Часть 4. 24 декабря 1998 года.

Утро выдалось серым даже не смотря на то, что был канун Рождества. Будильник звенел долго, а Хоуп всё равно лежала, уткнувшись лицом в подушку, пока звуки не начали раздражать. Она села, зевнула, провела рукой по волосам спутанным, электризующимся, и выдохнула. Настроения не было никакого. Ни на день, ни на работу, ни тем более на праздничный ужин. Умывшись холодной водой, она машинально натянула на себя первое, что попалось под руку: серый свитер, джинсы, новогодние шерстяные носки. Волосы собрала в хвост, даже не глядя в зеркало. На щеке отпечатался след от подушки ну и пусть. Всё равно никому нет дела. На кухне пахло кофе и жареным хлебом. Мама сидела за столом в халате, с газетой, и лениво помешивала ложкой в чашке. Телевизор фоном бубнил про рождественские скидки, а голос веселого ведущего раздражал особенно сильно. — Доброе утро, птичка, — сказала Мари, не поднимая глаз от газеты. Хоуп тихо буркнула что-то вроде «угу», налила себе черного кофе в кружку с надписью «Raccoon University» и сделала глоток, даже не добавив сахара. — Я сегодня на дежурстве, — продолжала мать, перелистывая страницу. — Так что после работы заедь в супермаркет. Возьми ветчины и… ну, что хочешь из напитков к утке. Твой отец её уже вчера замариновал. — Угу, — снова коротко ответила Хоуп, не поднимая глаз. Мари наконец взглянула на дочь поверх очков. — Угу - это «да»? — Ага, — отозвалась Хоуп чуть громче, поставив кружку в раковину. — Хорошо. И потеплее оденься, метель опять обещали, — добавила мать уже мягче. Хоуп кивнула, но без особого энтузиазма. Она взяла куртку с вешалки, накинула шарф, сунула руки в карманы, и вышла. Холод сразу ударил в лицо, когда дверь хлопнула за спиной. Во дворе под слоем снега едва угадывались очертания её старенькой красной «Тойоты». Метель за ночь будто решила поиграть в археолога закопала всё, что можно. Хоуп вздохнула, достала скребок из багажника и начала счищать снег с лобового стекла. Воздух был резкий, кусал щёки, но ей почему-то даже не хотелось торопиться.

***

День тянулся бесконечно. С утра Хоуп стояла у витрины магазина с рождественскими венками и раздавала листовки, пытаясь хоть как-то не замечать, как ветер срывает их из рук и уносит по тротуару. Щёки быстро заледенели, нос стал красным, а улыбка натянутой, как пластиковая. Пару часов и пальцы онемели даже в перчатках.Люди спешили мимо, кто-то брал листовку из вежливости, кто-то просто обходил стороной, кидая короткое «С Рождеством» на автомате. После обеда, когда её смена закончилась, управляющая выдала небольшую выплату. Не то чтобы много, но Хоуп всё равно ощутила лёгкий прилив тепла. Деньги в руках уже что-то. Можно купить хоть пару подарков. Она запрыгнула в машину, доехала до торгового центра и нырнула в поток людей, где всё пахло мандаринами, корицей и кофе. Музыка из динамиков играла «Last Christmas», кто-то в костюме Санты раздавал детям карамельки. Хоуп чуть не застряла у стойки с украшениями, перебирая блестящие безделушки. Для Лиз она выбрала тонкий браслет с подвеской-сердечком. Для родителей купила набор для рыбалки, на который отец заглядывался ещё месяц назад. А ещё коробку конфет с орехами и парочку открыток с лоснящимися снеговиками. Пакетов набралось больше, чем планировалось. Она вышла из торгового центра, когда небо стало густо-синим, и воздух наполнился свежим снегом. Снегопад усиливался хлопья ложились на волосы, на пакеты, на рукава пальто. Хоуп перешла дорогу, прижимая покупки к груди, лавируя между машинами, и на секунду остановилась, чтобы перевести дыхание. На парковке, чуть в стороне, стояли двое полицейских. Один высокий, в форменной куртке, другой постарше, вязаная шапка, сигарета в зубах. И Хоуп сразу узнала первого. Он держал в руках бумажный стаканчик с кофе, плечом прижимаясь к капоту, и, судя по виду, мёрз как собака. Снег падал густо, хлопья цеплялись за его волосы и ресницы. По красному носу и обветренным щекам было видно мёрз он капитально. Он то втягивал голову в воротник, то поджимал плечи, сжимая руки, потом подносил ладони к губам, чтобы хоть немного согреть дыханием. Пальцы, кажется, уже давно свело, и он перекладывал стакан из одной руки в другую, потирая