подумала: Вот и всё, да? Где-то глубоко внутри что-то провалилось, и только потом пришло ощущение дрожи. Он ведь не накричал, не обидел, не сказал ничего ужасного. Просто «нам не стоит общаться». Сказал и ушёл без хотя бы какого-то объяснения и короткого «пока». Хоуп стояла, как в замедленном кадре, и слышала, как в приёмной кто-то засмеялся, как в коридоре хлопнула дверь, как гирлянда на стойке щёлкнула, моргнув одним из огоньков. Мир шёл дальше. Только у неё в голове гул — как после взрыва. и Хоуп резко втянула воздух, прикусив губу до боли. Он ушёл. Просто так. Без «позже объясню». И почему-то от этого было хуже, чем если бы он накричал, хуже, чем если бы сказал что-то грубое. Потому что в его молчании звучало то самое окончание, которое не произносят вслух. Неужели это из-за того вечера? Мысль обожгла, как спичка. Из-за глупого объятия? Из-за того, что я просто… потянулась? Ей захотелось смеяться от отчаяния. Да, конечно. Отлично. Вот так всё и рушится от одного неправильного шага. Она выдохнула глухо, почти беззвучно, прижала ладони к лицу, пытаясь хоть немного прийти в себя. Щёки горели, дыхание сбилось, а внутри оставалась пустота такая, что даже холод с улицы показался бы теплее. Откуда-то из-за угла донёсся знакомый голос матери: — Хоуп? Девушка дёрнулась, будто её застали врасплох. Резко выпрямилась, пару раз глубоко вдохнула, стараясь выровнять дыхание, и натянула улыбку тонкую, натянутую, как нитка, готовую лопнуть при первом слове. — Тут я, мам, — ответила она, слишком быстро, и даже попыталась добавить в голос что-то бодрое, словно всё под контролем. Но Мари, едва увидев дочь, сразу нахмурилась. Её взгляд, всегда внимательный, пронзительный в мелочах, скользнул по лицу Хоуп, по слегка покрасневшим глазам, по губам, искусанным до белых следов, по пальцам, всё ещё сжимающим шарф, будто тот мог удержать от падения. Она знала свою дочь. Знала её интонации, жесты, даже то, как та морщила нос, когда врала. И сейчас не нужно было ни слов, чтобы не понять, что улыбка её была неестественной. — Хоуп, милая, — мягко позвала она, — подожди, а что… Девушка тут же отвела взгляд. — Ничего. Всё нормально, — ответила слишком быстро, словно отрепетировала Хоуп. Мари не поверила ни секунды. Она никогда не видела Хоуп такой растерянной, словно у неё под ногами рухнула опора, и она теперь стоит просто потому, что иначе упадёт. Но спрашивать не стала. Не сейчас. Хотя внутри всё сжалось от догадки. За последние сутки Мари уже кое-что слышала. Сначала короткие обрывки разговоров в дежурке, сплетни, как всегда, ползущие быстрее фактов. Потом от самого Марвина, который сдержанно, почти с досадой, сказал: «Кеннеди вляпался. Потасовка в душевой. Выговор оформил. Разберусь.» И теперь, глядя на дочь, Мари не нужно было быть детективом, чтобы понять, что эти два события связаны. Слишком очевидно. Она не знала деталей, но по лицу Хоуп видела что бы там ни произошло, удар пришёлся по обеим сторонам. Мари выдохнула, чуть опустив плечи. Спросить хотелось как, зачем, почему, но она точно знала, что если надавить Хоуп закроется наглухо. — Ну ладно, — сказала она наконец, в голосе чуть тепла, чуть усталости. — Тогда поехали, ладно? Только не газуй. Машина опять на холоде стояла. — Ага, — кивнула Хоуп, сжимая ключи в пальцах, — не газую. И, не дожидаясь ответа, Хоуп толкнула тяжёлую дверь. Холод влетел сразу как пощёчина, ударил в лицо, пробрался под воротник. Воздух резал щёки, но, странным образом, именно это помогло не разреветься прямо там, в коридоре. Красная «Тойота» стояла у обочины, припорошенная снегом, Хоуп почти бегом дошла до машины, зацепившись ботинком о ледяной сугроб, сунула ключ в замок, руки дрожали, ключ не попадал в скважину. — Ну давай же… — пробормотала она, и наконец замок щёлкнул. Она юркнула внутрь, дверь захлопнулась с глухим звуком и тишина окутала салон, как кокон. Только собственное дыхание и тихий скрип снега под шинами. Когда мотор наконец завёлся, Хоуп опустила руки на руль, и на секунду просто уткнулась лбом в холодный пластик. Дышала коротко как после бега. Слёзы, которые всё это время стояли где-то глубоко, дрогнули, но не прорвались. Она шмыгнула носом, резко, раздражённо, и выдохнула сквозь зубы, почти сердито: — Чёрт… Пальцы сжались в перчатках. Пару капель всё же скатились по щеке, упали на пальто, но она тут же смахнула их словно стирала улики. Из-за мутного стекла девушка увидела, как к машине идёт мама, не торопясь. Хоуп быстро вытерла лицо, глубоко вдохнула и заставила себя улыбнуться слабенько, но ровно настолько, чтобы снаружи никто не понял. Мотор урчал ровно, в салоне пахло чуть подгоревшей резиной и её духами, и Хоуп, глядя на своё отражение в зеркале заднего вида, прошептала еле слышно: — Всё хорошо. Просто день… просто день такой. И, когда Мари подошла, она уже выглядела почти как обычно, вот только глаза выдавали, что внутри всё ещё скрутило от обиды.

