7. насилие

проснулся от тупой, ноющей боли. она жила в ноге своей собственной жизнью, пульсируя в такт сердцебиению. не та острая, рвущая плоть агония, что была вчера, а что-то глубокое, костное. ходить мог. если можно было назвать это ходьбой — это было скорее ковыляние, перетаскивание своего тела с одной точки на другую, как мешок с мусором. поменял бинт. грязный, пропитанный сукровицей и гноем. под ним плоть была красной, воспалённой, горячей на ощупь. выбросил его в угол, где уже лежала куча другого жизненного мусора. первым уроком были труды. мастерская пахла древесной пылью, олифой и чем-то ещё, металлическим и горьким. я рухнул на стул за первой попавшейся партой, положил голову на холодную деревянную столешницу и провалился в чёрную яму небытия. боль и усталость были сильнее меня. звонок вырвал меня из забытья. поднял голову. мир плыл. и тут я увидел, что рядом со мной сидит он. изгой. томас. его лицо расплылось в какой-то жалкой ухмылке. — hallo... (— привет...) этот ублюдок думал, что мы теперь кореши? что мы связаны каким-то ебучим трудовым договором? я не ответил. просто снова опустил голову, повернувшись к нему спиной. мне было физически противно ощущать его присутствие. трудовика всё не было. как и половины класса. я снова начал проваливаться в сон. температура поднималась, жар плясал под кожей, смешиваясь с болью в ноге. это был странный, бредовый полусон, где реальность смешивалась с кошмаром. меня разбудили звуки борьбы. хриплые вскрики, приглушённые ругательства. открыл глаза. два шакала ашера — тот потный ублюдок и дохлый — волокли изгоя за шиворот. он сопротивлялся, как пойманный кролик, издавая жалкие звуки. — lasst mich! was hab ich getan?! (—отпустите! что я сделал?!) ему в ответ прилетел короткий, жёсткий удар в живот. он сложился пополам, и его швырнули на парту в дальнем углу, как тряпку. он ударился головой о спинку стула и затих, скуля. я хотел снова закрыть глаза, спрятаться, но не успел. чьи-то руки — тяжёлые, цепкие — сжали мои плечи. губы почти коснулись моего уха. голос был низким, беззвучным, только для меня. — genommen? (— употреблял?) я отрицательно покачал головой, не отрывая лба от столешницы. не сегодня. ещё нет. рука похлопала меня по плечу, почти одобрительно. ашер опустился на соседний стул. его присутствие было ощутимо, как свинцовая гиря. в этот момент в мастерскую ввалился трудовик. он шатался, от него за версту несло перегаром и потом. он что-то бубнил, шаря руками по столу. вытащил оттуда старый, покрытый налётом паяльник. — ...und damit kann man... äh... löten... oder so... (— ...и этим можно... э-э... паять... или как-то так...) он неуверенно поводил им по воздуху, его речь была бессвязной. через пару минут он, пошатываясь, направился обратно к выходу, бормоча что-то про «помочь физруку с инвентарём». мы все знали, куда он шёл — в тренерскую, к своей бутылке. едва дверь закрылась, ашер без лишних слов протянул руку и взял паяльник. он воткнул вилку в удлинитель, тянувшийся через всю мастерскую. через несколько секунд кончик паяльника начал накаляться, сначала тёмно-красным, потом оранжевым, испуская едкий запах гари и горящего металла. я поднял голову. ашер повернулся ко мне. он медленно, почти небрежно, приблизил его к моему лицу. я почувствовал исходящий от него жар, сухой и обжигающий. инстинктивно отклонился назад, сердце заколотилось в груди, сжимаясь в ледяной ком. ашер тихо рассмеялся. короткий, беззвучный выдох. он убрал паяльник, положил его обратно на стол. — nur ein spaß, schneeball. (— просто шутка, снежок.) но в его глазах не было ни капли веселья. был только холодный расчёт. демонстрация. он показал мне инструмент. дал понять, что он здесь. что он доступен. жар охватил меня с новой силой. голова кружилась. после урока я поднялся и, не глядя ни на кого, побрёл к выходу. мне нужно было домой. в постель. в ничто.

