Часть 8

— Я полечу на Цянцяо за Му Цинфаном, — голос Ци Цинци тихий, но Шэнь Цинцю поворачивается в её сторону и рычит. — Но, шицзе… — Лю Цингэ бесстрашен, но сейчас понял, что есть кое-что, чего он до ужаса боится — снова по неосторожности причинить боль. — Я напала на него. В его доме. Ваши же стычки всегда были на поле для поединков. Ты сейчас для него кажешься безопаснее меня. Лю Цингэ кивнул, нехотя соглашаясь. К тому же они оба знали, что просить помощи у учеников Цинцзин не стоило: Шэнь Цинцю терпеть не мог посвящать других в свои дела и не обрадуется, если, придя в себя, узнает, что о его потере контроля узнает весь пик. Ци Цинци, бросив на него последний взгляд, развернулась и вышла, стараясь не делать резких движений. Дверь захлопнулась, оставив их в гнетущей тишине, нарушаемой лишь тяжелым, прерывистым дыханием Шэнь Цинцю. Лю Цингэ оставался на полу, стараясь дышать ровно и спокойно. Он не смотрел прямо на Шэнь Цинцю, но видел его краем глаза — тот опустился на пол, прислонившись спиной к проему, и сгорбился, будто защищая плащ, который всё ещё сжимал в руках. Его тонкие пальцы впились в ткань так, что костяшки побелели. Запах османтуса был густым, почти осязаемым. Он медленно, очень медленно поднял руку, не к мечу, а ладонью вверх, показывая, что в ней ничего нет. Рукав сполз, обнажая запястье. Тот самый след укуса, что оставил Шэнь Цинцю, был неглубоким, но четким, и по коже струйками стекала кровь. — Шисюн, — тихо позвал Лю Цингэ, впервые за долгое время используя это обращение без привычной насмешки или вызова. Шэнь Цинцю не ответил. Его взгляд, дикий и несфокусированный, блуждал между Лю Цингэ и пустотой комнаты. Но напряжение в его плечах чуть ослабло. — Мы не возьмём их, — попытался ещё раз Лю Цингэ, и это вызвало реакцию. Шэнь Цинцю зашипел и плотнее прижал к себе плащ. — Сяо Цзю и не собирался давать их вам. Шисюн всё мне объяснил. Юэ Цинъюань? Он… знал? Нет, не может быть. — Что объяснил? — Стая не хочет Сяо Цзю, стая не знала, что это подарки Сяо Цзю. Теперь стая знает и злится. — Юэ Цинъюань так сказал?!! Если он и правда так поступил, то Лю Цингэ… Что? Как будто он и сам вёл себя лучше! Шэнь Цинцю помотал головой: — Они никому не были нужны, — добавил Шэнь Цинцю, и в его голосе было что-то… Лю Цингэ не хотел давать этому название, потому что всё и так было ужасно. — Значит, я мог их взять. — Мы не знали, — попытался объяснить Лю Цингэ, но Шэнь Цинцю никак не отреагировал. То ли не услышал, то ли не понял, то ли не поверил. Лю Цингэ покопался в цянькуне, но не нашёл ничего подходящего. Все его вещи были острыми и не подходящими омеге. В конце концов он выудил со дна запасной лоскут ткани для полировки меча. Нужно было, конечно, что-то дорогое и мягкое, но Лю Цингэ не мог ждать. Хотелось уже сейчас сделать хоть что-то, показать, как ему жаль. Он провёл запястьем по ткани, оставляя легчайший след, чтобы не ошеломить Шэнь Цинцю напором и, послав искру ци, подтолкнул лоскут к двери. Шэнь Цинцю отшатнулся, вжимаясь в дверной косяк. — Подарок. Для… шисюна. Шэнь Цинцю сейчас называл себя «Сяо Цзю», и, возможно, нужно было использовать именно это имя, но Лю Цингэ задолжал ему столь много вежливых обращений, что нужно было начинать возвращать как можно скорее. Шэнь Цинцю посмотрел на лоскут, на Лю Цингэ, снова на лоскут. Лю Цингэ на миг показалось, что тот сейчас, как обычно, презрительно скривится, высмеивая такой жалкий и дешёвый дар, но Шэнь Цинцю одним быстрым движением схватил ткань и прижал к себе, как и плащ. Лю Цингэ застыл, наблюдая, как Шэнь Цинцю, всё ещё дикий и напуганный, сжимает два куска ткани — один роскошный и явно дорогой, другой — простой и дешёвый. Но в его глазах они, казалось, имели одинаковую ценность. Он снова попытался найти слова. —Шисюн, — Юэ-шисюн не говорил нам. Мы не знали. Шэнь Цинцю помотал головой, уткнувшись лицом в плащ. Его голос звучал тихо, будто он говорил сам с собой. — Неважно. Стая не хочет. Стая не взяла бы. Сяо Цзю знает. Эта безнадёжная покорность резала слух хуже, чем любой из их прошлых ядовитых споров. Лю Цингэ предпочел бы тысячу их перепалок, чем это тихое, абсолютное принятие собственной ненужности. — Это неправда, — возразил Лю Цингэ, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. Шэнь Цинцю вздрогнул. Лю Цингэ заставил себя говорить тише, спокойнее. — Я… Я испугался. Я злился, что подарков долго не было, и я… Он не мог договорить. Ему было так спокойно, когда рядом был запах Шэнь Цинцю, и он так отвратительно себя вёл по отношению к нему. Объясниться было нужно, но всё почему-то звучало так, будто это Шэнь Цинцю был виноват, а не Лю Цингэ. Шэнь Цинцю наконец поднял на него взгляд. — У тебя есть деньги, много денег. Лю Цингэ недоуменно уставился на него. — Да? — Тогда зачем тебе подарок Сяо Цзю? Ты можешь купить что захочешь. Это звучало как обычная насмешка Шэнь Цинцю, но Лю Цингэ подавил привычное раздражение. Сейчас Шэнь Цинцю был не в себе и не мог использовать слова как оружие. Значит, дело было в чём-то ещё. Может… — Мне нравится запах. Шэнь Цинцю смотрел недоверчиво, рука его на плаще сжалась плотнее. — Ты не будешь злиться? Лю Цингэ помотал головой. И добавил для верности: — Нет. Шэнь Цинцю помедлил, затем осторожно, будто дело было не с шёлком, а с фарфором, положил плащ на пол и подтолкнул к Лю Цингэ. И тут же снова свернулся, прижимая руки к груди и не выпуская лоскута для полировки меча. Лю Цингэ развернул плащ, положил его на колени и прошептал: — Спасибо.