***

Рождественская ярмарка раскинулась на окраине, прямо у городского парка вся в гирляндах, запахах и гуле голосов. Кто-то торговал карамельными яблоками, кто-то жареными каштанами, в воздухе стоял сладкий дым от гриля, смешанный с ароматом хвои и горячего шоколада. Снег мягко поскрипывал под ногами, дети бегали между прилавков, визжали, угощались сахарной ватой и тыкали пальцами в плюшевых оленей, висящих на витринах. Над головами тянулись цветные лампочки мигающими линиями пересекали аллеи, а где-то из громкоговорителей негромко звучал старый «Have Yourself a Merry Little Christmas». Мари и Гир шли впереди, разговаривая вполголоса. Он с привычной невозмутимостью осматривал ряды с ёлками, прицениваясь, она поправляла шарф, улыбалась продавцам, то и дело касаясь мужа за локоть. — Нет, эта слишком лысая снизу, — говорила Мари, а он усмехался, сдержанно, как всегда: — Зато не будешь убирать столько иголок, Мари. — Ага, а под неё разве подарки положишь? Они шли от прилавка к прилавку, приглядываясь, торгуясь, перекидываясь шутками. Рядом с ними продавец в красной куртке демонстрировал свежую ель, потряхивая ветками, чтобы показать, какая пышная. Мари восхищённо ахнула, Гир прикинул высоту, потом оба одновременно повернулись друг к другу и рассмеялись. Как будто спор между ними неизменная часть ритуала, без которого праздник не начинается. А Хоуп шла позади. На пару шагов от них, руки в карманах. Она пинала носком сапога рыхлый снег, разбрасывая его мелкими облачками. Где-то сбоку смеялись подростки, парочка держалась за руки, кто-то пил глинтвейн, а Хоуп чувствовала себя странно не на своём месте: всё вокруг сияло, гудело, светилось, а внутри было тихо. Девушка поднимала взгляд на огни, на блестящие шары, на счастливые лица и всё равно чувствовала себя будто за стеклом. Отец что-то рассказывал матери, указывая на ели, его голос терялся в шуме, мама улыбалась, смеялась, а Хоуп шла позади, чуть отстав. Она вздохнула, сунула руки глубже в карманы и опустила взгляд в снег. Пусть выбирают. Пусть спорят. Главное, чтобы хоть у них праздник получился, раз уж у кого-то он не случился вовсе. Мари и Гир остановились у ряда стройных елей, притрусенных свежим снегом. Лампочки на гирлянде мерцали мягким жёлтым светом, а продавец вязаной шапке радостно похлопывал себя по варежкам, готовый к торгу. — Ну что, — протянул Гир, осматриваясь, — берём пушистую или повыше, как в том году? Мари закатила глаза, но сдержала улыбку — Ты тогда говорил, что она слишком высокая. Не пролезла же в дверной проём. Мистер Дайсон усмехнулся, бросил на неё взгляд, а потом обернулся к дочери: — Эй, Хоуп, а ты что скажешь? Какую берём повыше или покрасивее? Девушка, всё ещё идущая чуть позади, будто не сразу поняла, что вопрос обращён к ней. Она подняла голову, моргнула, словно возвращаясь издалека. — А? — переспросила рассеянно. Гир повторил, чуть мягче, с приподнятой бровью: — Ёлку, говорю, какую берём, а то мама меня снова обвинит в семейной тирании выбора. Хоуп пожала плечами. — Без разницы, — ответила тихо, стараясь, чтобы прозвучало небрежно, но голос всё равно дрогнул. Гир и Мари переглянулись. Мать чуть прищурилась, как будто хотела что-то сказать, но передумала. Гир лишь коротко хмыкнул, будто не заметил ноты грусти в голосе дочери, и, вернув себе лёгкость, отмахнулся: — Ну всё ясно, голосуем большинством. Берём ту, которая в машину влезет. Мари закатила глаза, но улыбнулась, а продавец тем временем уже уверенно потащил к ним пушистую зелёную красавицу. Снег с ветвей осыпался искрами, застревая в волосах Хоуп. Она чуть отстранилась, сунула руки глубже в карманы и опустила взгляд. Без разницы. А внутри как будто совсем не без. Пока Мари расплачивалась с продавцом, он ловко подхватил выбранную ель, закинул на плечо, стряхнув с ветвей снег, и довольно проворчал: — Ну вот, миссис Дайсон, ёлка найдена! Гир ухмыльнулся и, двинувшись к машине, бросил через плечо: — А ты, Хоуп, скажи — ставим у окна или у камина? Всё-таки у тебя глаз на уют. Девушка шла позади, глядя под ноги, пинала снег. Снежинки прилипали к сапогам, пальцы в карманах