Часть 5

Когда он выходил из главного входа, он обернулся. В окне второго этажа стояла Аделя. Она больше не плакала. Она смотрела на него прямо, и на ее губах играла холодная, жестокая улыбка триумфа. Она не просто победила. Она стерла его. Заменила его образ на образ монстра, которого она сама и создала. Артур вышел на улицу. Солнце светило ярко, но ему было холодно. Он потерял не просто битву. Он потерял поле боя. Его репутация была уничтожена. Его слова больше ничего не значили. Он был один против всех. И впервые за долгое время его ледяное спокойствие дало трещину. Сквозь нее пробился холодный, чистый ужас. Блядь. Это была война. И он только что понял ее настоящие правила. Артур шел домой, не чувствуя ног под собой. Мир сузился до звука собственных шагов и гула в ушах. Каждый проезжающий мимо автомобиль, каждый взгляд случайного прохожего казался ему обвиняющим. Он был отмечен. Он был тем самым парнем. Он не пошел домой. Он зашел в первый попавшийся магазин электроники. Десять минут спустя он выходил оттуда с маленьким, черным, как жук, диктофоном. Это был импульсивный, иррациональный поступок. Рождение нового плана, рожденного из пепла его старого. Дома он заперся в своей комнате. Родители еще не знали. Он не мог им ничего сказать. Не сейчас. Он сел на пол, достал диктофон и положил его перед собой. Это была его новая сэнсэй. Не учитель спокойствия, а учитель холодной, беспощадной правды. Он достал телефон. Пальцы набрали знакомый номер. Он не сохранил его, но помнил наизусть. Он набрал текст, перечитал его несколько раз, удаляя и переписывая. Каждое слово должно быть идеальным. Наконец, он нажал «отправить». «Ты выиграла. Приди в старый сад сегодня вечером. В семь. Нам нужно закончить это. Одни». Он не стал ждать ответа. Он знал, что она придет. Ее жажда триумфа была слишком сильна. Она захочет посмотреть на него поверженного. Она захочет выпить его слезы до дна. В шесть сорок пять он уже был в саду. Сумерки опускались на заброшенную территорию, окрашивая все в фиолетовые и серые тона. Он выбрал то же место у покосившегося забора. Он не прятался. Он сидел на земле, прислонившись спиной к шершавым доскам, и ждал. Диктофон, включенный на запись, лежал во внутреннем кармане куртки, микрофон был аккуратно выведен и закреплен на воротнике. Она пришла ровно в семь. Не из коридора школы, а со стороны улицы. Она не торопилась. Она шла как победительница, вступающая в покоренный город. На ней была короткая кожаная куртка, и в сгущающихся сумерках она выглядела еще более опасной и хищной. А-Я думала, ты сбежал, — начала она, остановившись перед ним. В ее голосе не было ни капли сочувствия. Только холодное, пренебрежительное любопытство. Артур медленно поднял на нее голову. Он заставил свое лицо выглядеть измученным, сломленным. Он даже немного сгорбился, словно под тяжестью невыносимого груза. Ар-Куда мне бежать, — сказал он тихо, с придыханием. — Ты все уничтожила. Аделя усмехнулась, скрестив руки на груди. А-Не я. Ты сам себя уничтожил, когда решил, что ты умнее всех. Что твои дурацкие книжки и твоя восточная дребедень помогут тебе против реального мира. Ар-Почему? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя, детская боль. Он играл свою роль. — Что я тебе сделал? Я просто хотел, чтобы ты меня оставила в покое. А-«Оставила в покое»? — она расхохоталась, и смех ее был резким и неприятным. — Ты был самым скучным предметом в этой школе, Артур. Серое пятно. Я решила добавить немного красок. А ты вместо того, чтобы играть по правилам, начал строить из себя непонятого гения. Ты думал, я не видела, как ты смотришь на всех? Как будто мы все тараканы под твоим микроскопом. Она сделала шаг к нему, ее лицо исказилось в гримасе злобы. А-Я тебя унизила? Да! И что? Ты заслужил это! Ты и твоя ледяная хватка! Ты думал, ты можешь так со мной обращаться? Скрутить руки, как какая-то шлюха? Я — Аделя! Здесь я решаю, кто кого трогает! Она была так увлечена своей речью, так пьяна от власти, что не замечала ничего, кроме своей правоты. А-И рисунок… гениально, правда? — она с гордостью улыбнулась. — Я неделю училась копировать твой стиль. Я украла твою тетрадку на перемене, пока ты стоял у доски. И знаешь что? Все поверили. Потому что они видят в тебе то, что я показала им. Монстра. И ты ничего не можешь с этим поделать. Она наклонилась к нему, ее лицо было в нескольких сантиметрах от его. А-Ты проиграл, призрак. Тебя стерли. И теперь ты будешь сидеть в своей дыре и думать обо мне. Каждый божий день. Пока я буду жить свою жизнь. Тебе это нравится? А? Артур медленно поднялся на ноги. Он больше не был сгорбленным. Он выпрямился во весь рост, и его спина была прямой, как стержень. На его лице не было ни боли, ни страха. Только ледяное, бесконечное спокойствие. Ар-Нет, — сказал он ровно. — Мне это не нравится. Аделя замерла, сбитая с толку этой резкой переменой. А-Что… Ар-Ты все сказала правильно, Аделя, — продолжил он, и его голос стал твердым, как сталь. Ар-Ты решила, кто монстр. Ты создала доказательства. Ты убедила всех. Это была блестящая операция. Он медленно достал из кармана куртки маленький черный диктофон. Он нажал на кнопку остановки. Тишина сада стала оглушительной. Ар-Почти блестящая, — закончил он. Лицо Аделы изменилось. Триумф сменился недоумением, потом — медленно, мучительно — осознанием. И, наконец, в ее глазах отразился первобытный, животный ужас. Она поняла. Она поняла все. А-Ты… — прошептала она, и ее голос был слабым, как у утопающего. Ар-Я записал все, — сказал Артур, глядя ей прямо в глаза. — Каждое слово. Как ты украла тетрадь. Как ты нарисовала картину. Как ты все спланировала. Как ты призналась в этом. Он сделал шаг к ней. Теперь он был выше. Теперь он был сильнее. Но он не собирался ее трогать. Ар-Твоя игра была в том, чтобы убедить всех в моей лжи, — произнес он тихим, смертельно опасным шепотом. — Моя игра — в том, чтобы заставить всех услышать твою правду. Он развернулся и пошел к выходу из сада, оставляя ее стоять посреди сумерек, одну с ее ужасом. Ар-Завтра будет интересный день, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Очень интересный. Артур вышел на улицу. Воздух был свежим и холодным. Он не чувствовал ни ярости, ни триумфа. Он чувствовал лишь холодное, ясное удовлетворение человека, который только что перевернул шахматную доску и сбросил ее на пол. Блядь. Теперь это будет по-настоящему.