Часть 36

      Гроза назревала несколько дней, клубясь в пространстве между сестрами, как ядовитый туман. Она разразилась на кухне в субботу утром, когда Бэлла, сияя каким-то внутренним, болезненным восторгом, объявила: — Элис придумала гениально! Выпускной будет у них! В доме! Это же будет невероятно — никаких ограничений, никаких глупых школьных декораций, только наша компания, музыка, и… — Ты сошла с ума.       Фраза Клариссы прозвучала тихо, но с такой ледяной чёткостью, что Бэлла запнулась, её улыбка застыла. — Что? — Ты слышала меня, Белла. Ты абсолютно, окончательно сошла с ума. Как ты могла на это согласиться? Выпускной в доме вампиров? Это чья идея? Элис! И ты её поддержала? — Клер, не драматизируй! Это будет просто вечеринка! Повод собраться, отпраздновать… — Бэлла замялась, увидев выражение на лице сестры. — И… это хороший шанс. Для тебя и Джаспера. Навести мосты. Просто пообщаться в нейтральной обстановке, как друзья.       «Друзья». Слово упало между ними, как камень в стеклянный колодец, и тишина после него была звонкой и ранящей.       Кларисса медленно отставила чашку с кофе. Рука не дрогнула. — Нет, Бэлла. Мы не можем быть друзьями. Я не хочу иметь с ним ничего общего. Никаких «мостов». Ты это прекрасно знаешь. — Ты злишься, — с какой-то жалкой попыткой психоанализа сказала Бэлла. — Значит, он тебе не безразличен. Если бы ты к нему ничего не чувствовала, ты бы просто не пошла на вечеринку, и повеселилась бы. Ты просто боишься, что он снова причинит тебе боль. Но я уверенна, Джаспер скорее умрет, чем обидит тебя. — Я злюсь на тебя! — голос Клариссы сорвался, вырвавшись наружу после недель сдержанного раздражения. — Из-за твоей тупой, наивной, эгоистичной идеи «всё исправить» у меня не будет выпускного! Моего единственного выпускного! И чтобы ты наконец поняла и вбила это в свою упрямую, вампирами зацикленную голову: я ничего не чувствую к Джасперу Уитлоку. Ничего. Это не злость, не обида. Это пустота. Ты понимаешь? ПУ-СТО-ТА. Он для меня — неодушевлённый предмет. Как этот стол. И праздновать что-либо в его присутствии я не намерена.       Она вышла из кухни, оставив Бэллу одну, бледную и растерянную, с непролитыми слезами в глазах. Разрыв между ними, всегда существовавший как трещина, теперь зиял пропастью, и Кларисса даже не пыталась её перепрыгнуть.       Долгожданный день настал. Под весенним, на удивление ясным небом Форкса выпускники в мантиях и квадратных шапочках получали дипломы. Кларисса стояла с сестрой, улыбалась для фотографии Чарли, кивала одноклассникам. Она чувствовала на себе взгляд — Джаспера, который сидел с семьёй на специально отведённых местах и не сводил с нее глаз. Грем был среди учителей, в безупречном костюме, выделялся ярче всех.       Когда толпа счастливых выпускников хлынула к машинам, направляясь на вечеринку в загородный дом Калленов, машина Клариссы свернула в противоположную сторону. Грем ждал ее на выезде из города, пообещав устроить сюрприз. Девушка пересела в его машину, и впервые за весь день на ее лице сияла искренняя улыбка.       Сиэтл встретил их огнями и музыкой, звучащей из открытых дверей баров. Грем не стал говорить, куда они идут. Он просто вёл её за руку по оживлённым улицам, потом свернул в узкий, неприметный переулок, потом ещё в один, и ещё. Воздух изменился. Запах кофе и выхлопных газов сменился ароматом старых книг, сушёных трав и чего-то сладковато-металлического — запахом самой магии. — Здесь, — сказал он, останавливаясь перед ничем не примечательной дверью с вывеской «Аптекарь и травник». Внутри была не аптека, а лавкой чудес.       Пространство внутри казалось больше, чем снаружи. Полки из тёмного дерева уходили ввысь, теряясь в полумраке под потолком. На них стояли не книги, а сосуды самых причудливых форм: хрустальные шары с туманными вихрями внутри; склянки с жидкостью, которая светилась то изумрудным, то аметистовым светом; сушёные растения, которые, казалось, шевелились в такт дыханию. В воздухе висела лёгкая, серебристая пыльца, искрящаяся в свете старинных ламп. Здесь пахло временем, тайной и безграничными возможностями.       Хозяин, сухонький старичок в бархатном жилете, кивнул Грему, как старому знакомому, и погрузился в изучение какого-то фолианта. Грем водил Клариссу между стеллажами, тихо объясняя: — Это пыль лунного камня для создания иллюзий… А это корень мандрагоры, только он не кричит, а поёт… Смотри, чешуя речного духа — для защитных амулетов…       Он купил ей небольшой кулон — просто отполированный камень цвета ночного неба с серебристой прожилкой внутри. — Обсидиан с нитью лунного серебра, — сказал он, надевая его ей на шею. — Усиливает природный щит. Носи не снимая.       Они посетили ещё несколько таких мест: крошечную мастерскую, где древняя женщина ткала на станке не ткань, а световые узоры, запекая в них простые заклятья удачи; подвальное кафе, где в меню были «эликсир ясности» и «чай спокойных сновидений». Это был целый мир, параллельный, скрытый за фасадом обыденности. Мир, в котором у неё теперь было место.       Вечер закончился на смотровой площадке, откуда Сиэтл лежал у их ног, сверкающий россыпью огней. Они не говорили о вампирах, об угрозах, о сестре. Они говорили о магии, о будущем, о том, куда могут завести эти скрытые тропы. И когда Грем поцеловал её, под холодным сиянием звёзд и тёплым светом города, Кларисса поняла, что это — её настоящий выпускной. Прощание с прошлой жизнью и тихое, уверенное вступление в новую.