онемели, и только после паузы она тихо ответила, не поднимая головы: — Без разницы. Гир остановился на секунду, обернулся, прищурился. — Как это без разницы? Ты же у нас обычно споришь, где лучше, пока не добьёшься своего. — Просто… всё равно, — пробормотала она. Мужчина нахмурился, уже собираясь сказать что-то в тоне зазвучало лёгкое раздражение, но Мари, стоявшая рядом, тихо взяла его за локоть. Лёгкое движение, почти незаметное. — Гир, — сказала она едва слышно, покачав головой. Он посмотрел на жену, потом снова на дочь, которая шла чуть впереди, руки в карманах. Гир понизил голос, вполголоса шикнул: — Что с ней? Мари выдохнула, тоже глядя на Хоуп. — Потом, — тихо сказала она. — Не сейчас. Гир возился у машины, как всегда, с привычной деловитостью. Сначала попытался засунуть ель в багажник, но та не влезла. Потом, пофыркал, вытащил обратно, прикинул на глаз и с видом человека, который знает, что делает, закинул её на крышу красной «Тойоты». Верёвку он, конечно, не взял, поэтому мастерски оторвал кусок шпагата у продавца и, хмыкнув, принялся закреплять ветви. — Ну вот, — выдохнул он наконец, хлопнув ладонями, отряхивая снег. — Никуда не денется, даже если ураган! Дайсон повернулся к жене и дочери, довольный, бодрый, с тем самым выражением лица, будто только что победил Рождество в честном бою. — Всё, дерево есть! Осталось самое важное — закупиться едой! Мари улыбнулась, но чуть натянуто. Хоуп стояла рядом с опущенным взглядом. Она глянула на машину, потом на родителей и выдохнула: — Вы идите, — тихо сказала. — Я посижу в машине. Голова болит. Гир моргнул, не сразу поняв, как на это реагировать. — Голова? Сейчас? — он прищурился, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Мы ж только начали, Хоуп. — Пап, правда, — перебила она, пряча руки в карманы. — Просто немного… устала. Я потом догоню, ладно? Она открыла дверцу, села в машину и прикрыла её за собой, словно хотела отгородиться от суеты, от запаха хвои, от гирлянд. Снаружи, за стеклом, родители всё ещё стояли. Гир посмотрел на жену, нахмурившись. — Что блин с ней? — спросил он тихо, почти сердито, будто дочь нарушила что-то важное — семейный ритуал. — С утра вроде нормальная была, а сейчас… Мари дотронулась до рукава мужа, пока тот ещё стоял у машины, глядя на Хоуп с непониманием. — Пойдём, — сказала она тихо. — Не здесь. Он нахмурился, но послушно двинулся за женой мимо припаркованных машин, вдоль рядов с гирляндами, к супермаркету, где воздух пах горячими пончиками и корицей. Когда они отошли подальше, Мари чуть понизила голос: — Точно не знаю, — начала она, — но, по-моему, это связано с Леоном. Гир замер на полушаге. — С Кеннеди? — переспросил он, приподнимая брови. — В смысле связано? Мари вздохнула, обхватив руками сумку. — Сегодня утром в участке была потасовка. В душевой. Леон врезал какому-то парню. Марвин дал ему выговор, и, если верить дежурным, разговор был… жёсткий. — Подрался? Он? — в голосе прозвучало неверие и что-то вроде раздражения. — Да этот парень два слова без «сэр» не говорит. С кем он вообще сцепился? Мари покачала головой. — Не знаю, подробностей никто не говорит, но слухи уже пошли. — Она посмотрела на мужа, понизив голос. — И, судя по тому, как Хоуп себя ведёт… мне кажется, это не случайно. Мари поправила воротник пальто, снег прилип к ткани, таял медленно, превращаясь в крошечные прозрачные капли. — Точно не знаю, — сказала она тихо, глядя в сторону машины, где Хоуп сидела, уткнувшись в руль. — Но она с участка такая, будто… ну, может быть, он что-то сказал. Гир нахмурился, на скулах заиграли желваки. — Сказал? — переспросил он, и в голосе уже зазвенело раздражение. — Что, чёрт возьми, можно было сказать, чтобы довести мою дочь до такого? Он швырнул взгляд в сторону парковки, туда, где красная «Тойота» стояла под снегом. Машина казалась крошечной на фоне суеты ярмарки, а его злость наоборот росла, как ком. — Я ему устрою, — буркнул он. — Вот прямо устрою, если хоть слово сказал лишнее… Мари вздохнула и тихо, но твёрдо взяла мужа за локоть. — Гир, не начинай. Может, они просто поссорились. Не вмешивайся пока, дай ей