их с тихим раздражением. Напарник стоял рядом, курил, смеялся над чем-то, а Леон нет. Он просто стоял, чуть нахмурившись, глядя куда-то вдаль, и изредка делая глоток из стаканчика. Хоуп стояла на обочине, прижимая пакеты к груди, будто они могли защитить от холода или хуже того от того, что кольнуло под рёбрами. Она смотрела на Леона, как будто случайно, но взгляд не отрывался. Как он стоял там, втянув голову в воротник, как дул на ладони, как этот пар клубился в морозном воздухе. На секунду ей даже захотелось подойти, просто протянуть стакан горячего кофе или сказать что-то вроде «замёрзнешь же». Но потом в груди кольнуло другое. Всё, что он сказал в тот день, всплыло, будто холодом обдало: «Не стоит общаться». Щёки вспыхнули, не от мороза, а от обиды. Она резко опустила взгляд, будто снег под ногами внезапно стал очень интересным, и сделала шаг вперёд, потом ещё. Поскорее, просто пройти мимо, пока он не заметил. Хотя, хмыкнула про себя, если бы даже заметил всё равно сделал бы вид, что нет. Не гоже, наверное, полицейскому подавать пример неподобающих связей с «малолетками». Она ускорила шаг, но, обернувшись на секунду, увидела, как к ним подошла девушка в розовой шапке с помпоном. Та что-то сказала, хихикнула, обняла напарника Леона за плечо, а он хмыкнул, бросив короткую фразу в ответ. А Леон хоть и стоял рядом, чуть в стороне, но почему-то от этого Хоуп стало ещё хуже. В груди защемило. Она отвернулась, прикусила губу и поспешила дальше, сквозь снег, к своей машине. Пакеты звякнули, скользнули по пальцам, когда она села за руль, сунула ключ в зажигание и несколько секунд просто смотрела в лобовое стекло, где снег ложился новыми слоями. Мотор загудел, воздух шел из печки, но теплее не становилось. Хоуп сжала руль, выдохнула коротко, зло. — Ну и ладно, — пробормотала она, будто кому-то в ответ. Но в груди всё равно что-то жгло как от неудачного ожога. И даже когда машина выехала со стоянки, всё ещё казалось, что этот ком под рёбрами не собирается проходить. — Придурок, — пробормотала она под нос, не очень ясно — про кого именно — «Не стоит общаться»… ага, конечно. Слова, сказанные им тогда, всё ещё эхом отдавались где-то под рёбрами, и чем больше она о них думала, тем сильнее злилась. Хоуп ворчала на светофоре, ворчала на водителя впереди, который ехал черепахой, ворчала на вечно мерзнущие руки и всё равно думала о нём. Как он стоял там, у машины, весь в снегу, с красным носом, ладони растирал, будто из последних сил. В ушах даже теперь будто слышался звук его холодного дыхания. — Господи, — выдохнула она, стукнув ладонью по рулю. — Ну почему ты такой идиот, Кеннеди?.. Она ехала дальше, но на сердце становилось всё тяжелее. Перед глазами всплывало, как: он стоит на холоде, плечи в снегу. А ведь скоро Рождество. У них дома ёлка, утка, гирлянда. А он там, на морозе, один. «Да кому я вообще должна сочувствовать? Он сам всё испортил!», — пыталась убедить себя Хоуп. Но где-то глубже уже шевелилось другое чувство, жалость, нежность, почти злость на то, что не может перестать о нём думать. На очередном перекрёстке она резко сбросила скорость, остановилась, глядя на вывеску сбоку дороги Miller’s Department Store. Свет из витрин падал прямо на снежную кашу перед машиной. Хоуп выдохнула, потянулась за сумкой… и вдруг замерла. — Нет. Нет-нет-нет. Это бред, — сказала она вслух, качнув головой. — Он даже не хочет со мной разговаривать. Но через три секунды включила поворотник, сдала вправо и припарковалась. Сердце билось, как перед глупостью века. — Чёрт с тобой, — пробормотала Хоуп, захлопывая дверь машины. — Замёрзнешь же, идиот. И, засунув руки в карманы, направилась к входу в магазин под звон дверных колокольчиков и запах корицы изнутри. От резкого контраста после мороза щёки запылали и на секунду она просто застыла у входа, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. — О, Боже, что…эм, я вообще здесь делаю, — прошептала она себе под нос. Полки ломились от свитеров, перчаток, носков с оленями и шарфов всех возможных оттенков. С каждым шагом девушке казалось, что идея становится всё глупее. Зачем? Он ведь даже не хочет с ней разговаривать. Но перед глазами всё равно стоял этот его красный нос, уши и