5. гнев и уныние

проснулся от того, что по руке ползли красные дорожки. кот впился когтями в руку, будто пытался докопаться до вены. маленький ебучий вампир. голодный взгляд, полный животного упрёка. — ich weiß, ich weiß, verdammt... (— я знаю, чёрт возьми...) отпихнул его, но слабо — чтобы отстал, не убил. полез под кровать, нашёл полупустую банку кошачьих консерв. вчерашних. пахло железом и тоской. поставил перед ним, он набросился, чавкая и урча. преданность, купленная за тридцать пфеннигов¹. сам потянулся к тумбочке. дрожащие пальцы нащупали свёрток. последний. высыпал на тыльную сторону ладони, вдохнул. сначала — горький привкус химии, потом волна, смывающая реальность. на несколько минут стало можно дышать. одевался как панцирь. водолазка с высоким горлом скрывала синяки на шее. каждый кусок ткани прилипал к телу — вчерашние «особенные клиенты» постарались на славу. один любил бить рёбра, другой — давить на грудную клетку. профессионалы.

***

в школе время текло как поток. второй урок — история. овощ в пиджаке, бубнил про даты, которые никого не ебли. а у меня начинался отходняк. химический щит рушился, и реальность пробивалась сквозь него острыми осколками. звук скрипящего мела резал мозг. кашель одноклассника отдавался в висках. поплелся в сортир. притворил дверь кабинки, прислонился лбом к холодной плитке над раковиной. дыхание сбивалось. закатал рукава, сунул руки под ледяную воду. смотрел, как вода смывает пот, но не смывает дерьмо внутри. в этот момент дверь распахнулась. вошёл ашер. он не спеша подошёл к уриналам², сделал вид, что занимается своим делом. но я чувствовал его взгляд. он изучал меня. как энтомолог — редкое насекомое. пристроился рядом, его глаза остановились на моих руках. на царапинах и жёлто-синих разводах старых синяков. — gefällt dir das? (— тебе это нравится?) его голос был спокойным, почти заинтересованным. по телу пробежал холодок. он узнал про вещества? этот ебучий изгой проболтался? мысли понеслись в паническом танце: где я прокололся? что видели? кто мог сказать? — was meinst du?.. (— что ты имеешь в виду?..) — голос предательски дрогнул. руки сами сжались, пальцы впились в липкий от мыльной слизи край умывальника, побелевшие костяшки выпирали, как позвонки. — stell dich nicht dümmer, als du bist. (— не прикидывайся дауном.) — он повернулся ко мне, прислонился к раковине. — kann dieser dreck wirklich gefallen? (— разве эта дрянь может нравиться?) мозг пронзила осознание: точно, про вещества. он знает. знает про мои закладки, про джо, про всё. ебучий изгой сдал меня, чтобы спасти свою шкуру. — naja... mir persönlich schon... (— ну... лично мне — да...) — выдавил я, глядя в потрескавшуюся плитку пола. ашер издал короткий звук, нечто среднее между фырканьем и усмешкой. звук человека, который унюхал нечто гнилое. развернулся и вышел, оставив меня в запахе хлорки и собственного страха.

***

следующие два урока пролетели в тумане. я не слышал ни слова. в голове крутилась одна мысль: какого хуя? какого хуя у этого трясущегося куска дерьма хватило смелости сдать меня? я же дал ему работу! дал ему шанс! адреналин смешивался с остатками наркоты, создавая гремучую смесь паранойи и ярости. меня выдернула из этого состояния соня. подсела ко мне на перемене, её лицо — маска искренней озабоченности. — nils, geht es dir nicht gut? du siehst blass aus... (— нильс, ты не в порядке? ты выглядишь бледным...) её голос казался таким далёким, таким фальшивым в этом ебучем цирке. пробормотал что-то про недосып. она что-то ляпнула про прогулку после школы. я кивнул, просто чтобы она отстала. мыслями я был в подвале у джо, где изгой сейчас, наверное, получал свою норку за стукачество.

