Часть 3

      Красный пикап медленно полз по мокрой дороге, разметая колесами лужи. За окном Форкс окончательно растворился в серой, бесконечной мороси, затянувшей небо и землю в один сырой комок. Я сжимала руль, чувствуя, как усталость давит на виски тяжелым свинцом. Первый день выдался на редкость насыщенным.       Белла сидела рядом, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ее молчание давило на меня так же как этот промозглый воздух. — Ну что ты как в воду опущенная? — наконец не выдержала я.       Она вздохнула так глубоко, что стекло запотело. — На биологии сегодня… этот Эдвард Кален сидел со мной за одним столом. — Ага, — коварно ухмыльнулась я. — И что, красавчик оказался самовлюбленным козлом? Слушай, а я не удивлена. Похоже, семейка у них вся такая — с приветом. — Хуже, — она прошептала, и в ее голосе звучала обида. — Он… он смотрел на меня так, будто я мерзкое насекомое. Бледный стал, сжался весь, будто от меня несет помоями. А потом просто вскочил и сбежал. Буквально вылетел из класса.       Я стиснула зубы. Глаза Беллы светились смущением и болью. Мое собственное сердце, и без того измотанное встречей с Джаспером, сжалось от ярости. — Ну, знаешь ли, если у парня такая реакция на прекрасных дам, это его личные проблемы, — отрезала я, резко переключая передачу. — Может, у него аллергия на интеллект? Ты же у нас умница. Она слабо улыбнулась. — Потом, после урока, в канцелярии, он спросил у миссис Брукс нельзя ли ему перевестись в другой класс. Прямо при мне. Я ему настолько противна, что он готов менять свое расписание. — Дурак он, Би. Видимо еще и психологические отклонения имеются Забудь о нем. Такие как этот тип не стоят и секунды твоего времени.       Мы свернули на нашу улицу, и знакомый деревянный дом показался сквозь завесу дождя как спасение. Белла, кажется, немного оттаяла. Она всегда была слишком чувствительной, принимала все слишком близко к сердцу. — Спасибо, Клер, — тихо сказала она, выходя из машины, натягивая капюшон. Мы бросились к крыльцу, под ледяные брызги.       Уже в прихожей, стряхивая с себя капли, Белла вдруг произнесла с непринужденностью, которую я сразу раскусила: — А этот… Джаспер. Тот, которого ты разглядывала в столовой.       Я замерла, снимая мокрую толстовку. — Ну? — Он… он очень похож на него. На того парня с той фотографии. Из твоего «истеричного трофея».       Так она в детстве, назвала мою шкатулку. И почему-то это глупое, детское прозвище осталось с нами навсегда. Сейчас от ее слов у меня в груди похолодело. Я пожала плечами, сделав вид, что разбираю сумку, лишь бы не встречаться с ее взглядом. — Не знаю. Может быть. Простое сходство. — Простое сходство? — она фыркнула, поднимаясь по лестнице. — Клер, он на него как две капли воды похож. Ты что, сама не заметила? Я видела. Каждую черту, каждую веснушку. Я видела его и не видела вовсе. Я видела призрака прошлого… или незнакомца который смотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. — Заметила, — сдалась я, следуя за ней. — Но это просто старое фото.       Но вслух я не произнесла главного: что если это и есть мой Джаспер, то почему он не узнал меня? Помнит ли он вообще хоть что-то из прошлой жизни? И самый страшный вопрос: что я буду делать, если он действительно вернулся, но не для меня?       Комната постепенно тонула в сумерках. За окном дождь сменился тонкой, колючей изморосью, укрывающей лес серой дымкой. Я закрыла дверь, отсекая звуки дома — размеренные шаги Беллы в её комнате, голос из телевизора в гостиной. Мне нужна была тишина.       Сердце отзывалось тупой, ноющей болью, и лишь одно лекарство могло её усмирить. Я подошла к шкатулке, провела пальцами по прохладному, резному дубу, чувствуя подушечками знакомые узоры. Лёгкий нажим в трёх местах — и крышка с едва слышным щелчком отъехала. Внутри, завёрнутые в шёлк, цвета которого давно выцвели до цвета пыльной розы, лежали они. Письма. Я взяла самое первое, самый хрупкий лист, защищеный герметичным пакетом. Бумага была жёсткой на ощупь, а чернила побурели от времени. Я развернула его с замиранием сердца, и буквы, выведенные твёрдым, уверенным почерком, ожили, зазвучав в тишине комнаты голосом, который я помнила душой.