***

дома я стащил с родителей пару пакетиков их дряни. они были моими теперь. плата за молчание, за их отсутствие, за всё. разорвал один, втянул порошок. знакомое тепло разлилось по венам, боль в ноге наконец отступила, став далёким, чужим воспоминанием. я лежал на кровати, глядя в потолок, и единственная связная мысль пронеслась в химическом тумане: тут тебя ашер не тронет. так ведь? и тут — стук в дверь. не резкий, не полицейский, но от него сердце ушло в пятки. родители? проспали работу? потеряли ключи? забыли свою ебучую дрянь? суетливо, дрожащими руками, запихнул пакетики поглубже в карманы. поднялся, заковылял к двери, каждый шаг — напоминание о вчерашнем. открыл. на пороге стояла соня. щёки раскраснелись от мороза, как два спелых яблока. губы потрескались. выглядела... чистой. чужеродной в этом мире грязи. ух ты, сама староста явилась. че-то подозрительно. — hallo... (— привет...) — её голос был тихим, как шёпот в библиотеке. взгляд сразу упал на мою перебинтованную ногу. — bist du deswegen gegangen... wie ist das passiert? (—ты из-за этого ушёл... как так получилось?) мозг начал лихорадочно перебирать оправдания. версию для родителей — «упал с гаража» — отбросил сразу. звучало как дешёвая ложь. — ja... bin unglücklich gefallen... (— да... упал неудачно...) — прозвучало ещё более жалко, чем в голове. она задумчиво кивнула, издав протяжное «hm...». — also... können wir nicht spazieren gehen? (—ну так... мы, получается, не сможем погулять?) надежда умирает последней. иди, хули нет. не просто так зовет, полюбас. — keine sorge, ich kann gehen. lass uns gehen. (— не волнуйся, я идти могу. пойдём.) снял куртку с вешалки, с трудом обулся, и мы вышли. холодный воздух ударил в лицо, заставляя съёжиться. мы пошли по заснеженной тропинке, перекидываясь незначительными фразами. она молчала, копила что-то. — du weißt schon von diesem geschichtslehrer? (— ты же уже знаешь про того историка?) —ah... der geschichtslehrer... ja, ich kenne seine tricks. (— а... историк... да, в курсе его проделок.) —hmmm... und du hast es niemandem gesagt? (— м... и ты никому не сказал?) —äh... nein. was hätte ich sagen sollen? (— а... ну да. что я должен был сказать?) —versuchen, es zu stoppen, vielleicht? (— попытаться это остановить, хотя бы?) —warum hast du es nicht getan? (— почему это сделала не ты?) она замолкла. я видел, как её мозг ищет козырь, чтобы переложить вину на меня. — es ekelt mich an, ihm nahe zu sein... weil... ich war auch unter diesem tisch. (— мне противно к нему приближаться... потому что... я тоже была под этим столом.) пу-пу-пу... и че она хочет от нас? — ah, nun... es tut mir leid. (— а, ну... мне жаль.) —du verstehst das nicht... (— ты не поймёшь...) — она отвернулась, и я услышал тихие всхлипы. а хули делать? ну, трахни, может, заткнётся. — das ist doch lange her, warum jetzt daran erinnern? (— это же было давно, зачем сейчас вспоминать?) —was soll das heißen, «warum jetzt daran erinnern»? da sitzen jetzt andere kinder bei ihm, und es ist dir egal? (— что значит «зачем сейчас вспоминать»? там у него сейчас другие дети сидят, а тебе плевать?) —was zum teufel soll ich tun? meine worte werden seinen ruf nicht ruinieren. (— а хули я сделаю? мои слова никак не повлияют на его репутацию.) —du willst einfach keine verantwortung übernehmen! (— ты просто не хочешь брать ответственности!) — слёзы снова потекли по её щекам, замерзая. штукатурка на её лице поплыла, как шоколад под огнём. —hör zu, sonja... ich werde nichts tun. (— ну, сонь... я ничего не сделаю.) —du hast es nicht einmal versucht! (— ты просто даже не пытался!) а че она истерику закатила... я попытался положить руку ей на плечо. глупая, автоматическая попытка утешения. она дёрнулась, как от удара током. и в этот момент мне прописали в харю. откуда-то сбоку прилетел кулак. знакомый, потный ублюдок. — was hast du da, das mädchen verärgert? (— ты чего это, бабу обидел?) я сжал кулаки, адреналин ударил в голову. хотел ответить, но нога напомнила о себе резкой болью, заставившей меня замереть. потом подошли ещё двое. дохлый и ашер. дохлый сразу встал позади меня, перекрывая путь к отступлению. ашер смотрел на меня с тем же ледяным презрением. — was ist los? (— что такое?) — его голос был ровным, без эмоций. — dieser bastard hat sonja verarscht. richtig, sonja? (— этот гандон обидел соню. так ведь, сонь?) — потный обратился к ней. она уже не плакала, но чёрные дорожки от туши на её щеках говорили сами за себя. — ich habe sie nicht mal angefasst! (— я её и пальцем не тронул!) мне снова прилетело, на этот раз — пинок в ногу. именно в ту самую, с арматурой. я рухнул на рыхлый снег, скрипя зубами от боли, которая белым светом пронзила всё тело. — tobbi, lass ihn in ruhe. (— тобзи, не трогай его.) — твёрдо сказал ашер. потный ублюдок отступил с растерянным видом. — bringt sie nach hause. ich kümmere mich um ihn. (—отведите её домой. я сам с ним разберусь.) они послушно увели соню, которая даже не оглянулась. ашер перевёл взгляд на меня, присел на корточки. его лицо было близко. — genommen? (— употреблял?) я и забыл, что закидывался. дрянь как рукой сняло, вытесненная чистым, животным страхом. я отрицательно помотал головой, чувствуя, как в глазах стоит та самая ложь, стеклянная и хрупкая. ашер не моргнул. его взгляд, будто рентген, просвечивал меня насквозь. потом он медленно поднял руку. не для удара. его указательный палец, холодный и твёрдый, как штык, целеустремлённо залез мне в ноздрю. покопался там, провернул, выковыривая остатки моего бегства. вынул. на кончике пальца белелись жалкие крупинки порошка. улика. следующее, что я помню — его кудак, входящий точно в солнечное сплетение. не боль. взрыв вакуума. мир выключился.