***

последний урок — физра. зал пропах потом и отчаянием. физрук, красномордый алкоголик, пробурчал что-то про самооборону. его демонстрация выглядела как пьяный танец. пару неуклюжих движений, и он слился к трудовику, оставив нас наедине с самими собой. — teilt euch in paare! (— разделитесь на пары!) я мысленно уже был в раздевалке. сделать вид, что переодеваюсь, и смыться. но передо мной вырос ашер. он не стал ничего говорить. его руки — стальные клещи — вцепились в моё предплечье и локоть. мир перевернулся. он перекинул меня через бедро. я рухнул на мат, который с шипением выпустил воздух. боль от падения была ничто по сравнению с тем, как взорвались старые синяки. — du bist mein partner. (— ты мой напарник.) — verpiss dich. du hast doch deine zwei schoßhunde. (— отъебись. у тебя же есть две шавки.) в ответ его лицо не дрогнуло. он просто повторил манёвр. на этот раз — с подсечкой. нога пошла по моим ногам, тело описало дугу, и я снова приземлился на мат, теперь уже с хрустом. потом его нога опустилась мне на горло. не резко, а медленно, с измеренным давлением. как будто давил мышь под прессом. я схватился за его лодыжку, пытаясь отодвинуть её. мышцы горели. — wehr dich nicht. du weißt, dass es sinnlos ist. (— не сопротивляйся. ты знаешь, что это бессмысленно.) его голос был ровным, без злобы. просто констатация факта. когда он отпустил, я отполз, кашляя. он не стал ждать. взял за шиворот и потащил по полу в соседний, пустой зал. моё тело собирало пыль, оставляя за собой чистую полосу. он швырнул меня, и дверь захлопнулась. — wir üben selbstverteidigung. (— мы отрабатываем самооборону.) то, что последовало, сложно было назвать тренировкой. ашер методично, с холодной точностью, отрабатывал на мне всё, даже того, чего не говорили. бросок через спину — и я приземляюсь на плечо, отзываясь болью в ключице. бросок через бедро — и старые синяки на боках вспыхивают огнём. удержание — и его локоть впивается мне в солнечное сплетение, вышибая воздух. к концу урока я лежал на полу, пытаясь поймать воздух. каждый вдох отдавался болью. ашер присел рядом на корточки. он смотрел на меня с тем же выражением, что и утром в туалете — с холодным, научным интересом. — du bist so erbärmlich. (— ты такой жалкий.) его шёпот был громче любого крика. — hab wenigstens mitleid mit dir selbst. spring. vielleicht hast du im nächsten leben mehr glück. (— пожалей хотя бы себя. спрыгни. может, в следующей жизни тебе повезёт больше.) он похлопал меня по щеке, как собаку. встал и вышел. звонок прозвенел как похоронный колокол. я лежал, слушая, как его шаги затихают в коридоре, и думал, что он, наверное, единственный, кто сказал мне что-то по-настоящему честное за весь этот ебучий день.

