Часть 17

      Дверь, не выдержав чудовищного удара, взрывается внутрь, осыпая проём градом острых щепок. В этот пыльный полумрак, как сама смерть, врывается Джаспер, а следом, заполняя собой всё пространство, — Эмметт и Эдвард.       Воздух бьёт в обоняние едким коктейлем из пыли, плесени, свежей человеческой крови и холодного, до боли знакомого аромата вампира-охотника.       Их глазам открывается картина, навсегда врезающаяся в память ледяным ужасом.       В центре комнаты, в призрачном луче света от старого прожектора, на грязных половицах лежит Кларисса. Её одежда разорвана в клочья, белая ткань пропитана алым, а лицо искажено гримасой боли и страха. Над ней, словно гриф, упивающийся своей добычей, склонился Джеймс. Он не спешит, его поза театральна и преисполнена садистского наслаждения. Он поворачивает к ним голову, и на его губах играет безумная, торжествующая улыбка.       Но он не успевает издать ни звука.       Словно зверь, сорвавшийся с цепи, Джаспер устремляется вперёд. Он не кричит. Не рычит. Звук, вырывающийся из его груди, глубже и страшнее — низкий, животный вой, полный всепоглощающего горя и ярости, от которого у Эдварда перехватывает дыхание. В этом звуке — столетняя боль солдата, вновь увидевшего гибель всего, что он любил.       Он не бежит — он исчезает и материализуется рядом с Джеймсом в одно мгновение. Его руки, обычно изящные и сдержанные, впиваются в охотника с силой, способной крушить сталь. — Прочь от неё! — это даже не голос, а сотрясение самого воздуха, наполненное чистой, нефильтрованной ненавистью.       Джеймс, застигнутый врасплох яростью и скоростью атаки, пытается вырваться, его лицо искажается от злобы и внезапного страха. Но он борется не с вампиром, а со стихией. Джаспер, не помня себя, отшвыривает его прочь от Клариссы, как надоедливую муху. Тело Джеймса с глухим стуком врезается в противоположную стену, проламывая ее.       Но Джаспер уже не смотрит на него. Вся его ярость исчезает, сменяясь леденящим душу ужасом. Он опускается на колени рядом с Клариссой, его руки начинают дрожать. — Клери… — его голос срывается на шёпот, полный отчаянной мольбы. Он боится прикоснуться, боится подтвердить самый страшный исход. — Детка, посмотри на меня. Пожалуйста.       Эдвард, бледный как полотно, уже рядом. Его золотые глаза мечутся между истерзанным телом девушки и лицом брата. — Она жива, — тихо, но чётко произносит он, улавливая слабый, но ещё не угасший ритм её сердца. — Она в шоке, потеряла много крови, но жива.       Эмметт, тем временем, одним мощным прыжком преграждает путь Джеймсу, который пытается подняться. Его могучее тело напряжено, готовое разорвать охотника на части. Лицо Эмметта, обычно добродушное, сейчас искажено холодной яростью. — Шевельнись хоть на миллиметр, — прорычал он, и в его низком голосе звучит смерть, — и я оторву тебе голову, не дожидаясь остальных.       Джаспер не слышит их. Мир сузился до хрупкого тела в его руках. Он снимает свою куртку и с невероятной для его силы нежностью укутывает Клариссу, стараясь не причинить боль. Её кожа холодна и липка. Её дыхание — поверхностно и прерывисто. — Всё кончено, — шепчет он, прижимая её к своей каменной груди. — Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо, принцесса.       Он поднимает на Эдварда взгляд, в котором плещется буря из вины, страха и бесконечной любви. — Мы должны доставить её к Карлайлу. Сейчас же.       Эдвард кивает, его разум уже просчитывает самый быстрый путь. В этот момент по комнате разносится хрустальный, леденящий душу смех. Это смеётся Джеймс, прижатый к стене Эмметтом. — Слишком поздно, майор! — сипит он, выплёвывая частички пыли и крови. — Ты опоздал! Я уже успел… насладиться своей местью. И она теперь всю жизнь будет помнить меня. Будет видеть в своих кошмарах.       Ярость, которую Джаспер с таким трудом заглушил, вспыхивает с новой силой. Но теперь она холодна и остра, как бритва. Он медленно поднимает голову, и его глаза встречаются с взглядом Джеймса. В них не осталось ничего человеческого. Лишь пустота вечной ночи и безмолвное обещание расплаты. — Заткни ему глотку, Эмметт, — раздаётся тихий, металлический голос Джаспера. — Или я сделаю это сам. И это займёт у меня гораздо больше времени, чем ему бы хотелось.       