Часть 3

Юэ Цинъюань привык к подаркам: расположения старшего ученика Цюндина и будущего главы школы искали многие. Однако саше, таинственно возникшее в его кабинете, не было данью вежливости. Правила этикета не одобряли феромоны — разве что в качестве свадебного подношения. Но и это не стало для Юэ Цинъюаня откровением. Двусмысленные дары в надежде на особое отношение ему присылали и прежде. Учитель даже посвятил несколько уроков, обучая его разгадывать подобные политические интриги. Так что, кем бы ни был таинственный омега, он просчитался. Юэ Цинъюань, на всякий случай, убрал саше в сундук для ненужных, но потенциально полезных подарков и отправился на собрание старших учеников. Инициатива исходила от учителя, сам же Юэ Цинъюань сомневался, что совместные обсуждения помогут им стать сплочённой стаей, как прежнее поколение. Их характеры и феромоны постоянно сталкивались, порождая трение и споры, и он метался туда-сюда, лишь бы сохранить видимость единой семьи. На большее его способностей не хватало, и Юэ Цинъюань ежеминутно ждал, что учитель это заметит. Он даже подумывал обратиться за советом к сяо Цзю — тому, как старшему ученику второго Пика, полагалось поддерживать первый. Но Сяо Цзю — Цинцю-шиди (даже в мыслях нельзя было забываться) — меньше всего для этого подходил. Он и сам никак не мог влиться в их стаю. Юэ Цинъюань всерьёз раздумывал, не забрать ли его на Цюндин — так было бы проще помогать. Но он понимал: Шэнь Цинцю не согласится ни на что, кроме места главы пика. Уступить его Юэ Цинъюань не мог. Цинцю не справился бы со своим недоверием и гневом, остальные его не приняли бы, а сам Юэ Цинъюань, лишившись власти и статуса главы школы, не смог бы его защитить. В мешанине запахов на собрании он поначалу не уловил ничего нового и лишь спустя время осознал: тихие ноты османтуса и бамбука, пропитавшие, казалось, их стаю, ему знакомы. Они исходили от трёх подарков, хранившихся в его сундуке. Кем бы ни был омега, он добивался расположения не только Юэ Цинъюаня — и, казалось, преуспевал. Пока это не таило угрозы. В конце концов, и раньше главы пиков иногда выбирали партнёров для самосовершенствования на стороне, и тех принимали в стаю. Глав пиков могло быть только двенадцать, но число членов стаи не ограничивалось. Так что, если остальные захотят принять ещё одного омегу, Юэ Цинъюань не станет возражать. Сам он, по невытравимой привычке, избегал пользоваться подарками, поддавшись смутному опасению, но теперь обратил на них внимание. И не заметил, как стал пользоваться почти исключительно подаренной кистью. Как платок с почти улетучившимся ароматом бамбука и османтуса перекочевал из сундука на его рабочий стол. Подарки были практичными. Омега оказался умён, подбирая вещи для повседневного обихода. Спустя полгода этих подношений он поочерёдно поговорил с остальными старшими учениками, но никто не знал и даже не догадывался о личности омеги. Тот ничего не требовал взамен, и, даже если бы его просьба потребовала от будущих глав Цанцюн значительных усилий, Юэ Цинъюань вынужден был признать: год, наполненный удивительно полезными дарами, благотворно влиявшими на сплочённость стаи, уже обеспечил омеге их благосклонность. Имелась и другая странность. То ли Шэнь Цинцю, подобно Юэ Цинъюаню, подозревал в этих дарах долгую и коварную интригу, то ли... он не получал ничего. Спросить Юэ Цинъюань не решался, заранее страшась не только привычных колкостей в свой адрес, но и возможных проблем для самого омеги. Кем бы тот ни был, Шэнь Цинцю, задавшись целью, непременно нашёл бы его. И теперь, направляясь на Цинцзин неспешным шагом, чтобы выиграть время для размышлений, он корил себя за промедление. Шэнь Цинцю, конечно, не мог пройти мимо такой загадки и, очевидно, уже разгадал её, не потрудившись сообщить ни остальным, ни даже Юэ Цинъюаню. Если бы он просто оставил всё как есть или хотя бы рассказал ему! Но то ли недоверие, то ли ревность к незнакомцу, который так легко стал почти частью стаи, ни разу не показавшись на глаза, заставили Шэнь Цинцю действовать. А Сяо Цзю, несмотря на все усилия Юэ Цинъюаня, всё вёл себя так, словно они по-прежнему были уличными попрошайками, вынужденными бороться за каждый кусок. Словно любой, кто приближался к ним, непременно замышлял украсть что-то ценное. Сам Юэ Цинъюань потратил годы, чтобы искоренить в себе эту привычку, и до сих пор не преуспел до конца. Но он по крайней мере научился не показывать миру своё уродство, отточив улыбку до совершенства — пока та не срослась с его лицом. Теперь ему предстояло наказать Сяо Цзю. Иначе остальные не простят такого поведения, и последствия могли быть непредсказуемыми. Лёгкое наказание, не задевающее гордости, — такое, что могло бы огорчить или разозлить отпрыска знатной семьи, но было привычным для них. Нарушившим правила альфам обычно надевали ошейник — наказание считалось мягким, ибо он помогал обуздать разрушительные позывы внутреннего зверя. Но для Сяо Цзю, как и для него самого, бывших рабов, это было неприемлемо. Юэ Цинъюань знал это по себе. Зато более суровое наказание плетью не было для них, бывших рабов, чем-то из ряда вон выходящим. Пусть совершенствование сгладило старые шрамы, укус плети не был чем-то незнакомым. Пятьдесят ударов, лучшая заживляющая мазь и несколько недель уединённой медитации. Сурово для одних — обыденность для раба. Даже в сотни раз лучше обычного дня раба, ведь не придётся работать со свежими ранами. Сяо Цзю поймёт. Остальные удовлетворятся наказанием и не станут требовать большего.