время. Гир помолчал, шумно втянул воздух, потом пробурчал себе под нос: — Ну этот Кеннеди… — сказал с тем же недоверием, будто имя само по себе уже обвинение. — С виду такой правильный, а внутри, видать, тот еще.. Мари чуть качнула головой, в уголках губ промелькнула усталая, почти грустная улыбка. — Мы все не идеальны, — ответила она. Гир посмотрел на неё, потом снова на дочь и злился уже не на Кеннеди, а на то, что не может ничем помочь. — Ладно, — пробормотал он наконец. — Пока не трогаем. Но если он ещё раз… — Не «если», — перебила Мари мягко. — Когда она захочет, сама расскажет. Гир сжал губы, почесал затылок и тихо выдохнул через нос. — Ладно, — буркнул он, будто сдаваясь. — Пошли. Хоть эти её... — он махнул рукой в сторону супермаркета, — дурацкие рождественские печенья купим. И какао. Мари кивнула, понимая этот жест лучше любых слов. — Какао обязательно, — ответила она с лёгкой улыбкой. — И маршмеллоу. — Да хоть с маршмеллоу, хоть с говном, — проворчал Гир, уже двигаясь к дверям магазина. — Лишь бы ей хоть на чуть-чуть полегчало. Позади на парковке красная «Тойота» стояла неподвижно, а впереди сквозь стеклянные двери супермаркета тянуло запахом корицы, ванили и тёплого хлеба. Праздничная музыка играла чуть громче, чем нужно, и Гир, втянув плечи, буркнул почти себе под нос: — Ну хоть у кого-то сегодня настроение есть.

***

Леон вышел из кухни босиком, с бутылкой пива в руке. Крышка звякнула о край бутылки, когда он сорвал её открывалкой, и звук отозвался гулом в тишине квартиры. Комната встречала привычным полумраком: лампа у кресла светила тускло, телевизор стоял на своём месте , старенький, с узкой трещиной на пластике сбоку и слабым сигналом, который Леон безуспешно пытался наладить уже битые два часа. Телек, как назло, снова барахлил, экран мигнул так, что хотелось разбить пультом. — Ну конечно, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. Парень поставил бутылку на край коробки, наклонился к телевизору, снял крышку с задней панели, и запах пыли ударил в нос. Пальцы ловко щёлкнули по проводу, поправили контакт, но толку было ноль. Шипение, треск, и снова тишина. Леон откинулся на пятки, облокотился о колено и какое-то время просто сидел так, глядя на экран. Не телевизор он пытался починить — себя. Хотя бы чем-то занять руки, чтобы не думать. Не о её лице, не о том, как дрогнул её голос, когда она отчаянно пыталась спросить «Почему?». Кеннеди сделал глоток пива, но вместо облегчения только сжало внутри. Он снова нагнулся, крутанул настройки, и изображение вдруг вспыхнуло секунду, едва различимый силуэт диктора, а потом снова помехи. — Ну и чёрт с тобой, — пробормотал Леон. Он плюхнулся на матрас, потянулся за пивом и сделал ещё один глоток. Горло обожгло, а в голове мелькнула мысль, как короткая вспышка: если бы просто промолчал, если бы не сказал... Но всё уже было сказано. И теперь даже телевизор, похоже, не хотел с ним разговаривать. Леон провёл ладонью по лицу, устало, будто хотел стереть весь день вместе с тем, что в нём произошло. Кожа под пальцами была горячей, губа саднила. след от удара напоминал о себе тупой болью. Он выдохнул, опустил руку и, глядя в одну точку, покачал головой. Не то чтобы слова Оуэна действительно задели. Глупости. Четыре года разницы — ничто. Через год-два это даже не будет ощущаться. Она уже взрослая, умная, не по годам. Но дело было не в этом. Слухи, вот что выворачивало изнутри. Эта грязная, дешёвая манера, с которой кто-то вроде Оуэна мог произносить её имя…Хоуп не заслужила, чтобы о ней говорили так. Не заслужила, чтобы кто-то вообще позволил себе хоть слово в том ключе. И если теперь эти разговоры пошли из-за него, если он сам стал источником для слухов, то единственное, что ему оставалось, остановить всё, пока не поздно. Леон снова провёл рукой по лицу, чувствуя, как в груди поднимается сожаление. Да, он поступил хреново. Развернулся и ушёл, даже не объяснившись. Он хотел сказать хоть что-то, но в тот момент просто не знал как. Как объяснить, что не потому, что она сделала что-то не так. Что дело всё только в нём. Пиво в бутылке уже стало тёплым, горло