щёки. Хоуп прошла в отдел мужских аксессуаров, переминаясь с ноги на ногу, глядя на вывеску Winter Sale 30% off! Шапки висели на манекенах: серые, тёмно-синие, чёрные: одинаковые, как будто специально, чтобы усложнить жизнь. Она взяла одну, потом вторую, прикинула и тут же вернула на место качнув головой. — Господи, он же, наверное, это всё терпеть не может, — пробормотала она. — Шапки, шарфы… — Могу помочь? — раздался рядом вежливый мужской голос. Хоуп вздрогнула. Рядом стоял консультант, высокий, в форме магазина, с бейджиком «Рик» и с самой ободряющей улыбкой, какую только можно вообразить. — Эм… да… — протянула она, сжимая в руках серый шарф. — Я просто… выбираю… подарок. — Отлично! Для кого выбираем? — спросил парень легко. — Брат? Папа? — Нет, я… — Хоуп запнулась, чувствуя, как слова путаются сами с собой. — Для… друга. Она кивнула, будто этим всё объяснила, но консультант, парень с бейджиком «Рик» лишь вопросительно приподнял бровь. — Друга, — повторила она чуть громче, торопливо наматывая на палец край шарфа, который держала. — Просто друга… ну, не просто, в смысле… — она запнулась, сглотнула и добавила шёпотом: — Для парня. Щёки тут же вспыхнули, как будто кто-то поднёс спичку. — То есть не… не парня-парня, — выдохнула она, уже теряя нить собственных оправданий. — А просто… ну… парня, который… мне нравится. Рик слегка усмехнулся с тем тёплым пониманием, которое бывает у людей, уже видевших подобные сцены десятки раз. — А-а, — протянул он, кивая. — Теперь понял. Значит, должно быть не слишком романтично, но и не слишком… дружески. — Именно, — выдохнула Хоуп, будто сдала экзамен. — Чтобы не выглядело… тупо. Хоуп растерянно посмотрела на шарф и перчатки, потом на продавца. — Вы правда думаете, что… это подойдёт? — спросила она, едва слышно. Рик пожал плечами, добродушно усмехнувшись: — Думаю, если парень в здравом уме, он явно оценит. Тем более если подарок от девушки, которая так…переживает. Хоуп опустила взгляд, крутя в пальцах край шарфа. — Я просто… — выдохнула она, чувствуя, как слова срываются, — не знаю, понравится ли ему…— Пальцы дрогнули, голос стал тише. — Ну… ему ведь важно, чтоб всё подходило. Не слишком ярко, не вычурно… в его глазах, — она смутилась, осознав, как это прозвучало, и тут же добавила: — То есть не в его глазах-глазах, а… ну, в смысле… Она запнулась окончательно, щеки залило жаром. Рик не удержался, хмыкнул с лёгким участием, но без насмешки. — Вижу, вы действительно хотите, чтобы всё было правильно, — сказал он мягко. — Значит, точно понравится. Хоуп кивнула, торопливо протянула вещи, чтобы их упаковали, и, пока он складывал их в коробку, отвела взгляд в сторону. Боже, какая же она нелепая… Спустя пару минут Хоуп вышла из магазина, прижимая к груди коробку с ярко-красным бантом продавец, видно, решил придать подарку праздничности. Снег всё ещё падал лёгкий, пушистый, кружился в свете фонарей. Она устроилась в машине, аккуратно положила коробку на сиденье рядом. Тонкий бант чуть расправился, свет фонаря за окном блеснул на глянцевой бумаге. Хоуп провела пальцем по краю упаковки и улыбнулась тихо, сама себе. — Ну вот, — выдохнула она. — Хоть что-то хорошее сделала. Пару секунд просто сидела, глядя на подарок, и в груди было тепло. Но потом улыбка сошла. Мысль пришла внезапно, холодная, как воздух за окном: Она ведь не сможет вручить ему это сама. Хоуп выдохнула, опустив взгляд. — Ну и ладно, — пробормотала, хотя знала, что не ладно. Пальцы чуть сильнее сжали край коробки, и в груди кольнуло странно, глупо, будто жалко было не подарок, а саму возможность эту его отдать.Она посмотрела в окно, где снежинки мягко таяли на стекле. — Может, мама… — шепнула почти беззвучно. — Всё равно ведь в участке будет послезавтра… передаст. Не так уж нелепо, правда? Рождество всё-таки… Сказала это больше себе, чем вслух, но голос всё равно дрогнул. Она поставила коробку на пассажирское сиденье, пристегнула ремнём будто боялась, что та упадёт, и завела мотор. Машина рванулась с места, снег закружился в свете фар. Хоуп смотрела вперёд, но мысли всё равно возвращались к нему к тому, как он стоял на холоде, с красным носом и усталыми глазами. И почему-то от этой картинки становилось только тяжелее.