***

      На следующий день Бэлла пришла к ней в комнату. Она выглядела помятой и несчастной, следы бессонной ночи были у неё под глазами. — Клер… прости. Вчера… я испортила тебе праздник.       Кларисса, сидя у окна с эскизным блокнотом, даже не обернулась. — Ты ничего не испортила. У меня был отличный вечер. — Я просто… я не хочу терять тебя, — голос Бэллы задрожал. — Ты всё больше отдаляешься от меня, раньше мы всегда были вместе, а теперь ты словно вытесняешь меня из своего мира. — Помоему это ты только и мечтаешь сбежать из реального мира во тьму, полную крови и убийств, Бэлла, — спокойно сказала Кларисса, наконец посмотрев на неё. — Ты выбрала Эдварда. Выбрала вечность с ним, в его реальности. И наши пути… они расходятся. Это факт. — Но почему? — в голосе Беллы прозвучала почти детская обида. — Почему ты не хочешь стать как мы? В конце концов, это неизбежно! Всё давно решено!       Кларисса медленно закрыла блокнот, ощутив как холод пробирает ее изнутри. — О чём это ты, Белла? — Вольтури! — выпалила та, словно срывая пластырь. — Они отдали приказ. Или мы становимся вампирами, или… или они убьют всех! Карлайла, Эсми… Эдварда. И в конечном итоге умрёшь и ты! Зачем всё усложнять? Зачем сопротивляться?       Тишина после этих слов была оглушительной. Кларисса смотрела на сестру, и в её глазах не было ничего, кроме леденящего, абсолютного презрения. — Понятно, — прошептала она. — Так что, по-твоему, мне просто стоит умереть? Сброситься с обрыва, как ты? Или съехать с моста на полном ходу? Как тебе идея? Тогда ты и твои любимые вампиры будете жить долго и счастливо, без лишней обузы в виде сестры-человека.       Бэлла побледнела как полотно. — Клер! Нет! Я не это имела в виду! — А что ты имела в виду, Белла? — голос Клариссы зазвенел, повышаясь. — Если выбор встанет между мной и Эдвардом, ты выберешь его. Ты ВСЕГДА его выбирала! Когда сиганула в море, не подумав ни о ком, кроме себя и своего эгоистичного желания провалиться в мир галлюцинаций! Когда сорвалась в Вольтерру, подставив под удар и меня, и отца, и всех, кто пытался тебя защитить! Ты выбирала его. Снова и снова. Так что не прикрывайся теперь заботой о моей жизни! — Пожалуйста! — Бэлла рыдала, слёзы текли по её щекам. — Я не хочу твоей смерти! Никогда! — А мне уже плевать, Бэлл, — Кларисса встала, её лицо было каменным. — Плевать, что будут делать Каллены с этой армией новорождённых. Плевать, что сделают Вольтури. Пусть хоть всех сожгут. Ты сделала свой выбор. Теперь живи с ним. Но без меня.       Она вышла из комнаты, из дома, растворившись в белом, влажном тумане, окутавшем Форкс. Её ждал Грем. Единственный, чьи обещания что-то значили. Единственный, кому было не плевать на её жизнь, он принимал ее такой, какая она есть.

