2. похоть

следующий урок был пиздецом. не сам урок, а то, что творилось у меня в башке и желудке. грязь под кожей, липкий пот на спине. словно кто-то вывернул меня наизнанку, и все кишки теперь болтаются снаружи. казалось, будто черепную коробку набили ржавыми гвоздями и трясли, как шейкер. каждый звук — скрип стула, кашель одноклассника — вонзался в мозг, как раскалённая спица. я чувствовал, как под кожей ползают мурашки, будто кто то просыпал под нее битое стекло. добежал до сортира. запах — гремучая смесь из хлорки, мочи и отчаяния. такой в нос бьет — сразу понятно, тут решают все свои проблемы. поддал кран, сунул голову под ледяную струю. хотел смыть с себя этот день. но тело дрожало, как у алкаша на похмелье. руки тряслись, не могли заставить эти ебучие пальцы перекрыть воду. в итоге просто придавил локтем. живот скрутило в тугой узел. припал к унитазу, как к старому другу. белый фаянс, ободок с ржавыми подтеками. обнял его, прижался лбом к прохладной крышке. с каждой попыткой отползти нахуй — новая волна тошноты, густая и сладкая. сунул два пальца в глотку, вызвал спазм. из меня вырвалась жалкая струйка желудочного сока и желчи. легче не стало. просто добавилась едкая горечь на языке. съехал по стене на пол. холод кафеля просачивался через штаны, добирался до костей. сидел, уставившись в стену с граффити «Zig Heil» (Зиг Хайль) и «Tanya saugt» (Таня сосет). в глазах потемнело, и в этой тьме заплясали разноцветные квадратики, красные чертики, хаотичные узоры. очнулся от тупого удара головой о кафель — хорошо, хоть почувствовал что то, кроме тошноты. в кармане лежало спасение — последний пакетик. руки дрожали, как вибратор в руках у пубертатной девчонки, включённый на всю мощь. пальцы одеревенели, не слушались, и я порвал уголок пакетика зубами, почувствовав на языке горьковатый привкус химии и надежды. высыпал щедрую дорожку прямо на грязную кожу между большим и указательным пальцем, рассыпав половину. полоска белого порошка исчезла в ноздре, оставив на языке противный химический привкус, будто лизнул батарейку. я зажал вторую ноздрю, втягивая остатки этой ебаной пыли рая. и ждал. тишина. только стук сердца в ушах и противная влажность в носу. обманка. подмена. старики нашли дерьмо и подсунули мне соду или ещё какую хуйню. паника, острая и колючая, как игла под ногтем, скользнула по позвоночнику. я останусь здесь. в этом теле, с этой болью, с этим страхом. наедине с собой. худший из кошмаров. мозг начал сканировать тело, как параноик проверяет замки на двери. никакого тепла. никакой лёгкости. только липкий пот на спине и трясучка в коленях, которые стали только сильнее. всё. на этот раз не прёт. я сломал свой единственный гребаный выключатель. мысль о том, что придётся выживать в этом аду трезвым, на своих слабых нервах, вызвала короткий, спазматический — позыв к рвоте пустым желудком. отчаяние. густая, чёрная смола, поднимающаяся из живота к горлу. я уже мысленно видел, как выковыриваю остатки порошка из ноздри дрожащими пальцами, пытаясь вдохнуть их глубже. я ненавидел себя за эту зависимость, за эту панику, за то, что эти ожидания оказались пиздецом. щелчок. зрачки рывком, как два черных затвора, распахнулись настежь, впуская сразу много света. контуры унитаза, граффити на двери, собственные пальцы — всё стало звеняще-четким, до резкости, граничащей с болью. словно с глаз содрали пленку. волна. теплая, тяжелая гиря в голове. из самого нутра, из подложечки, поднялась тяжелая тёплая лава. она не обжигала, а заполняла, вытесняя всё на хуй. холод кафеля под ногами, липкий пот на спине, гулкая тошнота в желудке, боль, страх,тот ебучий урок, взгляд ублюдков — всё уплыло, как мусор по течению. стало тихо и ясно. слишком ясно. конченый. добровольно полез в эту химическую могилу. лучше бы тебя сейчас тот мышечный бампер избил в кровь, было бы честнее. прогулял весь урок. время текло, как гной из раны. но теперь было похуй. я сидел, уставившись в трещину на кафеле, и чувствовал, как ненавижу себя за это облегчение. сильнее, чем ненавижу их всех. прозвенел звонок. поднялся, отряхнул свою задницу, взвалил рюкзак. пора было валить. но вспомнил — оставил учебник у того овоща в пиджаке, учителя истории. его кабинет был на втором этаже. ввалился внутрь — там четвертый класс решал какую-то детскую хуйню. овощ увидел меня сразу, взгляд забеспокоился, забегал, как таракан под внезапным светом. я прошел к его столу, бормоча: — guten tag. ich erinnere mich, dass ich Ihnen ein Lehrbuch geliehen habe. (—здравствуйте. помнится, я одолжил вам учебник.) — ja, genau. (—да, точно.) — его голос прозвучал скрипуче. он отъехал на своем стуле с колёсиками к окну, начал копаться в кипе бумаг. мой взгляд, сам по себе, шмыгнул в щель между полом и столом. застыл. под ним была мужская обувь. и не просто лежащая. пятки упирались в стенку стола, а носки — в пол. я узнал эту позу. мой мозг дорисовал грязные подробности. вспомнил свое состояние до принятия дряни. извращенец хуев. мой взгляд метнулся вверх, надевая маску полного похуизма. в этот момент учитель нашел мой учебник. протянул. его пальцы были влажными и дрожали, как у наркомана в ломке. лоб вспотел, от чего редкие волосы прилипли к нему. на лице застыла дрожащая, виноватая улыбка, а прямоугольные очки запотели изнутри, скрывающие ебучие бегающие глазки. — hältst. du kannst gehen. (—держи. можешь идти.) я взял книгу. бумага пропахла его потом и чем то еще, кислым и отталкивающим. я посмотрел на этого мудака прямым взглядом, пытаясь вложить в него всю оскомину и отвращение. я знаю, конечный мудила. для правдоподобности мои глаза снова на долю секунды упали вниз, под стол, а потом вернулись к его лицу. на этой бледной вспотевшей морде не дрогнул ни один мускул. только его зрачки, крошечные точки за мутными стеклами, на секунду сузились, будто от вспышки. и тут же снова полезли в сторону. он не отрицал.