***

после звонка соня поймала меня у выхода. её глаза — два больших, мокрых озера, в которых тонули дешёвые надежды. — nils? wir gehen spazieren, ja? wie versprochen? (—нильс? мы идём гулять, да? как договаривались?) пахло от неё духами и наивностью. как будто где-то там, за стенами этой конторы, существовал мир, в котором можно просто «погулять». — kann nicht. das nächste Mal. (— не могу. в следующий раз.) прошёл мимо, не глядя. её взгляд обжёг спину, но это было тупое, далёкое ощущение, как ожог через толстый слой ваты. работа. единственная константа в этом ебучем хаосе. изгой уже ждал у мусорных баков, ёжась от ветра. он нагло смотрел мне в глаза, будто ничего не случилось. язык без костей. стукач. мысль ударила в висок, как молоток. но я сглотнул её. просто кивнул, сунул ему пачку свёртков. сегодняшний маршрут был длиннее — район за вокзалом, промзона³, где даже собаки болели сифилисом⁴. следующие несколько часов растворились в химическом тумане. мозг отключился, тело работало на автопилоте. перед глазами мелькали обрывки, как кадры из сломанного проектора: подворотня. трое. от них разило дешёвым самогоном и злобой. самый крупный, с носом, расплющенным в мясной торт, тыкал мне пальцем в грудь. — wo ist mein zeug, du schneefresse? (— где мой товар, снежное отродье?) — geld zuerst. (— сначала деньги.) удар в живот. знакомый, почти родной толчок. я сложился, отступая к стене. они обшарили мои карманы, вытащили свёртки. их смех — хриплый, животный — провожал меня, пока я полз по асфальту, выплёвывая кровь. другой конец города. хлюпик в очках, руки трясутся. он протянул деньги, но я видел его страх. это был магнит для агрессии. прежде чем он успел убрать руку, я ударил его в висок. не сильно. достаточно. он рухнул, как мешок с костями. я подобрал рассыпавшиеся марки. его тихий стон преследовал меня до конца переулка. лицо старухи в разбитом окне на пятом этаже. она смотрела, как я засовываю пакетик в трещину в стене. её взгляд был пустым, как у выпотрошенной рыбы. когда всё кончилось, я стоял на тёмной улице и не мог вспомнить, как сюда попал. тело ныло, в кармане лежала пачка смятых, засаленных марок. единственное, что хотелось — добраться до кровати и утонуть в одеяле, как в чёрной воде. изгой вышел из темноты, как призрак. его пальцы дрожали, когда я отсчитал ему его долю. жалкие три марки. — warum so wenig? schon wieder! (— почему так мало? опять!) его голос — писк мыши, попавшей в капкан. — ich mache die ganze drecksarbeit, (—я делаю всю грязную работу,)— мой собственный голос прозвучал чужим, плоским. — und ich habe dich mitgenommen. halt einfach dein maul. ( — и я тебя взял с собой. просто закрой ебало.) я развернулся и пошёл, не дожидаясь ответа. его тихое всхлипывание растворилось в ночном воздухе. на полпути к дому я остановился под уличным фонарём. дрожащими пальцами достал из кармана маленький, спрятанный свёрток. моё. украденное у джо, у клиентов, у самого себя. высыпал порошок на тыльную сторону ладони и втянул его одним резким движением. сначала — только горький химический привкус. потом... волна. тёплая, тяжелая, как одеяло из свинца. она накатила изнутри, вытесняя боль, страх, память. мир поплыл, края размылись. я прислонился к фонарному столбу, чувствуя, как дрожь в руках постепенно стихает. единственное счастье в этом дерьмовом болоте я простоял так, может, минуту, может, час. пока химия не превратила меня в пустое, безразличное существо, способное только добрести до своей конуры и рухнуть в ничто. мысли начали грызть изнутри, как крысы в подвале. не мысли даже, а одна, заевшая пластинка, прокручивающая его слова, его ебучую философию, выданную меж ударов по рёбрам. может, в следующей жизни тебе повезёт больше. она звучала в такт стуку сердца. гулко, настойчиво. не злоба. не ненависть. констатация. как диагноз. твой жизненный путь — тупик. следующая остановка — небытие. химия в крови, та самая украденная, последняя доза, сделала своё дело. она не притупила эту мысль. она её возвела в абсолют. она стала единственной истиной в этом катящемся под откос мире. я не помнил, как оказался на крыше. один момент — я брел по тёмной улице, снег хрустел на зубах. следующий — я уже стоял на краю. подо мной простиралось чёрное, снежное полотно эрфурта, утыканное редкими огоньками, как поминальные свечи. ветер рвал куртку, пытаясь столкнуть вниз. это не было страшно. это было... логично. развернулся спиной к пустоте. доски под ногами скрипели. нет. так нельзя. не отвага. не проблеск надежды. просто другой факт. так — нельзя. надо иначе. дрожащие пальцы нашли в кармане последний свёрток. не думал. действовал на автомате, как запрограммированный робот. скрутил его, поднёс к носу. резко втянул. боль ударила в переносицу, белая и острая. не привычное жжение, а что-то рвущее, разрывающее ткани изнутри. тёплая, солёная струя хлынула из ноздрей, заливая губы, подбородок. мир заплясал, поплыл. я почувствовал, как колени подкашиваются. как тело, лишённое воли, падает вперёд, в чёрную дыру под крышей. последнее, что ощутил, — ветер в лицо. и странное облегчение.