***

очнулся в темноте. влажной, промозглой. пахло ржавчиной, сырой землёй и чем-то ещё, сладковатым и гнилым. вокруг — трубы, толстые, как бочки, опутывающие помещение. пытался пошевелиться — не могу. холодный металл стула впивался в голую спину. я был прикован. верёвка врезалась в запястья, в голые лодыжки. куртки и футболки на мне не было. рядом стоял ашер. в его руках — длинный чёрный шнур. — na also. ich dachte schon, ich müsste ohne dich anfangen. (—ну наконец-то. я уж думал, начинать без тебя.) — was mache ich hier? (—что я тут делаю?) — ich hab dir doch gesagt... wenn du wieder nimmst, wirst du nicht nur verprügelt. (—я же говорил... если будешь употреблять, побоями не отделаешься.) он не спеша подошёл к розетке, торчавшей из стены, как гнилой зуб. воткнул вилку. паяльник начал накаляться. сначала тусклое свечение, потом — алое, зловещее. он вертел его в руке, изучая. это не могло быть правдой. это был плохой сон, галлюцинация на фоне ломки. — a-ascher... (—а-ашер...) подбородок затрясся сам по себе. — pscht. ich hab dich gewarnt. (— чш-ш. я тебя предупреждал.) — его улыбка стала странно заботливой, от этого было ещё хуже. он плюнул на раскалённый наконечник. слюна с шипением исчезла, оставив крошечное облачко пара. — hmm. fertig. (—мм. готово.) он приблизился. я замотал головой, пытаясь отодвинуться, но верёвки впивались в кожу. — BITTE NICHT! BITTE! ES TUT MIR LEID! ICH MACHE ES NIE WIEDER! (—ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА! ПРОСТИ! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ!) ашер устало посмотрел на меня, как на капризного ребёнка. положил паяльник на пол и отошёл за мою спину. — danke!... ich werde nie wieder— MMMPH!.. (—спасибо!... я больше не бу— М!..) в рот впилась грубая ткань. тряпка, пахнущая машинным маслом и потом. я попытался выплюнуть, но он с силой затолкал её глубже и туго завязал на затылке. я давился, слюна текла по подбородку. он вернулся, вытер мои слёзы тыльной стороной ладони. жест почти нежный. — soll ich dir vielleicht auch die augen verbinden? vielleicht ist es dann einfacher. (—может, я тебе и глаза завяжу? вдруг так легче будет.) температура подскочила, жар сменился ледяным потом. я просто опустил голову. единственное желание — чтобы это кончилось. чтобы всё кончилось. он поднял паяльник. его глаза изучали моё тело, как карту. — ich überlege... soll ich dir einfach nur brandnarben geben? oder vielleicht etwas, das dich jedes mal, wenn du es siehst, an mich erinnert? (—я вот думаю... тебе просто ожоги оставить, или может что-нибудь такое, что, смотря на ожог, ты сразу вспоминал меня?) он говорил сам с собой. ебаный садистский хирург. он запрокинул мою голову, его пальцы впились в волосы. он смотрел на моё лицо, на искажённые черты, и приблизил раскалённый наконечник. я зажмурился так сильно, что глаза заболели. я чувствовал жар. я чувствовал холод. дышал прерывисто, носом, звуки хрипа вырывались из горла. — nein... dein gesicht ist zu hässlich. ich will es nicht noch schlimmer machen. (—нет... у тебя слишком уродливое лицо. не хочу делать его ещё хуже.) он отпустил мою голову. взгляд снова скользнул по телу. по моей коже пробежали мурашки, а потом накатила новая волна жара. он приставил паяльник к левой стороне груди, чуть ниже ключицы. там, где бьётся сердце. боль была белой. яркой. абсолютной. она сожгла всё — мысли, страх, сам воздух в лёгких. я закричал, но тряпка превратила крик в глухой, животный рёв. слёзы хлынули ручьём, скатывались по лицу и падали на раскалённый металл, шипя и испаряясь. он отодвинул паяльник. на секунду. я видел дымок, поднимающийся от моей кожи. потом он приложил его снова, чуть левее. новая волна. новый вой. новые слёзы, шипящие на моей же обожжённой плоти. он отодвинул его. я, задыхаясь, увидел на своей груди два красных, дымящихся штриха. две палки, наклонённые друг к другу. осознание не успевало догнать. а он уже приложил паяльник снова, проведя горизонтальную линию, соединившую их. я думал, что смирился, что боль достигла потолка. я ошибался. это была новая вселенная агонии. он убрал паяльник, выдернул вилку из розетки. смотрел на свою работу с холодным любопытством. — so. jetzt wirst du es nicht mehr nehmen? (—так. теперь не будешь употреблять?) я замотал головой, слюнявый, в слезах. — ich hoffe, du hast es verstanden. wenn auch nicht beim ersten mal. (—надеюсь, ты понял. хоть и не с первого раза.) он развязал тряпку. я судорожно глотнул воздух, пытаясь сдержать рыдания. потом он перерезал верёвки. я не падал только потому, что тело оцепенело. он швырнул мне в лицо мою же вонючую футболку, потом куртку. — zieh dich an. und verschwinde. (—одевайся. и проваливай.)