***

последние метры до школьных ворот. уже слышен уличный гул, а не этот давящий школьный звон. еще пара шагов — и можно рухнуть где-нибудь в подворотне, прийти в себя. хват. железные клещи впились в предплечье, выше локтя. боль, острая и точная, как укол шприца, пронзила нерв до кости. меня резко развернуло на оси, словно марионетку. передо мной — морда потного ублюдка, его свиное дыхание с примесью дешёвого табака. — wohin gehst du, Schneeball? (— куда собрался, снежок?) — сипит он, и слюна брызгает мне в лицо. за спиной встает дохлый ублюдок, его костлявые пальцы впиваются мне в плечи. химия в крови, что до этого приглушала мир, вдруг сдетонировала. вместо страха — бешеная, токсичная волна. адреналин, смешанный с дерьмом. — lassen Sie mich los! (— отвалите!) — хриплю я, пытаясь вырваться. голос звучит чужим, хриплым. —Ich bin schon gegangen, lass mich verdammt noch mal los! (— я пошел уже, блять, отпустите!) потный ублюдок усмехается и без размаху бьет кулаком в живот. удар пришел не в мышцы, а глубже. короткий жесткий толчок кулаком точно в солнечное сплетение. не боль — сначала пустота. воздух с хриплым всхлипом вырвался из легких. диафрагма сведенной судорогой выгнулась внутрь, и на секунду тело забыло как дышать. потом боль пришла — тупая, распирающая, как будто внутрь подали перегретый пар. я сгибаюсь, но дохлый ублюдок не дает упасть, держа меня на весу. — interessiert es uns nicht? (— с нами не интересно?) — его голос звучит прямо у уха. — ihr... endlose freaks... (— вы... конченные уроды...) — выдавливаю я, еще пытаясь бороться. это уже не смелость. это агония, облаченная в слова. еще один удар. тем же кулаком, в то же место, пока мышцы были парализованы первым шоком. на этот раз боль была острой, глубокой, как будто ребро треснуло изнутри. теперь она разливается горячим маслом, и меня начинает рвать. желчная жижа выплескивается на асфальт. в глазах поплыли темные пятна, а в ушах зазвенело. и тут, из-за их спин, появляется он. мышечный бампер, в этой ситуации он полнейший ублюдок. не торопясь. в руке — докуривающаяся сигарета. он подходит вплотную. его глаза — не злые. пустые. как у хирурга перед рядовой операцией. —zieh die Zunge, (— высуни язык)— говорит он тихо. я, задыхаясь, смотрю на него, не понимая. дохлый ублюдок сзади хватает меня за волосы и резко запрокидывает голову. инстинктивно, я стискиваю зубы, чтобы вдохнуть воздух, но не открываю рта. — entweder die Zunge oder verbrannte sich auf der Stirn (— либо язык, либо ожог на лбу) — повторяет он, разжевывая слова. высунь уже язык, мудила. я медленно высунул кончик языка, тот ногтями впился в него, вытаскивая его дальше. ублюдок смотрит на тлеющий кончик. медленно. театрально. потом его рука совершает короткое, точное движение. он поднёс тлеющий кончик к самому концу языка, где слизистая нежнее. шипение. боль была мгновенной, ярко-белой, острой бо тошноты. как будто раскаленную иглу, вогнали в язык. мышцы горла и челюсти свело судорогой. сладковатый, тошнотворный запах паленой плоти, смешавшийся с табаком, ударил в носоглотку, смешавшись со вкусом крови и желчи. слюна во рту мгновено стала густой и горячей. ублюдок держал сигарету около двух секунд — не больше. но этого хватило, чтобы на языке остался не просто красный след, а маленький, пузырящийся кратер с обугленными краями, будто его выжгли кислотой. боль пульсировала с каждым ударом сердца, отзываясь в висках и в основании черепа. я не плакал — меня выворачивало наружу через глаза. слёзы текли в рот, смешиваясь с гарью и кровью, создавая новый, невыносимый вкус — вкус полного поражения и слабости. они текли вниз по шее, за пазуху, холодные и противные. я пытался вытереть лицо о плечо, но дохлый ублюдок только сильнее впился пальцами, не давая пошевелиться. он отпускает окурок. тот падает мне на грудь и отскакивает на асфальт. ублюдок смотрит на свою работу с холодным любопытством. — nun. jetzt wirst du still sein. (— вот. теперь ты помолчишь.) — он проводит пальцем по моему подбородку, стирая каплю слюны. — und denk daran: Du gehst, wenn ich es sage. (— и помни: ты уходишь, когда я скажу.) он поворачивается и уходит. его тени поспевают за ним, бросая на меня последние презрительные взгляды. я остаюсь на коленях, давясь собственным языком, в луже собственной блевотины, с выжженной памятью в самом рту. побег не удался.