***

Мари как раз натягивала куртку, засовывая в карман перчатки, когда кто-то коротко постучал в дверь. — Войдите, — откликнулась она, застёгивая молнию до середины. Дверь приоткрылась и на пороге показался Леон. Он стоял неловко, почти по-военному выпрямившись, хотя вид у него был скорее растерянный, чем собранный. Щёки чуть обветрены, волосы растрепаны, форма была небрежно застёгнута. Мари приподняла брови. — Леон? — удивлённо произнесла она. — А ты разве ещё не ушёл? Думала, уже поехал переодеваться. Он словно хотел что-то сказать, но замялся, будто слова застряли где-то между горлом и дыханием. — Я… — начал тихо, глядя не прямо, а чуть в сторону. — Собственно… хотел… одну вещь передать. Мари опустила руки, внимательно посмотрела на него. И сразу заметила мялся он не просто так. Ему сюда прийти стоило немалых усилий. Леон выдохнул не просто воздух, а будто что-то, что держал в себе весь день. Плечи опустились, взгляд скользнул вниз. Пальцы, сжатые в кулак, разжались, и он сунул руку в карман куртки. Оттуда он извлёк небольшую коробочку с тонкой серебристой лентой, перевязанной аккуратно, почти педантично. На ладони она казалась до смешного маленькой. Он стоял так несколько секунд, словно решал сказать или нет. Потом коротко выдохнул и всё-таки заговорил: — Это… — голос прозвучал хрипловато, — передайте, пожалуйста, Хоуп. Он протянул коробочку, не глядя прямо. Тон у него был почти ровный, «почти», потому что под этой ровностью слышалось сожаление, неуверенность… и ещё то самое «не хочу, но придётся». Мари не потянулась сразу. Прищурилась, сложила руки на груди. — А сам? — спросила спокойно. — Почему не хочешь передать лично? Леон коротко усмехнулся, без улыбки, скорее от усталости, чем от иронии. — Потому что… — начал, но запнулся, будто слова застряли. — Я не приеду к вам на ужин. Он поднял глаза лишь на секунду, и Мари вдруг поняла ему и вправду трудно это говорить. Не из-за ужина, не из-за вежливости. Далеко не так — И передайте… — добавил он чуть тише, — что я сожалею. На секунду в комнате повисла тишина. Коробочка дрогнула в его руке, будто потяжелела, и Мари уже видела он сам не знает, отпустить ли её или забрать обратно. Она выдохнула, коротко, будто смирилась с тем, что разговор неизбежен. — Ну-ка… пройди. Леон моргнул, не сразу поняв, к чему это. — Простите?.. Но Мари уже отодвинула его чуть в сторону, вышла за дверь, огляделась по коридору — никого. Возвращаясь, плотно притворила дверь, щёлкнула замком и, обернувшись, сказала спокойно, но тоном, который не терпел возражений: — Садись. Леон чуть растерялся будто забыл, как это делать. — Мэм, я не хотел… — начал было он, но Мари кивком показала на стул у стены. — Я сказала, садись, — повторила, уже мягче, но всё ещё с той ноткой, что лишала смысла любые попытки спорить. Он сдался, опустился на край стула, сжимая коробочку так, будто она могла взорваться, если отпустить. Мари скрестила руки на груди, опершись бедром о край стола. С минуту просто смотрела на Леона пристально, спокойно, но так, что под этим взглядом любая отговорка рассыпалась ещё до того, как родилась. Леон не поднимал глаз, теребил край коробочки пальцем, будто хотел стереть с неё бантик. — Я знаю, что случилось в душевой, — произнесла она наконец, ровно, без нажима. — Можешь не пересказывать. Кеннеди поднял глаза, но мисс Дайсон уже продолжала, не давая ему времени на оправдания: — Наверняка после того, что наговорил этот… Оуэн, — она произнесла имя с таким холодом, что даже Леон едва заметно поморщился, — ты что-то сказал Хоуп. Не так ли? Леон сжал губы, пальцы, всё ещё держащие коробочку, побелели от напряжения. Мари покачала головой. — Я ведь вижу, — добавила она мягче, — ты не из тех, кто может просто промолчать, когда злость кипит. Он