Названное чувство

Бэнимару вошёл без стука. В этом доме всегда было тише, чем у Хибачи. Здесь не пахло властью так, что в горле першит, а только рисом, спокойствием и пониманием. Сёдзи приоткрылись, свет ложился ровными прямоугольниками на татами. Конро сидел за низким столом и пил чай, держа чашку обеими руками. Услышав шаги, он поднял взгляд сразу. Спокойно. Но это спокойствие было тем самым, которое не обещает мягкости. Бэнимару молча сел напротив. Руки, как обычно, спрятаны в рукавах формы. Он даже не пытался изображать, что всё в порядке. Он вытащил письмо из рукава и положил на стол. Конро не взял его сразу. Сначала пару секунд смотрел на печать Министерства, потом он всё-таки протянул руку и развернул лист. Бэнимару смотрел молча. Конро читал быстро. Взгляд стал тяжелее. Он положил письмо обратно на стол, ровно по центру, и снова взял кружку. — Так просто, — сказал Конро тихо, — Понять не могу, в чём же подвох Бэнимару не ответил сразу, а только выдержав паузу после его размышлений вслух, выдал: — Дед сказал, чтобы радовались тихо. Конро смотрел так, будто запоминал не слова, а то, как они сказаны, и как Бэнимару сидит ровно, вообще не выдавая никаких эмоций, будто так всё и должно быть. Что-то тут не так. Слишком просто и слишком быстро империя передумала. И ты слишком спокоен. Ты конечно не самый эмоциональный человек, но даже для тебя это слишком. Пауза держалась, пока входная дверь не открылась и по коридору прошёл лёгкий шаг. Мидори появилась в проходе, вешая пальто на вешалку. Волосы всё ещё немного растрёпаны. Она уже собиралась тихо уйти наверх, чтобы скрыться с глаз отца в такой момент. И именно в тот момент, когда она поставила ногу на первую ступень, голос Конро разрезал воздух так спокойно, что от этого стало хуже, чем если бы он закричал. — Стоять. Мидори остановилась. Просто замерла ровно. Конро не поднял голоса, не менял интонацию. Он просто повернул голову, чтобы видеть её полностью, и продолжил тем же тоном. — Села. И так, чтобы я видел твоё бесстыжее лицо. Мидори медленно повернула голову через плечо. Взгляд у неё был привычно спокойный, но в глубине засела та самая злость, которая появлялась всегда, когда её пытаются поставить в позицию ребёнка. — Чего сразу бесстыжее то, отец? Она спустилась и села рядом с Бэнимару, не настолько близко, чтобы это выглядело вызовом. Конро не повёлся на тон. Он не стал ругаться и не стал мягчить. Он просто поднял письмо, чуть приподняв его пальцами, и кивнул на него, как на предмет, который внезапно стал важнее их привычных семейных разговоров. — Ваших рук дело? Это был ваш конфликт интересов? Взгляд обоих хладнокровно направился на Конро. Взгляды обоих в этот момент были настолько одинаковы, одинаковая собранность, одинаковая попытка не показывать лишнего, одинаковое упрямство людей, которые заранее решили, что будут стоять до конца, даже если их сейчас начнут распиливать словами. Конро задержал паузу ровно настолько, чтобы тишина стала ощутимой, и добавил, уже не меняя выражения лица, но так, что даже Бэнимару стал дышать тяжелее: — И попробует только из вас кто-нибудь солгать... Отвечайте. Они перевели взгляд на письмо синхронно и виновато выдали. — Да. В комнате стало так тихо, что слышно было, как чай в чашке Конро чуть дрогнул от его дыхания, а после послышался тяжёлый вздох. Он не повысил голос, не стукнул кулаком, не сделал ничего, что делают люди, которые не умеют держать себя в руках. Он просто очень медленно поставил чашку на стол. И этим движением сказал больше, чем криком. — Напомните мне, — произнёс он наконец, всё тем же тихим тоном, — Сколько