пересохло, а мысли только вязли, тяжёлые и липкие. Он наклонился вперёд, опёрся локтями на колени, глядя в пустой экран телевизора, где отражалось собственное лицо. Покрасневшие глаза, усталость, ссадина на губе. — Молодец, Кеннеди, — пробормотал он вполголоса. — Герой, блин. Леон тяжело поднялся с матраса. Пиво он оставил на полу, пустая бутылка перекатилась и тихо звякнула о ножку стола. Он прошёл через комнату, босыми ступнями скользя по холодному полу, и остановился у комода. Щелчок задвижки, поскрипевшее дерево, и внутри небольшая коробочка. Он открыл её. Внутри была тонкая серебристая цепочка, а на ней крошечная подвеска в форме птички. Такая простая, почти детская, но с чем-то удивительно тёплым в этих очертаниях. Леон хмыкнул. 22 декабря 1998 года День начался для Леона неожиданно с выходного. Редкий случай, никаких вызовов, никаких отчётов, никакого Марвина, стоящего над душой с кружкой кофе и вечно хмурым видом. Сегодня ему официально дали выходной. Целый день покоя. Он, правда, не выспался. В «семь утра телефон всё равно заорал, и голос старика Мёрфи, как из преисподней, потребовал арендную плату: — Кеннеди! Я тебе что говорил?! Двадцать первое день оплаты! Или я выставлю тебя с чемоданами! Леон, всё ещё с закрытыми глазами, выдохнул в трубку: — Доброе утро, мистер Мёрфи. Я сегодня занесу. — «Сегодня» это когда? — недовольно прогнусавил старик, и сквозь телефон будто потянуло запахом дешёвого табака и нафталина. — Ты, Кеннеди, парень хороший, но я тебе не «банк добрых дел». Двадцать первое день оплаты! — Я помню, — простонал Леон, садясь на край матраса и протирая глаза ладонью. — Сейчас оденусь и принесу. — Ну-ну, — пробурчал Мёрфи. Трубка щёлкнула, соединение оборвалось. После этого спать уже не получилось. Леон поднялся, натянул джинсы, куртку и, прихватив из ящика потрёпанный коричневый конверт. Старик Мёрфи жил в этом же доме, этажом ниже, и, как назло, уже стоял у двери в халате и с чашкой кофе, будто только этого и ждал. Леон без слов протянул ему конверт. — Как договаривались, — коротко сказал он. — В следующий раз без напоминаний, — буркнул старик, пересчитав купюры прямо при нём, как кассир. — С наступающим Рождеством, мистер Мёрфи, — бросил Леон уже в спину и спустился вниз. По дороге к дому парень заглянул в прачечную на углу закинул в барабан мешок с формой, двумя футболками, трусами и полотенцем, бросил монеты в щель, дождался характерного щелк и пошёл обратно, сунув руки в карманы. Кофе он сварил уже дома чёрный, горький, без сахара. Нашёл в шкафу коробку с крекерами, полупустую, и парочку остатков от вчерашней китайской лапши в холодильнике. Вот и весь завтрак на скорую руку у окна, глядя, как снег липнет к стеклу. Можно было, конечно, лечь и отрубиться до обеда, редкий шанс поспать без звонков, дежурств и отчётов. Но не вышло. Поэтому Кеннеди допил кофе, оставил кружку на подоконнике, где она тут же оставила кольцо, и поймал себя на мысли, что уже в десятый раз за утро думает не о сне, не о телевизоре, не о выстиранной форме. А о ней. О Хоуп. Мысль о подарке не то чтобы «пришла» — она засела в голове с того самого момента, как он получил зарплату. Не урезанную, не жалкие остатки после сверхурочных, а нормальную, честную сумму за всю осеннюю каторгу. Он даже чуть удивился, увидев чек: впервые за долгое время хватит не только на аренду и еду, но и на что-то ещё. Вот тогда-то и мелькнула мысль купить что-то для Хоуп. Он не знал, что именно, понятия не имел, с чего начать, но это было почти физическое желание сделать ей приятно, порадовать по-настоящему. Не вежливостью, не пустыми словами, а чем-то, что будет у неё. Может, глупость. Но впервые за долгое время ему хотелось, чтобы Рождество стало не просто выходным с холодным пивом и одиноким телевизором. И уже через двадцать минут он шёл по снежной улице к стоянке, чувствуя, как впервые за долгое время утро кажется по-настоящему светлым. Он ходил по городу почти весь день, будто сам не знал, что ищет, просто шёл от витрины к витрине, от вывески к вывеске, пока снег лип к куртке и ботинкам. Заглянул сперва в книжный. Потоптался