В этот миг Джаспер хочет лишь одного — ощутить, как хрустнут кости этого подонка под его собственными руками. Он уже готов передать Клер в руки Розали, но тут слабый, едва различимый стон заставляет его застыть на месте. — Джа… Джаспер…       Этот хрупкий, оборвавшийся шёпот звучит для него громче любого крика. Он тут же вглядывается в её лицо, забыв обо всём на свете. Она пришла в себя. Его имя стало первым, что сорвалось с её губ. — Я здесь, детка, я здесь, — его голос дрожит и срывается. Он прижимает её к себе, чувствуя, как её хрупкое тело бьётся в лихорадочной дрожи. Он не может отпустить её. Не может отойти ни на шаг. Мысль о том, чтобы разжать объятия и обратиться к мщению, пока она ранена и нуждается в нём, абсолютно немыслима. Он скорее готов позволить Джеймсу скрыться, чем оставить её одну в эту секунду.       Эдвард всё понимает без единого слова. Взгляд, которым он обменивается с Эмметтом, красноречивее любого приказа. Пока Джаспер прикован к Клариссе, их долг — покончить с угрозой. Раз и навсегда. — За дело, брат, — тихо произносит Эдвард, и его лицо, обычно столь сдержанное, искажает холодная гримаса отвращения.       Эмметт отвечает коротким кивком, и в его глазах вспыхивает знакомый боевой азарт. Они движутся на Джеймса, чья уверенность мгновенно испаряется, сменяясь животным страхом. Борьбы нет. Двое сильных, яростных вампиров против одного охотника. Звук рвущейся плоти, хруст ломающихся костей наполняют комнату. Они уничтожают, разрывая на куски с такой яростью, что вскоре от него не остаётся ничего, что напоминало бы живое существо.       Розали, всё это время находившаяся рядом с Джаспером, срывается с места и, не говоря ни слова, выливает канистру с бензином на груду обломков в углу, чиркая зажигалкой. Огонь вспыхивает с сухим треском, жадно лизнув пол.       Эдвард замечает валяющуюся на полу камеру с мигающим красным огоньком. Его будто бьёт током. Он всё понимает. Понимает, что записано на плёнку. И понимает, что Джаспер не должен этого видеть. Никогда. Он поднимает камеру и с силой швыряет её в самую гущу разгорающегося пламени.       Тем временем Джаспер, не обращая внимания на ад, творящийся вокруг, на руках, с невероятной осторожностью выносит свою девушку из горящего дома. Он прижимает Клариссу к груди, как величайшую драгоценность, его губы беззвучно шепчут что-то, предназначенное только ей одной.       Розали идёт рядом, её взгляд прикован к бледному лицу девушки. В её глазах — та редкая, невысказанная боль, что не может пролиться слезами. — Джаспер, — её голос звучит непривычно мягко. — Лучше отвезти её на машине. — Нет. Слишком долго. Ей нужна помощь, сейчас же! — его ответ резок и отчаян. — Знаю, милый, — она кладёт руку ему на плечо, ненадолго останавливая. — Но она… она сильно пострадала. От нашей скорости ей может стать только хуже.       Как по волшебству, к ним с визгом тормозов подкатывает мощный внедорожник. За рулём — Эмметт, успевший «позаимствовать» первое попавшееся транспортное средство. — Садитесь! — кричит он, распахивая заднюю дверь.       Джаспер, сражённый правдой слов Розали, без возражений укладывает Клариссу на заднее сиденье, устраивая её голову у себя на коленях, не выпуская её руку из своей. Эмметт — за руль, Розали — на пассажирское место. — Эм! — тихо, но властно произносит Розали. — Пожалуйста, поторопись.       Всю дорогу Джаспер проводит, склонившись над Клариссой. Он что-то шепчет ей так тихо, что даже сверхчеловеческий слух Эмметта и Розали не может уловить слов. Это сокровенные, выстраданные обеты, слова покаяния и обещания, рождённые в самой глубине его израненной души. Розали то и дело смотрит в зеркало заднего вида, её слух сосредоточен на слабом, но ровном сердцебиении девушки. Оно такое хрупкое, такое далёкое. Вся надежда теперь — только на Карлайла.       Эдвард, самый быстрый из них, мчится вперёд, чтобы предупредить отца и подготовить всё к их приезду.