Часть 4

Шэнь Цинцю ждал Юэ Цинъюаня. Не потому, что жаждал встречи, — просто знал, что тот явится. Будущий глава школы никогда не упускал случая поставить его на место. Другим сходило с рук всё, а виноватым оставался всегда он один. Впрочем, Шэнь Цинцю был с этим согласен: он и впрямь не сдерживался, платя вдесятеро за каждую обиду. Жизнь в рабстве научила его простой истине — либо отбиваешь свое место, либо не получаешь ничего. Юэ Цинъюань, похоже, тоже усвоил некоторые уроки из детства. Теперь он защищал других от Шэнь Цинцю так же, как когда-то Юэ-ци защищал Шиу от сяо Цзю. И потому не мог не прийти — высказать упрек за оскорбление, нанесенное Ци Цинци. В чем бы там ни провинился Шэнь Цинцю на этот раз. Хотя бы теперь он узнает, какое очередное неписаное правило этикета нарушил. — Цинцю-шиди. Стоящий на пороге его скромного жилища Юэ Цинъюань выглядел непривычно... прямым. Обычно он старательно скруглял плечи, смягчая осанку, чтобы казаться доступнее. Сейчас же напоминал человека, несущего невыносимую тяжесть, где любое движение грозит обрушить всё. — Этого больше не повторится. Шэнь Цинцю уже и сам решил завязать с дурацкой затеей подарков. Можно было сберечь время и сократить визит до одной этой фразы. — Я рад, что Цинцю-шиди осознал тяжесть проступка и готов исправиться. — Голос Юэ Цинъюаня звучал ровно и безжизненно. — Но, к сожалению, оскорбление было публичным и не может остаться безнаказанным. Если бы шиди пришел ко мне раньше... — Оскорбление?! — Шэнь Цинцю намеревался молча выслушать всё, но не сдержался. Как он смеет! Прийти к нему? Юэ Цинъюань даже не попытался сделать вид, что принимает его в стаю! Пусть он и не знал, что подарки были от него, но теперь-то правда всплыла! — Чем же я оскорбил Чжанмэнь-шисюна? — Шиди, — в голосе почти слышался усталый вздох. — Ты прекрасно знаешь, чем оскорбил Ци-шимей. — Чем?! — Не нужно, шиди. Шэнь Цинцю собирался что-то сказать, сам не зная что, скорее всего, какое-то очередное оскорбление. Но сдержался. И правда — не нужно. Какой смысл узнавать, в чем он ошибся? Настоящая ошибка была в нём самом — в том, что эти подарки исходили от него. Стая не желала видеть его своей частью, и Юэ Цинъюань давно дал это понять. — На колени. Шэнь Цинцю опустился мгновенно. Он даже не понял, что произошло. Просто по вбитой годами привычке выполнил приказ и только тогда вскинул голову, вглядываясь в ничего не выражающее лицо Юэ Цинъюаня. Тот молча достал из рукава плеть. В голове Шэнь Цинцю было пусто. Что-то горячее и отвратительно липкое затопило голову, горло, лёгкие. То ли гнев, то ли страх, то ли отчаяние. То ли все вместе, и понять что не было времени. Юэ Цинъюань обошел его, перемещаясь от двери в глубь комнаты, чтобы замах был вернее, чтобы удар оставил след, чтобы... — Цанцюн не прощает неуважения к своим. Пятьдесят ударов. Принимаешь наказание? — Цинцю принимает. сяо Цзю принимает. Цинцю, поколение Цин, принимает. Всегда принимает, ведь кто он такой, чтобы сопротивляться. Удары ложатся на спину тяжестью, норовя согнуть. Шэнь Цинцю держится. Держит спину, держит феромоны, не даёт им просочиться наружу, разозлить ещё больше. Цю Цзянло всегда наказывал его ещё сильнее, если улавливал хоть намек на запах. Его положение не изменилось. Он все так же формально свободен и является частью семьи, как и был в доме Цю. И семья Цанцюн, так же, как и Цю, не считает его за человека. Спина горит, глаза горят. Он слишком расслабился, слишком привык к успокаивающей смеси феромонов всех двенадцати соучеников. Был слишком глуп. А глупых рабов секут, вбивая науку. Будто сквозь воду до слуха доносится «уединение на две недели» — и дверь закрывается за Юэ Цинъюанем. Внутри воет омега, и Шэнь Цинцю впивается зубами в язык, чтобы не издать ни звука. Две недели без стаи, без их запахов, в пустом доме. Это и есть истинное наказание. Омег не наказывают одиночеством — книги твердят, что это слишком жестоко. А может, это и не наказание вовсе? Может, ему просто дают время собраться, взять себя в руки и перестать мешать стае? Он может. Он справится. Конечно. Всё вернётся как было. Он не даст больше поводов. Он быстро учится. Две недели. Цю Цзянло запирал его самое большее на три дня, наслаждаясь его отчаянием при освобождении. Но ему больше не пятнадцать, он выдержит. Ци подавит животную часть. Он выдержит.