у полки с классикой, провёл пальцем по корешкам: Фицджеральд, Остин, Хемингуэй. Даже взял в руки книгу и усмехнулся нормально, конечно, но слишком банально. Отложил. Потом был магазин кассет. Узкий, с тусклым светом и запахом пластика. Продавец в рубашке с логотипом «Tower Records» лениво жевал жвачку под «Smashing Pumpkins». Кеннеди перебрал пару альбомов R.E.M., Pearl Ja, The Cranberries но всё было не то. Она бы просто вежливо улыбнулась, сказала «спасибо» и положила на полку. Нет, не то. Он зашёл даже в детский магазин сам не зная зачем. Среди плюшевых мишек и пластиковых снежных шаров с Санта-Клаусом стоял, как потерянный. Мимо него пробежала девочка в шапке с помпоном, а за ней отец держа за лапу плюшевого пингвина размером почти с неё саму. Леон машинально поднял взгляд и увидел на верхней полке точно такого же: нелепо округлого, с глазами-бусинами и в красном шарфе. Пингвин смотрел на него с вызовом, будто спрашивал: ну давай, купи меня, герой. Парень тут же представил, как заходит к Хоуп с этой махиной под мышкой, снег, дверь, и вот она открывает, а он держит пингвина размером с холодильник. Картинка в его голове получилась такая нелепая, что Леон сам хмыкнул, покачав головой. — Да уж, Кеннеди, — пробормотал он себе под нос, — романтика уровня «детский сад, утренняя смена». Он ещё немного постоял, разглядывая плюшевых медведей, зайцев и пингвинов, а потом выдохнул и пошёл к выходу. Смешно, конечно. Но нет, не то. Она не ребёнок. И он не хочет, чтобы подарок выглядел глупо. И только ближе к обеду, когда ноги уже начали занывать от холода, он остановился у витрины небольшой ювелирной лавки. Сквозь запотевшее стекло, среди безликих сердец, крестиков и бесконечных кулонов с инициалами, блеснуло что-то совсем крошечное — едва заметная подвеска в форме птицы. Такая простая. Тонкая, серебристая, с расправленными крыльями как будто застыла в полёте и ждёт, когда её отпустят. Леон на секунду застыл. Что-то в этой птичке кольнуло где-то под рёбрами. Он вспомнил один вечер у гаража, старый «Шевроле» Гира, который они вдвоём с отцом Хоуп тогда пытались заставить завестись. Мотор хрипел, инструменты разъезжались по бетону, и посреди этого хаоса из дома вылетела сама Хоуп в свитере, с куском торта и бесконечным потоком слов. Гир тогда, смеясь, крикнул через плечо: — Птичка, ты хоть воздух набери, а то сдуешься от болтовни! Она вспыхнула, но всё равно засмеялась в ответ и продолжала щебетать, будто и правда птичка, не умеющая молчать. С тех пор он иногда ловил себя на том, что про себя называл её так же. Птичка. Только никогда, конечно, не говорил этого вслух. Теперь вот стоял у витрины, глядя на тонкий кулон, и впервые подумал, что, наверное, это и есть то самое. Просто, без вычурности. Но в точку. Он усмехнулся едва заметно, кивнул сам себе и вошёл в магазин. — Чем могу помочь? — спросила молодая девушка и Леон кивнул в сторону витрины: — Вот эта, — указал на подвеску. — Птичка. Можно посмотреть? Она достала её щипчиками, положила на бархатную подушечку. Под светом лампы серебро блеснуло, и крылья будто ожили. Леон на мгновение просто смотрел, даже не притрагиваясь. — Красивая, — заметила девушка за стойкой, склонившись чуть ближе, чтобы уложить цепочку обратно на бархат. — Подарок кому-то? Он кивнул. — Да. Девушке… — сказал слишком быстро и тут же, будто поймав себя, осёкся. — То есть… — Леон кашлянул, почесал затылок, не глядя. — Не совсем девушке, просто… подруге. Ну… в общем… — махнул рукой, будто хотел отмахнуться от собственных слов. Продавщица посмотрела на него с лёгкой, понимающей улыбкой без тени насмешки. — Просто подруге, — повторила она мягко, и в её голосе было больше доброжелательности, чем любопытства. — Всё равно видно, что вам важно, чтобы ей понравилось. Леон опустил взгляд, пряча неловкость за сухим кивком. — Да, — выдохнул он. — Хочется… ну, чтобы было по-человечески. Не абы как. — Тогда, думаю, стоит упаковать красиво, — сказала она уже деловито, не подшучивая, — ведь даже просто подруга заслуживает, чтобы всё выглядело с душой. Он чуть усмехнулся краем губ, сам не зная то ли от