«Моя возлюбленная Кейтлин,

Пишу тебе при свете огарка свечи, в грязи окопов, что пахнет дождём, порохом и тоской. Пишу, чтобы хоть на миг сбежать от этой адской симфонии — воя снарядов да стонов раненых, и найти приют в тихом саду моей памяти, где всегда цветут магнолии у твоего дома, а воздух пьянит ароматом жасмина и твоих духов. Мы стояли лагерем близ реки Раппаханок. Вид у неё суровый и неласковый, и воды её холодны, но сегодня, глядя на её тёмные струи, я думал лишь о том, как мы с тобой катались на лодке по озеру в Саванне, а ты, смеясь, рассказывала о том как твоя тетушка ищет себе четвертого мужа. Эта картина для меня ярче, чем любое пламя костра. Мы, солдаты Конфедерации, верим в наше дело, и я готов отдать долг своей земле. Но, клянусь, сердце моё, самое главное своё сражение я уже проиграл, едва увидев тебя. Я навеки взят в плен, и нет мне иной тюрьмы, кроме как твои объятия. Я ношу его с собой, твой подарок, медальон святой Марии, у самого сердца. Он — мой талисман против свинца и отчаяния. Не печалься, моя дорогая. Я вернусь к тебе. Эта мысль — единственная, что греет меня в стужу и даёт силы подниматься в атаку. Я вернусь, чтобы снова танцевать с тобой на балах, пока музыка не смолкнет, и читать тебе Шекспира под сенью нашего старого дуба. Я вернусь, чтобы просить у твоего отца твоей руки, и тогда ни одна война на свете не разлучит нас более. До скорой встречи, моя единственная. Храни тебя Господь. Вечно твой, Джаспер Уитлок»       Я дочитала и прижала лист к груди, словно могла вдохнуть в него жизнь, вернуть то тепло, что когда-то согревало руку, его писавшую. Слёзы текли по моим щекам беззвучно, солёные и горькие. Он писал о возвращении. Он обещал. «Я вернусь к тебе». И он вернулся? Я отложила письмо и уставилась в темнеющее окно, где моё отражение призраком накладывалось на ветви сосен. Голова шла кругом от противоречий. Этот Джаспер Хейл… Он говорил о тактике Джексона с холодной точностью стратега. В его осанке, в его манере держать себя — была выучка, дисциплина, но не та, что я помню, а какая-то иная, отточенная веками.       Они были похожи… До жути. Но это сходство было словно у прекрасной мраморной фигуры и оригинала — точной в деталях, но без огня жизни, которая горела в моём Джаспере.       Возможно ли, чтобы его душа вернулась в то же самое тело? Помнит ли он? Нашу общую историю, все клятвы, данные под шепот листвы, все письма, написанные уверенной рукой?       Или же это просто насмешка судьбы? Жестокий розыгрыш, где мне подсунули идеальную копию, чтобы я сходила с ума, глядя, как он проходит мимо, как его пальцы сплетаются с пальцами другой девушки? Как он целует в висок не меня.       Я закрыла шкатулку. Щелчок прозвучал как приговор.       Нет, это был не мой Джаспер. Мой — остался там, в XIX веке, давшим обещание, которое не смог сдержать. А этот… этот был его тенью. Красивой, загадочной, но чужой. И самая большая боль заключалась в том, что даже понимая это, я не могла заставить своё сердце перестать сжиматься при виде него.       Завтра в школе я снова увижу его. И мне снова придется строить стены, пряча за ними бурю из надежд, воспоминаний и горького разочарования.