отвёл взгляд, плечи чуть опустились. — Да… — выдохнул после короткой паузы. — Наверное, сказал. — «Наверное»? — прищурилась Мари. — Или всё-таки — точно сказал? Леон усмехнулся безрадостно, провёл рукой по затылку. — Сказал, — признал он тихо. — Но не то, что должен был. Мари кивнула, будто только этого и ждала. — Вот и отлично, — произнесла она. — Значит, теперь расскажи мне, что именно ты не должен был говорить моей дочери. Леон какое-то время молчал. За дверью слышались шаги, чей-то смех, звон телефона — обычная жизнь участка, но здесь, в четырёх стенах, всё звучало иначе. Глуше. Тяжелее. Он провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть с себя усталость, потом наклонился вперёд и выдохнул очень коротко и глухо. — Сказал, — произнёс он наконец, тихо, будто признавался в преступлении. Мари не шевелилась. Только чуть склонила голову, ожидая продолжения. — Сказал, что… — Леон сжал пальцы, потом разжал, будто не знал, куда деть руки. — Что нам не стоит общаться. — Вот как, — тихо сказала мисс Дайсон после паузы. — Не стоит, значит. Леон кивнул, не поднимая глаз. — После того, что случилось, — выдохнул он. — После того, что Оуэн… наговорил. Я не хотел, чтобы… чтобы её это касалось. Мари несколько секунд просто смотрела на парнишку и ей его на мгновение даже стало жалко. Очевидно опыта в отношениях у него было не много, а вот чувство справедливости было черезе край. — И на Рождество ты, конечно, решил не явиться, — сказала она наконец, негромко, но ровно, словно подытоживая всё, что он не успел озвучить. — Потому что решил, что так для неё лучше. Леон чуть напрягся, будто каждое слово попадало прямо под кожу. Мари прищурилась: — Для неё… и, наверное, для себя тоже, не так ли? Кеннеди молчал. Только провёл рукой по светлым волосам и выдохнул. — Может, и так, — признал он глухо. — Я не знаю. Просто… если начнут болтать, если хоть слово дойдёт до вашего мужа… — Гира, — спокойно поправила она. — Зови его по имени, Леон. Он кивнул, но продолжил уже тише, глядя куда-то в сторону: — Если Гир узнает будет прав, если выгонит меня из дома. Я не хочу, чтобы на Хоуп смотрели как на… какую-то…эм… Мари покачала головой, чуть устало, чуть с жалостью, но и с твёрдостью, от которой в голосе прозвучала едва заметное тепло: — Знаешь, Леон… иногда то, что мы делаем «во благо», это просто трусость, замаскированная под заботу. Мари вздохнула, облокотилась на край стола. — Пойми, Леон, — начала она спокойно, но без лишних реверансов, — я тоже не в восторге от того, как всё… складывается. Гир, если хочешь знать, вообще в ужасе. Леон поднял глаза, будто готовясь услышать что-то неприятное, и не ошибся. — Хотя, — продолжила Мари, чуть смягчившись, — у нас с ним самих разница в пять лет. Так что я прекрасно понимаю, что это не преступление. Она сделала паузу, чтобы дать словам осесть, потом добавила уже прямее: — Леон, Хоуп ещё девчонка. Ей семнадцать. Я не про законы сейчас, — она махнула рукой, — я про голову. Про то, что ей рано во всё это лезть… в отношения, в чувства, а уж тем более в то, что за ними следует. Леон, который всё это время сидел с непроницаемым лицом, тихо чертыхнулся себе под нос, отвёл взгляд и провёл рукой по лицу. — Чёрт… — пробормотал он, сжимая переносицу. — Я не собирался… — он поднял глаза, устало, но честно. — Я бы никогда… — Знаю, — мягко перебила она. — Именно поэтому я с тобой сейчас спокойно разговариваю, а не выгоняю к чёртовой матери из кабинета. Мари немного помолчала, давая ему выдохнуть. Потом посмотрела уже не как офицер на подчинённого, а как мать, которая наконец решилась спросить то, что уже давно вертится на языке. — Леон… — начала она тихо, почти осторожно. — Скажи мне честно. Парень поднял глаза, настороженно, как человек, который заранее