***

сознание вернулось рывком. не плавно, а как будто меня вырвали из небытия за шиворот. в глаза ударил белый, слепящий свет. вот и всё. я лежал на спине. поднимаю руку, тянусь к этому свету, к этому обещанию покоя. и закрываю его ладонью. не божественный луч. грязное стекло уличного фонаря. опускаю руку, тру лицо. пальцы скользят по засохшей, потрескавшейся крови, которая склеила ресницы. пытаюсь сесть. и тут боль. не та, разлитая, привычная. а острая, локализованная, живая. в ноге. смотрю вниз. снег вокруг меня был розовым. растаял от тепла крови, которая всё ещё сочилась, тёмной и вязкой, из моей ноги. из того места, где торчал кусок ржавой арматуры. он торчал из голени, как чужеродный орган, как насмешка. смотрю на это, и дыхание перехватывает. на целую минуту мир сужается до этого куска металла во плоти. до осознания: я не умер. я просто приземлился хуево. собрав волю в кулак, скрипя зубами от боли, которая выворачивала всё нутро, я поднялся. опёрся на стену. сделал шаг. и чуть не закричал. каждый раз, когда вес тела переносился на больную ногу, в мозгу взрывалась новая вспышка агонии. я чувствовал, как кровь, тёплая и липкая, с новой силой бежит по ноге, наполняя ботинок. не прошёл и десяти метров. ноги подкосились. я рухнул в снег, как подкошенный. боль от падения отозвалась эхом во всём теле. и тут кто-то ткнул меня носком ботинка в бедро. несильно. скорее, для привлечения внимания. тяжёлая подошва упёрлась мне в бок и с силой перекатила на спину. боль в ноге взорвалась белым огнём. я застонал, звёзды поплыли перед глазами. поднимаю голову. свет фонаря бил прямо в глаза, не давая разглядеть лицо. но голос... этот ровный, холодный, лишённый всяких эмоций тембр... его нельзя было спутать ни с чьим другим. — dachte, ich spinne. die leiche des schneegandons. was ist mit dir? (—думал, у меня глюки. труп снежного гандона. что с тобой?) я ничего не ответил. не было сил. да и что я мог сказать? язык был ватным. он, впрочем, не нуждался в моих ответах. он сам нашёл их. присел на корточки, его тень накрыла меня. он смотрел не на меня, а на мою ногу. на ту самую дыру, которая оставила арматура. — verdammt. woher hast du das loch? (—чёрт. откуда у тебя эта дыра?) — ich... bin vom altbau gesprungen. (— я... с заброшки прыгнул.) тишина. он переваривал это. его мозг, этот холодный, аналитический процессор, складывал два и два. моё состояние. крыша. его же слова, брошенные в спортзале. — hast du das echt ernst gemeint? (—ты что, правда это всерьёз?)— его голос впервые зазвучал... не изумлённо, нет. скорее, с оттенком раздражения, как если бы он обнаружил, что его сложный эксперимент пошёл не по плану. — weißt du nicht, dass man so was nicht wörtlich nimmt?! (— ты разве не знаешь, что такие слова не надо воспринимать буквально?!) я снова ничего не ответил. просто смотрел на него, на его лицо, которое начало проступать из темноты, пока мои глаза привыкали к свету. он вздохнул. не вздох облегчения или сочувствия. вздох человека, которому пришлось взять на себя ещё одну ненужную проблему. протянул руку. — komm schon. steh auf. (— давай. вставай.) схватил меня под мышки, рывком поднял на ноги. я вскрикнул, едва не отрубившись снова от боли. он перекинул мою руку через свои плечи, взяв на себя большую часть моего веса. — deine hütte ist da vorne, ja? (— твоя халупа впереди, да?) мы заковыляли. он не поддерживал. он тащил меня. его шаги были твёрдыми, мои — спотыкающимися. он не говорил ни слова. только его тяжёлое дыхание и моё шипение сквозь зубы нарушали ночную тишину. доплелись до моего подъезда. он отпустил меня, я прислонился к стене, пытаясь не упасть. он потянул за ручку — щелчок, но дверь не поддалась. заперто. — verdammte scheiße. wo sind deine eltern? (—ёбаное дерьмо. где твои родители?) я молча стоял, пытаясь не смотреть на свою ногу. боль пульсировала в такт сердцебиению. старики... либо на смене, либо в одном из своих наркотических отключений. похуй. — schlüssel, — его голос прозвучал как удар хлыста. (—ключ.) руки дрожали, пальцы не слушались. я полез в карман джинс, с трудом нащупал холодный металл. достал, протянул ему. ключ упал на бетонный пол с звенящим звуком, который отозвался в тишине подъезда. ашер с раздражением поднял его, вставил в замок. поворот — щелчок, который прозвучал громче любого выстрела. он толкнул дверь, впуская нас в знакомую мне вонь отчаяния и дешёвой химии. — rein mit dir, (—залезай,) — он буквально впихнул меня внутрь. — komm, weiter selbst (— давай, дальше сам.) ——— пфенниг¹ — немецкая мелкая монета уринал² (от немецкого Urinal) — это писсуар, настенный или напольный сосуд для мочеиспускания стоя. промзона⁴ — промышленная зона. сифилис³ — это хроническое инфекционное заболевание, передающееся преимущественно половым путём.