вам лет? Мидори с Бэни не отвели взгляд, но и не собирались что-либо говорить. — Вы молчите. Прекрасно. Значит осознаёте, что не в том возрасте, чтобы лезть во взрослые игры. Тем более с империей. Сунулись в столицу. Двое детей. Боже, помоги мне не убить их сейчас. Вы себе даже не представляете, насколько я сейчас зол. С чего вы вообще решили, что можете в это лезть? И у меня единственный вопрос. Какой ценой вам далось вот это? — Ценой семейных тайн. Ни Конро, ни Бэни не ожидали услышать этого. — А ты на меня так не смотри, — обратилась она к Бэнимару, — Ничего нового среди этих тайн нет. Разве что только одна, но она не сильно важна. Конро не сразу ответил. Он просто смотрел на них так, как смотрят на людей, которые слишком рано научились держаться ровно в момент, когда им бы стоило хотя бы один раз дрогнуть и попросить помощи. В его взгляде не было истерики, а только та самая взрослая злость, которая не вываливается наружу, потому что она слишком тяжёлая, чтобы тратить её на шум. — Семейных тайн, — повторил он медленно, — ты сейчас это произнесла так, будто это просто инструмент, которым удобно манипулировать, когда тебе нужен результат. Мидори не отвела взгляд. В ней, как всегда, не было просьбы. Только холодная, аккуратная уверенность. — Это был разговор о том, чтобы Асакусу перестали тыкать носом в молитвы, как собак в миску. Конро чуть прищурился. — И ты решила, что самый быстрый способ решить это, сунуться туда, где даже взрослые мужики обычно думают дважды, прежде чем открыть рот, — произнёс он громче. Бэнимару сидел ровно, как статуя, но в плечах у него с самого начала разговора держалось напряжение. Он был готов перехватить удар на себя. Мидори чуть повернула голову к Бэнимару, уловив его движение. — Не надо, — сказала она ему спокойно, почти беззвучно, но так, что он услышал. Бэнимару едва заметно дёрнул челюстью, будто его это задело, но промолчал. Конро снова посмотрел на дочь. — Раз уж ты решила говорить фактами, — произнёс он всё тем же тихим голосом, — тогда говори до конца. Что ты использовала в качестве рычага? Мидори выдержала паузу. —Я показала капитану Барнсу, что ждёт империю, если они пойдут против Асакусы. И раз Церковь повелась на эти уловки, значит она всё же боится гнева монстров Места Силы в лице Шинмонов и Сагамии. И заметь, Бэнимару, тебя они тоже уже считают чудовищем. И я просто предложила им другую альтернативу, где все люди узнают самую огромную ложь Церкви. Я просто дала человеку иллюзию выбора. Либо он решает вопрос на бумаге и все остаются при своём мнении, либо он получает проблему, которую уже не сможет контролировать. Конро слушал, и чем спокойнее она говорила, тем явственнее проступало в нём то, что он пытался держать. Страх. Тот самый, когда ты смотришь на человека, и не понимаешь, кто он. Любимая маленькая дочь или же гений и психопат, который пойдёт по головам ради достижения своей цели. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас описала схему давления? — спросил он ровно. — И что любая схема давления работает ровно до тех пор, пока тот, на кого ты давишь, не решит, что проще убрать тебя, чем уступить. Мидори не вздрогнула. Даже бровь не подняла. — Вероятность того, что Барнс отправит кого-то убить девушку, похожую на женщину, которую он до сих пор любит, была крайне мала, — сказала она спокойно. — Но она была и потому я приехала сюда. Потому что в столице «несчастные случаи» делают без свидетелей, а в Асакусе такие вещи слишком быстро становятся общими проблемами. На секунду тишина стала плотнее. Бэнимару впервые опустил взгляд на стол, потому что