Часть 4

      Учебная неделя, казалось, не закончится никогда… Школа в Форксе погрузилась в привычное, размеренное существование, и лишь два события нарушали её скучный ритм. Во-первых, Эдвард Кален исчез. Он не просто перестал ходить на биологию — он, по слухам, уехал из города. Белла, несмотря на все мои попытки её подбодрить, замыкалась в себе всё сильнее. Её тихое страдание расползалось по дому, словно ядовитая плесень, отравляя воздух депрессивными спорами. — Может, он просто уехал по семейным обстоятельствам? — попыталась я найти логичное объяснение, пока мы вдвоём готовили ужин в ожидании Чарли. — Без своей семьи? — она горько усмехнулась, с силой разрывая морковь. — Нет, Клер. Он сбежал. И у меня такое чувство, будто именно от меня. — Брось, это глупо! Во-первых, он тебя почти не знает, чтобы вот так сбегать. А во-вторых, какое тебе до него дело? — Сегодня я хотела спросить его прямо, почему он так себя ведёт и что со мной не так. Даже целую речь сочинила. — Даже не вздумай заводить с ним подобные разговоры! С тобой всё в порядке, поняла? А тараканы в его голове — это его тараканы, и к тебе они не имеют никакого отношения! — Что-то явно не так… — Он тебе понравился? — догадалась я. — И не просто понравился, верно? — Как ты и сказала, мы друг друга не знаем. Так что мне нечего ответить на твой вопрос. Мне просто хочется понять, чем я его обидела. Вот и всё.       Я молчала. Что я могла сказать? Что некоторые мальчики — загадочные существа с тёмной аурой и странными привычками? Я и сама была не лучше, уставившись на одного из них как заворожённая.       Вторым событием, значимым лишь для меня, стало молчаливое противостояние. Джаспер Хейл и я. Мы почти не разговаривали. На истории мы сидели рядом, на литературе — через проход. Иногда он бросал мне вежливое, ничего не значащее «Доброе утро» или «Проходите», пропуская вперёд. Но за этой холодной вежливостью скрывалось нечто большее. Или мне отчаянно хотелось верить, что за этими учтивыми фразами кроется нечто большее.       Я чувствовала его взгляд. Постоянно. Когда я смеялась с Майком Ньютоном у шкафчиков, когда спорила с Анжелой о книге, когда шепталась с Беллой в столовой. Он никогда не смотрел прямо, но я ощущала это — тяжёлый, изучающий взгляд, будто я была сложной головоломкой, которую он пытался решить. Он слушал. Вслушивался в обрывки моих фраз, пытаясь уловить хоть что-то. А я… а я продолжала строить стены. Я стала экспертом по созданию «счастливых улыбок», заглушая свои истинные эмоции громким, но пустым смехом, шутками и болтовнёй о школьных заданиях, о погоде или о новом платье в оттенке синего. Всё, что угодно, только не Джаспер Хейл и не буря, которую вызывало его молчаливое присутствие.       И в то же время я сама изучала его. Я ловила каждое движение, каждый жест. То, как он слегка наклонял голову, слушая учителя. То, как его пальцы, длинные и удивительно ловкие, перебирали край учебника. Манера слегка поджимать губы, когда он о чём-то задумывался. Это были не просто случайные черты. Это были отголоски. Тени моего Джаспера. Иногда мне казалось, что я схожу с ума, находя сходство в каждой мелочи. Пятница…       Последний урок — искусство. Я сидела за мольбертом в углу класса, наслаждаясь редкими минутами уединения. Задание было свободным, и я позволила руке вести себя. Я не думала. Я просто рисовала. Карандаш скользил по бумаге, вырисовывая не пейзаж и не портрет, а замысловатый узор, который я знала лучше собственного отражения. Геометрическая резьба, повторяющаяся в бесконечном орнаменте. Тот самый, что украшал крышку моей шкатулки. Тот самый, что я помнила на ощупь с момента, как впервые взяла её в руки в той, другой жизни.       Я была так поглощена процессом, что не услышала, как кто-то подошёл сзади. Я почувствовала это — ледяной холодок по спине и нарастающую тишину в собственном разуме, будто все мои инстинкты разом включились на полную мощность.       Я обернулась. Джаспер стоял в паре шагов, его глаза были прикованы к моему рисунку. Он не смотрел на меня. Только на бумагу. Его лицо, обычно бесстрастное и холодное, выражало нечто новое — глубочайшее, почти физическое недоумение. В его золотистых глазах вспыхнула искра чего-то тёплого, знакомого, но тут же погасла, не в силах разгореться. — Мисс Свон, — его голос прозвучал тихо, с непривычной хрипотцой. Он на мгновение оторвал взгляд от рисунка и посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то почти отчаянное. — Что это?       Я похолодела. «Это ключ от моего прошлого, который открыл двери моей памяти», — пронеслось у меня в голове. — Просто узор, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Он снова уставился на рисунок, его брови сдвинулись. Он шагнул ближе, и воздух вокруг словно сгустился. — Я… — он начал и замолчал, будто ловя ускользающее воспоминание. — Очень мило. Вы определённо талантливы.       