***

      Тренировка была жёсткой. Грем не давал ни секунды передышки, заставляя её отражать не энергетические импульсы, а почти физические атаки — кинжалы света, сгустки сжатого воздуха, внезапные ледяные оковы. Она должна была научиться действовать в стрессе, мыслить тактически, превращать защиту в контратаку. — Хватит! — его голос, резкий, остановил её на середине движения. Она стояла, тяжело дыша, с рассечённой веткой щекой и взглядом, полным немой ярости от собственной неуклюжести. — Ты не здесь, — констатировал он, подходя. — Твои мысли витают где-то далеко. На что ты тратишь свою силу, Кларисса? На гнев? На обиду? Это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Соберись. Или мы заканчиваем.       Она сглотнула, пытаясь выровнять дыхание, вытеснить из головы образ плачущей Беллы, её страшные слова. Не сейчас, она подумает об этом позже.       Позже наступило, когда Грем, видя её истощение, сам прекратил занятие. Они сидели на влажной траве под огромной елью, маг прислонился к стволу спиной, а Клер устроилась между его расставленных ног, прильнув к его груди. Его руки обнимали её, большие, тёплые ладони лежали на её предплечьях, пальцы слегка водили по коже, снимая остатки напряжения.       Тишина леса была успокаивающей. И только здесь, в этой безопасности его объятий, она позволила себе выговориться. Тихим, прерывистым шёпотом она пересказала всё: и ссору, и страшное признание Беллы. — …А ещё она сказала, что Каллены хотят заманить новорождённых подальше от города. И… Эдвард хочет сделать из меня приманку. Чтобы я была там, на линии огня, и они шли на меня, как быки, на красную тряпку. Джаспер, кажется, против. Они там решают мою судьбу. Опять. Как будто я не человек, а… пешка на их шахматной доске.       Грем не ответил сразу. Его пальцы продолжали свои успокаивающие движения. — Что ты об этом думаешь? — наконец спросила она, закинув голову назад, чтобы увидеть его лицо.       Он смотрел вдаль, в чащу, и его профиль в полумраке леса казался вырезанным из гранита. — Я думаю, что пусть вампиры разбираются с вампирами, а оборотни им в помощь. Защищать людей — в конце концов, их работа. И ты определённо не пойдёшь туда в качестве живой наживки.       Он помолчал, затем добавил с лёгкой, почти жестокой усмешкой: — Хотя… ты можешь дать им волосы с расчёски. И, пожалуй, пробирку со своей кровью. Для новорождённых, одержимых одним запахом, этого будет более чем достаточно, чтобы вывести их куда нужно. Без твоего драгоценного присутствия.       Мысль была настолько простой и блестящей, что Кларисса на мгновение застыла, а потом рассмеялась — коротко, с надрывом. — Чёрт, Грем. Это… гениально и одновременно отвратительно. — Практично, — поправил он, и его губы коснулись её виска. — А ещё она сказала… что в конце концов они придут за моей жизнью… Каллены. Чтобы выполнить приказ Вольтури.       Руки, обнимавшие её, на миг сжались так, что кости хрустнули. В воздухе вокруг них дрогнуло, стал гуще, заряженным внезапной, абсолютной холодной яростью. — Пусть попробуют, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было обещание апокалипсиса. — Позволь им только попробовать. В конце концов, они заплатят за эту попытку. Все. До последнего. Я с ожгу их дотла и развею пепел по ветру, чтобы даже память о них не осталась.       Он говорил не на эмоциях. Он констатировал факт. И она верила каждому слову. — Грем, — она перевернулась в его объятиях, чтобы смотреть ему в лицо, её пальцы вцепились в ткань его свитера. — Я не знаю, что бы я делала без тебя. Честно. Я бы… я бы уже сломалась.       Он не сказал «я тебя не отпущу» или «всё будет хорошо». Он просто крепче прижал её к себе, его подбородок упёрся в макушку, а руки сомкнулись на её спине, создавая непробиваемый, живой щит между ней и всем враждебным миром. В его объятиях не было обещаний сказочного спасения. Была железная гарантия: пока он жив, с ней ничего не случится. И это было сильнее любых клятв. Это была та самая, единственная реальность, на которую она могла опереться, когда все остальные опоры рушились.