***

вывалился на улицу. уже темнело. сумерки затягивали город в свои грязные объятия. и странное дело — я чувствовал почти что облегчение. не радость, нет, блять, не радость. а какое-то гнусное, собачье удовлетворение. как будто пережил ещё одну обязательную процедуру в этом ебучем цикле боли. как будто поставил галочку: «пытка пройдена». можно жить дальше. до следующей. прошёл пару метров, нога горела огнём, но уже как-то приглушённо, будто через толстый слой ваты. обернулся. здание котельной стояло чёрным, уродливым силуэтом на фоне гаснущего неба. оно было похоже на гигантского больного жука. и оно находилось прямо рядом с мастерской, где всего пару часов назад трудовик бубнил свою пьяную хуйню. всё было так близко. вся эта ебля — школа, боль, котельная — всё в радиусе пятисот метров. целая вселенная дерьма. дверь котельной скрипнула. вышел ашер. в его руках был паяльник. он спокойно, методично, сматывал шнур вокруг раскалённого наконечника. движения были точными, экономичными. ни капли спешки. ни капли эмоций. он сделал своё дело. теперь возвращал инструмент. как будто только что закончил чинить проводку, а не выжигать клеймо на живом человеке. он даже не посмотрел в мою сторону. просто пошёл своей дорогой, растворяясь в сумерках. деловито. буднично.

***

дома первым делом — душ. я стоял под почти кипятком, пытаясь смыть с себя запах гари, пота и страха. вода стекала розоватой, смешиваясь с кровью, сочащейся из свежих ожогов. пар застилал всё, но не мог скрыть того, что было на коже. вышел, подошёл к зеркалу, заляпанному пятнами и царапинами. протёр его ладонью. и увидел. на груди краснела и вздулась пузырями замысловатая метка. переплетение линий, палок, которые сходились и расходились, образуя уродливую, но узнаваемую букву. «A». «Ашер...» я смотрел на это отражение в зеркале — бледное, измождённое лицо, мокрые волосы, и эту пылающую букву на груди. и понимал. я уже не мог ничего поделать. единственное, что мне оставалось. единственный жалкий, ничтожный акт сопротивления, который я ещё мог совершить в этом ебучем аду. бросить эту дрянь.