облегчения, то ли от того, как ловко она сняла напряжение. — С душой, значит, — пробормотал он. — Подойдёт. — Какой цвет коробочки хотите? — спросила она, открывая ящик с множеством бархатных и картонных футляров. Он задумался дольше, чем стоило. Смотрел на витрину с десятками коробочек: бордовые, зелёные, золотистые, словно все оттенки праздника. — А есть бело-голубая? Такая… как снег. — Конечно. — Она достала из-под прилавка бархатную коробочку мягкого небесного оттенка. На крышечке был узор, похожий на крошечные снежинки. — Вот, — сказал он, и в голосе вдруг прозвучала почти улыбка. — Такая подойдёт. Когда подвеску уложили внутрь, он почему-то не сразу смог отвести взгляд. — Ещё бантик? — уточнила продавщица. — Бантик, — кивнул он серьёзно, будто решал вопрос государственной важности. — Серебристый. Она чуть усмехнулась, но аккуратно завязала ленту. Леон стоял, наблюдая, как ленточка мягко ложится на бархат, и поймал себя на мысли, что никогда ещё не относился к покупке с таким вниманием. Не к часам, не к ботинкам, не даже к собственной форме. Сейчас хотелось, чтобы всё было правильно. Чтобы выглядело… нежно… — Готово, — сказала девушка, протягивая ему свёрток. — Очень красивый выбор. Она будет довольна. Он взял пакет осторожно, словно боялся смять. — Спасибо, — ответил он, и в глазах мелькнула теплая, тихая благодарность. Домой он тогда вернулся уже под вечер, уставший, с промёрзшими пальцами, но с каким-то странно редким воодушевлением. Пакет с подарком держал аккуратно, будто что-то хрупкое, чего нельзя ни в коем случае уронить. В квартире было тихо, только старый обогреватель гудел в углу. Леон поставил пакет на стол, снял куртку и достал коробочку. Голубая, бархатная, с серебристым бантом выглядела почти нереально в его обшарпанной комнате среди стопок коробок и кружек. Он зачем-то поправил ленту, чтобы лежала ровно, потом перевернул коробочку в ладонях, смотря, как она ловит тусклый свет лампы. И поймал себя на мысли, что улыбается. Просто так, без причины. Он представил, как отдаёт ей не где-то на людях, а тихо. Может, у ёлки, может, просто у двери. Как она удивится, сначала растеряется, потом всё-таки улыбнётся. Эта её улыбка немного неловкая, немного смущённая, но такая живая, что от неё будто становится теплее даже в холодной комнате. Кеннеди даже вспомнил, как у неё при этом чуть дрожит уголок губ, как глаза блестят, когда она не знает, что сказать. Леон аккуратно положил коробочку на комод, как словно боялся потревожить что-то важное, и ещё раз посмотрел на неё. Такую маленькую, и почему-то самую значимую вещь в квартире. И в тот вечер ему впервые за долгое время показалось, что Рождество в этом году действительно может быть тёплым, настоящим. И, может быть, даже счастливым. Сейчас же он вновь провёл пальцем по кулону, и металл холодом кольнул кожу будто специально напомнил, что этот подарок так и останется без адресата. Выбрал, черт побери, сумел, даже спрятал заранее, чтобы не потерять. А теперь — всё. Очевидно, не подарит. Леон тихо выдохнул, будто в комнате стало тесно от собственных мыслей. Он посмотрел на подвеску ещё раз, маленькую, лёгкую, такую, что даже воздух рядом с ней казался осторожным. И вдруг поймал себя на почти глупой, но упорной мысли: ну не выбрасывать же. Он положил кулон обратно в коробочку, поправил бант как будто это имело хоть какое-то значение теперь, и защёлкнул крышку. Пальцы какое-то время просто лежали на бархате, потом он решительно сунул коробочку в карман куртки. — Ладно, — пробормотал он вполголоса, — передам. Пусть хотя бы не пропадает. Мысль, что пойдёт к Мари, чтобы отдать через неё, пришла сама собой. Она поймёт. Без расспросов. Передаст Хоуп, скажет, что он… что ему жаль. Пусть лучше так. Без лишних слов, без оправданий, на которые он пока всё равно не способен. Он не готов не к разговору, не к взгляду в глаза, не к этой тишине, где придётся объяснять, почему сделал ей больно. Леон закрыл комод, затянул молнию на куртке и ещё раз коснулся кармана проверяя, что коробочка на месте. Тяжесть почти не ощущалась, но почему-то именно она давила сильнее всего.

