Часть 7(Вариант 1)

Директриса, седоволосая женщина с усталыми глазами и вечно нахмуренными бровями, долго молчала, разглядывая Артура. Она не была злым, она была… выжатой, как лимон. Будто вся школьная драма, которую она видела за годы работы, наконец-то материализовалась в её кабинете в виде этого хладнокровного ублюдка в потертой куртке. — Так, — наконец произнесла она, потеря переносицу. — Давай по-простому. Что это было, Артур? — Правду, — ответил Артур, не отводя взгляда. — Вы же сами слышали. — Я слышала суицидальную девочку, которую ты загнал в угол, — парировала директриса. — Я слышала запись, сделанную с нарушением всех мыслимых законов. Я слышала, как ты в прямом эфире разрушил жизнь человека, пусть и говно-человека. — Она разрушила мою первой, — голос Артура был по-прежнему ровным, но в нем появилась стальная нотка. — Я просто показал всем обломки. Директриса тяжело вздохнула и откинулась на спинку кресла, которое скрипело, как старая калоша. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Артур? Ты не жертва. Жертвы плачут, жалуются, просят о помощи. Ты… ты хищник. Ты просто ждал, когда у тебя вырастут клыки. — Вы хотите меня отчислить? — спросил Артур с легким вызовом. — Попробуйте. У меня есть копия записи. И адвокат, который с радостью расскажет прессе, как школа систематически игнорировала травлю, а потом наказала жертву за то, что она за себя заступилась. Директриса посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. В нем не было гнева, только бесконечная усталость. — Иди к черту со своим адвокатом, — буркнула она. — Аделю отчислим. По состоянию здоровья. Ее родители уже звонили, орут, что их дочь в истерике, пыталась таблетки выпить. Блядь, какой цирк. Артур почувствовал укол чего-то. Не жалости. Нет. Какого-то странного, кислого послевкусия. Он не хотел, чтобы она умирала. Он хотел, чтобы она жила. Жила с этим. С пустотой в глазах, с презрением всех, кого она когда-то презирала. — Можешь идти, — махнула рукой директриса. — И советую взять отпуск. Пару дней. Чтобы все улеглось. Артур молча встал и вышел. Он не собирался брать отпуск. Война закончилась, но он должен был присутствовать на параде победы. Коридор встретил его шепотком. Он не расступался, он вяз, как смола. Люди смотрели на него не как на призрака, а как на легенду. Живую, опасную легенду. Лена, бывшая подружка Адели, стояла у стенки и бледнела, когда он проходил мимо. Их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах был страх и… стыд. — Артур, — прошептала она. — Я… я не знала, что она… — Хуй с тобой, — безэмоционально бросил он, не останавливаясь. Ему было насрать на ее оправдания. Она была частью системы. Теперь система рухнула, и крысы бежали с тонущего корабля. Он дошел до своего шкафчика, забрал книги. Когда он развернулся, чтобы уйти, его ждали. Трое парней из старших классов, дружки Адели. Они не выглядели угрожающе. Они выглядели потерянно. Их королева пала, и они остались без вождя. — Ты, сука, заплатишь, — сказал самый высокий из них, но в его голосе не было уверенности. Артур медленно подошел к нему вплотную. Они были почти одного роста, но Артур чувствовал себя на голову выше. — И что ты мне сделаешь? — прошептал он, глядя прямо в глаза парню. — Побьешь? Будешь героем, который избил того самого парня? Все будут говорить, что ты мстишь за шлюху, которая сама во всем призналась. Твоя репутация превратится в говно за один день. Так что давай. Бей. Парень попятился, опустив глаза. Он проиграл. Еще до начала. Артур усмехнулся и толкнул его плечом, проходя мимо. Больше никто не пытался его остановить. Он вышел из школы и пошел к старой спортзале, сзади. Там, в тени, его и ждала Аделя. Она выглядела еще хуже, чем утром. Глаза красные, распухшие от слез, волосы растрепаны, на щеке — грязная полоса. Она была похожа на бездомную собаку, которую выбросили. — Артур, — ее голос был хриплым, ломким. Он остановился, не поворачиваясь. — Уйди, Аделя. Все кончено. — Нет! — взвизгнула она и бросилась к нему, цепляясь за его рукав. — Нет, не кончено! Пожалуйста! Я все сделаю! Что угодно! Она пыталась обнять его, прижаться, но он оттолкнул ее, и она безвольно повисла на его руке. — Что угодно? — он посмотрел на нее с брезгливым любопытством. — Это что, твой последний аргумент? Пошла нахуй, как и все твои слова. — Я не шучу! — в ее голосе проснулась последняя, отчаянная искра. Она потянулась к его ширинке, ее пальцы дрожали. — Я сделаю… все, что хочешь. Прямо здесь. Я буду сосать, я буду… я буду твоей шлюхой. Только… только сотри это. Пожалуйста. Это было так жалко, так отвратительно, что у Артура даже перехватило дыхание. Он не видел в ней той хищницы. Он видел только труп. Живой, но уже разлагающийся труп, который пытался торговать своим гниющим телом. Он резко схватил ее за горло, прижав к кирпичной стене. Не сильно, чтобы задушить, а чтобы обозначить силу. Ее глаза широко распахнулись от ужаса и… чего-то еще. Какого-то больного извращенного восторга. — Ты даже не понимаешь, — прошипел ему в лицо, чувствуя, как ее холодная кожа жжет его ладонь. — Ты думаешь, это все, чего я хотел? Твое жалкое, заезженное тело? Я хотел, чтобы ты чувствовала. Каждый блядский день. Чтобы ты просыпалась по ночам в холодном поту и видела мое лицо. Чтобы ты боялась собственного отражения. Я хотел, чтобы ты жила в аду, Аделя. А не чтобы ты кончила за пять минут в грязном переулке. Он отпустил ее. Она соскользнула по стене на землю, скуля, как побитая собака. — Это и есть ад, — прошептала она сквозь слюни и слезы. — Нет, — холодно сказал Артур, отряхивая руку. — Это только начало. Он развернулся и ушел. Не оглядываясь. Он шел по улице, и вечерний город казался ему нереальным. Он победил. Он стер ее. Он был свободен. Вечером дома он достал тот самый диктофон. Маленький черный пластмассовый монолит. Он нажал на кнопку воспроизведения, и снова услышал ее голос. Ядовитый. Гордый. Тот самый, который сломал его, а потом был сломан им. Он слушал, и на его губах расползалась кривая, самодовольная ухмылка. Он был монстром? Да. Возможно. Но он был монстром, который победил. Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. На чужие, холодные глаза. На губы, которые только что усмехались. Блядь. Он был свободен. И эта свобода пахла пылью и чужим страхом. И ему нравился этот запах.