В его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота — растерянность джентльмена, потерявшего что-то очень важное. Ту самую, что я помнила у моего Джаспера.       Наши взгляды встретились. Впервые за всю неделю между нами не было ни вежливости, ни отстранённости. Было лишь обоюдное, оглушающее недоумение. Он — не мог понять природу знакомого узора. Я — не могла понять, стоит ли за этой его растерянностью тот самый человек.       Он больше ничего не сказал. Сжав челюсти, он резко кивнул, развернулся и ушёл, оставив меня наедине с рисунком, который вдруг стал казаться не утешением, а самым болезненным укором. ***       Рисование… Что может быть скучнее? Я взял этот курс просто ради новизны, хотя ожидания не оправдались. Но сегодня я почувствовал нечто необычное — поток тёплых эмоций: нежность, преданность, любовь. Таких светлых вибраций я не ощущал ни от кого в школе. Инстинктивно повернув голову, я увидел её. Кларисса сидела в дальнем углу и, погрузившись в себя, выводила карандашом узоры. Мне стало любопытно, что или кто вызвал в ней такую бурю чувств, которая пробилась сквозь её непроницаемый щит. От мысли, что на мольберте может оказаться мужчина, я почувствовал укол в области рёбер. Не на физическом уровне, это было невозможно…       Я боролся с собой, но потом мысли потекли в этом направлении — кто это мог быть? Майк Ньютон? Он вечно вертится вокруг сестёр Свон, не в силах понять, кто из девочек ему нравится больше. Мерзкое ощущение от его эмоционального фона заставило меня передёрнуть плечами, чтобы стряхнуть этот переизбыток гормонов.       Медленно поднявшись, я осторожно подошёл к ней сзади, наслаждаясь нежностью, которую ещё мгновение назад источала Кларисса. Девушка тут же почувствовала моё присутствие, и барьер, скрывающий её от моей силы, вознёсся с новой силой, наглухо отрезав путь к ней.       Переведя взгляд на рисунок, я застыл. Опять это непонятное чувство дежавю. У вампиров идеальная память — я помню каждую секунду после своего обращения, и я никогда не видел этого раньше. — Мисс Свон, — мой голос звучал тихо, с непривычной хрипотцой. На мгновение оторвав взгляд от рисунка, я посмотрел на девушку. — Что это? — Просто узор, — она пожала плечами, и я уловил лёгкую дрожь в её голосе.       Я снова смотрел на рисунок как заворожённый, шагнул ближе. Воздух вокруг словно сгустился. Меня затягивало куда-то очень глубоко, за грань моего вечного существования. — Я… — хотел признаться, что мне знаком этот рисунок, но замолчал, не в силах продолжить. Спустя пару секунд добавил: — Очень мило. Вы определённо талантливы.       Я чувствовал, что видел это раньше. Но не помнил. И в этом заключалась самая жестокая пытка. Оставалось лишь одно объяснение: я видел этот узор, когда был человеком. Все воспоминания, оставшиеся от человеческой жизни, с годами становятся тусклыми и нечёткими, пока не исчезают совсем. Вечный голод и жажда крови затмевают всё, не оставляя места ни для чего иного. С каждым прожитым годом всё, что делало тебя человеком, размывается, пока не исчезает полностью. ***       Выходные мы с Беллой провели за домашними делами и просмотром телевизора. — Я думала, тебя будет не оторвать от мольберта, — с улыбкой сказала сестра, усаживаясь на диван в гостиной.       Я щёлкнула пультом, и на экране ожили герои мюзикла «Мулен Руж». — Вдохновения нет, — мне совершенно не хотелось брать в руки кисть. — И красивый блондин не имеет к этому никакого отношения… — она ухмыльнулась, внимательно глядя мне в глаза.       Белла всегда была проницательной, а меня она и вовсе читала как открытую книгу.       Я пожала плечами, не желая признавать её правоту. — Иногда мне кажется, вы как два магнита — движетесь синхронно, и он явно проявляет к тебе интерес. — У него есть девушка, — внутри меня что-то треснуло. Я впервые сказала это вслух, и этот факт стал болезненной реальностью. — Тогда почему вчера на уроке он не мог оторвать от тебя глаз? — Не преувеличивай. И вообще, ты сама изо дня в день, как маньячка, высматривала Эдварда, — лучшая защита — нападение.       Сестра глубоко вздохнула и уставилась в экран, где главные герои отплясывали под зажигательную музыку. *** Понедельник…       Небо было затянуто тучами, лёгкий морозный узор покрыл стёкла нашего красного «монстра». Я ненавидела эту машину. Шум, который она издавала, было слышно, наверное, в соседнем штате. Белла села за руль и с наслаждением завела двигатель. Подарок Чарли вызывал у неё странную смесь восторга и гордости. — Поехали, пока это ржавое ведро не превратилось в металлолом, — проворчала я. — Эй, не обижай наш пикап! — Белла рассеянно тронулась с места.       Когда сестра припарковалась возле школы, начался снег — крупные хлопья тихо падали на землю. Мы обменялись недовольными взглядами: такая погода ввергала нас обеих в уныние.       