***

Вечером, когда дом наконец стих, а телевизор в гостиной умолк, и слышался только мерный гул ветра, Хоуп сидела у себя в комнате, скрестив ноги на кровати. Перед ней лежал раскрытый журнал какой-то подростковый, с яркой обложкой, заголовками вроде «10 способов понять, что он думает о тебе» и «Зимний макияж, который сведёт всех с ума». Страницы перелистывались сами, пальцы машинально двигались, но слова не складывались в смысл. Она уже минут десять смотрела на одну и ту же статью, где улыбчивая актриса в свитере держала чашку какао. Лампа на прикроватной тумбочке отбрасывала тёплый почти успокаивающий свет. У окна медленно переливалась лава-лампа: густые капли янтарного света поднимались и падали, будто замирая в воздухе. На стене от этого плавали блики, и комната казалась живой, как аквариум. За окном метель вновь разыгралась по полной, снег кружил в свете фонаря, налипал на стекло. Всё скрипело и стонало: ставни, ветви, крыша. Хоуп слушала этот зимний шум и, не отрываясь, смотрела в одну точку туда, где свет от лавы медленно скользил по стене. Журнал съехал на колени, пальцы лениво держали страницу. Мысли возвращались к нему. К тому, как он сказал: «Не стоит общаться». Девушка моргнула, будто эти слова вновь отозвались где-то под сердцем. Попробовала вернуться к статье, но не вышло. Буквы плавали, всё превращалось в бессмысленный рой строк. Она перевернула страницу, потом ещё, потом просто закрыла журнал и положила его рядом. В очередной раз Хоуп вздохнула, обняла подушку и уткнулась в неё лбом. Обидно было не то чтобы до слёз, было такое чувство, будто кто-то тихо вытащил изнутри кусочек тепла, и теперь там пусто. Хоуп легла, перевернулась на бок, подложив под щеку ладонь, и уставилась в стену. Не сказать, что раньше было по-другому. Да нет, с мальчишками у неё вообще никогда не складывалось. В школе её не дразнили, просто не замечали. Даже на выпускной никто её не пригласил. Все по парам, а она осталась дома, и делала вид, что так и хотела. В университете, казалось, должно было стать лучше, но вышло ровно наоборот. Разве что один старшекурсник как-то сказал ей в коридоре: «Эй, у тебя классный зад, Дайсон!» И всё. И вот теперь Кеннеди. Она же не строила иллюзий, правда. Не ждала, что он вдруг посмотрит как-то так. Не думала, что из этого что-то выйдет. Она просто… радовалась, когда он рядом. Когда он смеётся. Когда говорит с ней не как с ребёнком, а как с равной. Наверное, ей и правда хватало этой простой дружбы. Но вот теперь, когда даже это исчезло… Даже если он не был никем особенным — всё равно больно. Потому что, когда от тебя уходит тот, кто хотя бы видел тебя, пусть чуть-чуть, пусть мимоходом, остаётся только холод и глупая тишина. Она закрыла глаза, прижимаясь лбом к подушке, и прошептала в темноту: — Ну и дурочка… А за окном метель всё не унималась, как будто тоже не знала, когда стоит остановиться. Хоуп пошевелилась, переворачиваясь на спину, и рука нащупала под подушкой что-то шершавое. Девушка нахмурилась, вытянула листок чуть помятый. Список. Тот самый, который она писала ещё пару дней назад, сидя на кухне с кружкой какао «Идеи подарков для Леона». Писала впопыхах, то вычёркивая, то добавляя, пока мама на заднем фоне обсуждала по телефону рождественскую выпечку. «Пластинка, не знаю, какие любит. Термокружка — скучно. Плюшевая игрушка — он, наверное, сочтёт это глупым, но забавно. Одеколон? Слишком лично. Глупый плакат со сладостями и надписью «Сладкого Рождества»? …ужас. Но, может, хотя бы улыбнётся.» Она перечитала эти строки не до конца, просто взглядом скользнула. И где-то в груди что-то болезненно кольнуло. Так нелепо, по-детски. Все эти каракули как доказательство, что она действительно верила, будто что-то между ними могло быть. Хотя бы дружба. И вот теперь этот листок единственное, что от всего осталось. Хоуп тихо выдохнула, резко смяла бумагу и швырнула её в мусорное ведро у стола. Листок отскочил от края, упал рядом. Она даже не встала, чтобы поднять. Вновь уткнувшись лицом в подушку, девушка натянула на себя одеяло с головой, потянулась наугад и выдернула штекер лампы из розетки. Щёлк и темнота мгновенно поглотила комнату. Только где-то под одеялом, в этой крошечной вселенной, стало слышно, как вырвался тихий, сдавленный всхлип. Один. Потом второй. Хоуп прикусила губу, чтобы остановиться, но слёзы уже проступали сами, горячие и противные. — Ну и дурочка, — повторила уже тише, будто уговаривая себя замолчать. Но даже после этого губы ещё долго шевелились беззвучно, а под одеялом слышно было только её дыхание, сбивчивое с легкими всхлипами, которые никак не хотели утихнуть. А за окном, за тонким стеклом, метель всё кружила, словно нарочно не давая успокоиться.