***

      Губы ещё хранили тепло его прикосновений, а в душе бушевал вихрь — смесь восторга, страха и какой-то дикой, запретной свободы. Кларисса ехала по тёмной лесной дороге, одна рука на руле, другая — прижата к собственным губам, будто пытаясь удержать ту самую улыбку, глупую и беззащитную, которая никак не сходила с её лица. «Целый вечер. Целый вечер я… а он…»       Мысли путались, превращаясь в яркий, сбивчивый калейдоскоп воспоминаний: его руки в её волосах, шепот среди вековых деревьев, вкус дождя и чего-то ещё, электрического и древнего, на его губах. Она была не в себе. Совершенно, безнадёжно не в себе. И ей это нравилось.       Пикап мягко покачивался на ухабах. Впереди, в свете фар, мерцали капли дождя — мелкие и нерешительные. Они казались ей волшебными, частью того восторга, что опутало её сегодня.       Она даже не сразу поняла, что происходит.       Силуэт возник внезапно, будто материализовался из самой ночи. Высокий, изящный, недвижимый. Он стоял посреди дороги, прямо в луче фар, заставив её резко ударить по тормозам. Резина взвизгнула по мокрому асфальту.       Сердце упало, а потом заколотилось где-то в горле. Это не человек. Такая безупречная, леденящая неподвижность бывает только у них. Розали.       Холодная, красивая, как ледяная скульптура, она смотрел прямо на неё. В ее светлых глазах не было ни угрозы, ни гнева. Только холодная, абсолютная решимость.       Инстинкт самосохранения, заглушённый было эйфорией, рванулся наружу. «Назад!» — закричало что-то внутри. Кларисса рванула рычаг коробки передач, собираясь дать задний ход.       Раздался глухой удар, и пикап дёрнулся, намертво упёршись во что-то массивное и непробиваемое. В зеркале заднего вида, в искажённом каплями дождя стекле, она увидела другую фигуру. Огромную, с плечами, способными сдвинуть с места валун. Эмметт. Он просто стоял сзади, улыбаясь своей добродушно-хищной улыбкой, будто поймал мяч в игре. Ловушка. Их было двое. Бежать некуда.       Розали неторопливой, почти модельной походкой приблизилась к пассажирской двери. Каждый её шаг отдавался в тишине салона глухим стуком. Кларисса замерла, пальцы впились в руль, костяшки побелели. — Мне жаль, Клер, — её голос звучал искренне, и от этого стало ещё страшнее. — Я понимаю твоё желание остаться человеком. Поверь, я понимаю лучше, чем кто-либо. Но моя семья мне дороже. — Что? — пискнул из Клариссы тонкий, испуганный звук, больше похожий на визг мыши. Мозг отказывался обрабатывать слова. — Вольтури прибудут завтра, после сражения, — продолжила Розали, не обращая внимания на её ужас. — И они должны увидеть твою готовность. Готовность принять вечную жизнь. В противном случае… Элис видела. Она видела смерть всего нашего клана.       Вампирша взялась за ручку, и раздался короткий, металлический скрежет. Дверь оторвалась, будто держалась на гнилых петлях. Холодный, влажный воздух ворвался в салон, пахнущий хвоей и смертью.       Розали наклонилась, её идеальное лицо оказалось в сантиметрах от Клариссы.       В глазах вампирши мелькнула тень той самой предрешенной гибели — холодный, всепоглощающий ужас, который даже её ледяное сердце не могло сдержать. И этот ужас теперь направлял её действия.       Кларисса приготовилась потянуть за нужные «нити», чтобы вырубить Роуз.       Но следующее её ощущение было резкая, жгучая боль в плече, будто укус гигантской осы. Она взглянула вниз и увидела маленький шприц-дротик, торчащий из ткани её куртки. Розали отклонилась, а в проёме двери появилась рука Эмметта. «Транквилизатор», — успела мелькнуть в голове единственная, ясная и страшная догадка.       Мир накренился. Звуки — рокот двигателя, шум дождя, собственное учащённое дыхание — поплыли, слились в один гулкий поток. Свет фар расплылся в слепящее, белое пятно. Силуэт Розали раздвоился, потом рассыпался на мозаику.       Она попыталась пошевелить рукой, дотянуться до телефона в кармане… Но тело больше не подчинялось. Веки налились свинцом. Последнее, что она увидела, — это рука Эмметта, тянущаяся к ней, и безжалостно красивое, скорбное лицо Розали, наблюдающее за ней.       Сознание не погасло сразу. Оно рухнуло. Сорвалось в тёмную, липкую, бездонную пропасть. Мир превратился в размытые пятна, в далёкие, искажённые звуки — скрежет переключения передач, голос Эмметта… она была в машине, в чужой машине.       Тишину, в которой осталась лишь одна, последняя, оборванная мысль, обращённая в пустоту, в ночь, к тому, кто, возможно, уже чувствовал, как нятинулас нить между ними: «Грем…»       Рука Клариссы сжала подаренный амулет, это последнее что она успела сделать прежде чем отключится.