чувствует ловушку в каждом слове. Мари не отводила взгляда. — Она тебе нравится? — спросила просто. Леон не ответил сразу. Плечи будто напряглись сильнее, взгляд скользнул в сторону, на дверь, потом на пол. И только спустя несколько секунд последовал короткий, честный кивок. Мари выдохнула. На губах мелькнула улыбка. — Ну, это было очевидно, — произнесла она, качнув головой. — Хотя… что я вообще спрашиваю. Мари взяла со стола стакан с водой, но так и не сделала глоток просто крутила её в пальцах. Потом подняла взгляд на Леона без строгости. — Знаешь, — сказала она тихо, — на эти слухи мне, если честно, всё равно. Он удивлённо моргнул, будто не сразу понял, что расслышал правильно. — Болтает, по сути, один Оуэн, — продолжила Мари, пожав плечами. — А кто его всерьёз воспринимает? Клоун, вот и всё. Леон опустил взгляд, пальцы сжались в кулак будто и благодарен был за слова, и всё равно неловко слышать это от матери Хоуп. Мари, будто чувствуя это, чуть смягчила тон: — Я, если уж на то пошло, не против, что вы с Хоуп общаетесь. Леон поднял голову. — Вы… не против? Она чуть улыбнулась, не без иронии: — Господи, Леон, я же не зверь. Я вижу, что ты парень порядочный. Не из тех, кто пользуется чужой добротой или играет чувствами. Мари хмыкнула, отставила стакан и чуть наклонилась вперёд, локти на стол, в голосе мелькнула насмешка, смешанная с удовлетворением: — Если уж по-честному, — сказала она, — этот Оуен сам летом за Хоуп пытался приударить. Леон поднял бровь, явно не ожидая услышать такое. — Правда? — Ага, — кивнула Мари, и на губах появилась еле заметная улыбка. — Только Хоуп его быстро поставила на место. Такой отворот-поворот дала, что, по-моему, у бедняги до сих пор эго ноет. Она вздохнула, но в глазах мелькнуло что-то довольное, почти лукавое. — Так что теперь понятно, почему он тебя задел. Месть мелкая, злая и до обидного предсказуемая. Леон сжал губы, чуть покачал головой. — Вот значит как… — пробормотал он. — Тогда всё складывается. — Ещё как складывается, — Мари вздохнула, но уголки губ всё-таки дрогнули то ли от облегчения, то ли от неожиданной решимости, что-то в ней щёлкнуло. Она снова глянула на коробочку в его руках, потом прямо на Леона. — Так что, — сказала она, откинувшись в кресле, — думаю, подарок свой ты ей вручишь лично. Леон моргнул, не сразу поверив, что расслышал правильно. — Простите?.. — Именно то, что услышал, — мисс Дайсон приподняла бровь. — Сегодня. За ужином. У нас. Она посмотрела на часы, щёлкнула языком и добавила уже командным тоном, тем самым, от которого весь участок обычно моментально начинал двигаться быстрее: — У тебя, Кеннеди, полтора часа. Привести себя в порядок, побриться, переодеться, сделай с собой что-нибудь. И будь у нас вовремя. Она встала, скрестила руки на груди, глядя на него сверху вниз, но взгляд был не строгим — решительным, почти тёплым. — Ясно тебе? Ни себе, ни ей Рождество не порть. Леон выдохнул, по лицу промелькнула смесь растерянности и… облегчения. Он кивнул. — Ясно, — тихо сказал он. — Буду. Мари кивнула утвердительно, будто отдала приказ, и наконец позволила себе широкую, почти материнскую улыбку: — Вот и отлично. А теперь иди, — сказала она, указав на дверь. — И не вздумай глупить, Кеннеди. Леон чуть смутился, будто не знал, куда деть руки, но уголки губ дрогнули. — Есть, мэм, — пробормотал он с хрипотцой, но впервые за весь разговор с улыбкой. Парень повернулся к двери, задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, потом только коротко кивнул и вышел. Дверь мягко закрылась за ним, оставив после лёгкий запах холодного воздуха и кофе. Мари осталась стоять посреди кабинета. Несколько секунд молчала, потом усмехнулась себе под нос, покачала головой и выдохнула: — Ну… надеюсь, я об этом не пожалею.