У главного входа стоял Майк, которого снегопад привёл в дикий восторг. Он без умолку болтал о преимуществах золотистых ретриверов. Я, если честно, даже не поняла, как утренние приветствия перешли в тему выбора домашнего питомца. Я распрощалась с ними в коридоре и отправилась в класс истории.       Джаспер уже сидел на своём месте и лениво листал конспекты. Собрав все силы, я прошла к нашей парте. — Доброе утро, мистер Хейл, — мне было легче обращаться к нему формально, по фамилии. Назвать его Джаспером язык не поворачивался — в этом было что-то слишком личное, отчего моя броня могла рассыпаться в прах. — Доброе утро, мисс Свон, — он улыбнулся, и внутри у меня всё напряглось. «Ты не должен мне так улыбаться. Это заставляет верить, что ты это он, и не смотря ни на что, сдержал слово и вернулся ко мне».       Учитель истории заболел, и его заменяла сухопарая библиотекарша в огромных очках с бифокальными линзами. Миссис Доусон включила документальный фильм о жизни Атланты во время войны, а сама углубилась в бумаги, не обращая внимания на класс.       Все сидели тихо: кто-то смотрел фильм, кто-то, улёгшись на парту, дремал. А я, открыв блокнот, зарисовывала старинные здания, мелькавшие на экране. Игнорируя гипнотический голос диктора. Я прожила этот период, прочувствовала все на собственной шкуре.       Каждое утро мы с мамой шли в госпиталь, помогая врачу и нескольким медсёстрам ухаживать за ранеными. Я ненавидела это — кровь, гной, зловоние и смерть. Единственное, что заставляло меня возвращаться в это «чистилище», была мысль, что мой Джаспер сейчас, возможно, тоже ранен, и кто-то так же ухаживает за ним. Я молилась Богу о его возвращении, молилась каждый день. Я обещала быть благочестивой христианкой и идти по пути милосердия в обмен на то, чтобы Господь уберёг моего возлюбленного. — Советую быть внимательнее, эта тема будет на экзамене, — его мягкий голос вызвал стаю мурашек, пробежавших по всему телу. — Угу, — ответила я, сосредоточившись на том, что происходило на экране.       Город был в огне, по улицам шли солдаты генерала Шермана, сея хаос и панику среди мирных жителей. Закадровый голос бесстрастно перечислял: «…артиллерийский обстрел города продолжался несколько недель, 1 сентября…»       Цифры и даты обрели плоть и кровь. Я больше не видела классной комнаты. Я не слышала скрипа стула позади себя. Я почувствовала на языке едкую пыль, поднятую взрывами, и запах горящей древесины, смешанный с чем-то сладковатым и отвратительным — горелая плоть. Воздух содрогнулся от воя снарядов — тех самых «шермановских джетов», звук которых сводил с ума. «Кейтлин, отойди от окна!» — отчаянный крик матери прозвучал у меня в ушах так явственно, будто она стояла рядом.       Я зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуться в безопасное «сейчас». Но память, прорвав плотину, хлынула с неудержимой силой. Я видела, как по Пидмонт-авеню бежали обезумевшие женщины, сжимающие в окоченевших пальцах узелки с последними пожитками. Слышала оглушительный грохот — не с экрана, а из глубины своего существа — когда снаряд угодил в дом Грейсонов. Видела, как наше крыльцо было усыпано осколками стекла, а по улице уже маршировали чужие солдаты в синих мундирах.       Ужас. Чистый, первобытный ужас, от которого стынет кровь. Чувство полной, безоговорочной потери. Ощущение, что мир, каким ты его знал, уничтожен навсегда. Все это затопило меня, сжимая горло, не давая сделать вдох. ***       Джаспер почувствовал, как барьер, отделявший Клариссу от его дара, дрогнул и рухнул. На него обрушился поток неконтролируемого ужаса.       Он издал резкий, едва слышный всхлип — звук, который не мог принадлежать человеку. Кларисса обернулась, ещё находясь во власти кошмара.       Джаспер Хейл сидел, откинувшись на стуле, его поза была неестественно напряжённой. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы к ней, а не к экрану. В них не было привычной холодности или отстранённости. В них читалось шокированное недоумение и жгучее желание защитить — неважно от чего, лишь бы она никогда больше не испытала этого снова.       Он почувствовал это. Он проник сквозь «белый шум» и ощутил нефильтрованную боль, тот леденящий душу страх и отчаяние, что вырвались из-под её контроля. Эмоции, которым не было и не могло быть места в обычной школьной аудитории.       Их взгляды встретились в полумраке класса. В его золотистых глазах бушевала настоящая буря — смятение, недоверие и та самая, едва уловимая тень воспоминания, которое он не мог ухватить. Он видел Клариссу Свон, но чувствовал отголосок войны и той пустоты, что она принесла.       Она резко отвернулась, судорожно глотая воздух и пытаясь восстановить душевное равновесие, запереть демонов прошлого в самой дальней клетке своей памяти. Но было поздно. Джаспер в полной мере прочувствовал этот «вьетнамский» флешбек, что породило новые вопросы, на которые он теперь был полон решимости найти ответы.