услышал то, что у него в голове крутилось третью ночь подряд, и теперь это прозвучало вслух её голосом. Конро заметил это движение. И его глаза чуть сузились. — Значит, ты не просто решила «решить вопрос», — сказал он тихо. — Ты сразу просчитала, что тебя могут попытаться убрать. — Я просчитала вероятности, — ответила она. — И выбрала вариант, где у меня больше шансов остаться живой. И раз уж на то пошло, Барнс уже принял условия игры, а значит убивать меня незачем. И теперь он не будет рисковать ладьёй ради пешек. Конро медленно вдохнул, и это был тот редкий момент, когда его спокойствие стало почти хрупким. — Ты смотришь на меня так, — произнёс он наконец, — будто я должен похвалить тебя за такую блестящую стратегию. Мидори хотела что-то сказать, это было видно по тому, как у неё чуть дрогнули губы. Но Конро поднял ладонь, не повышая голоса, и остановил её этим жестом сильнее, чем криком. — Я ещё не закончил, — сказал он спокойно. Он посмотрел сначала на письмо, потом на них. — Приказ отменили. Значит кто-то, кому было выгодно держать Асакусу на коротком поводке, решил, что сейчас не время, — продолжил Конро. — Это хорошо. Это правда хорошо. Но это не конец. Это всего лишь пауза. И никто не знает, как долго она продлится. Он поднял взгляд на Бэнимару, и теперь в этом взгляде было меньше подозрения. — А ты, Бэни... — произнёс он тише. — Ты сидишь тут, как будто это всё тебя не касается, но ты был рядом с ней, пока она это делала. И если бы ты был не рядом, ты бы сейчас не сидел за моим столом и не молчал так виновато. Бэнимару слегка напрягся в плечах, но всё равно остался в своей манере, без лишних оправданий, без красивых фраз. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать,Конро, — сказал он наконец глухо. — Я не писал этот приказ. Я не отменял его. И я не умею манипулировать людьми так, как она. Но я умею сделать так, чтобы её разговоры не закончились слишком рано или плохо. Мидори повернула голову к нему, и в её взгляде мелькнуло то самое короткое раздражение, как будто он сказал слишком много. Конро заметил и это. — Вот, — сказал он почти без эмоций. — Ровно это я и не хочу слышать. Потому что вы оба говорите так, будто у вас есть право решать, чем всё закончится. Он чуть подался вперёд, и тень от его лица легла на стол. — У вас нет такого права, — произнёс Конро спокойно, но так, что слова стали тяжёлыми. — У вас есть мозги, у вас есть сила, у вас есть характер. И именно поэтому вы обязаны не делать из себя мишени. Вы — будущее Асакусы. Мидори смотрела на него прямо. — Тогда скажи мне, что делать в следующий раз, — произнесла она ровно. — Сесть и ждать, пока кто-то сверху решит, что нам можно дышать? Конро на секунду прикрыл глаза, будто устал. А потом открыл и ответил так же прямо. — В следующий раз попроси меня, — сказал он тихо. — Не потому что я хочу тебя контролировать. А потому что я не собираюсь узнавать о твоих «вероятностях» в тот день, когда мне принесут бумагу уже не из Министерства, а из морга. После этой фразы Мидори впервые за весь разговор на секунду отвела взгляд. Слишком коротко, чтобы назвать это слабостью. Бэнимару тоже не шевельнулся, но его пальцы сжались сами собой. Боль вспыхнула и тут же ушла. Конро выдохнул и чуть откинулся назад, возвращая в голос обычную ровность. — А сейчас, — продолжил он, — перестаньте играть в взрослых, когда вам удобно, и в детей, когда страшно. Он посмотрел на Мидори. — Иди к себе и выспись. Потом перевёл взгляд на Бэнимару. — А ты прекращай ходить по крышам так, будто это патруль, — сказал он сухо. — И да, я знаю. Даже не делай вид. Бэнимару моргнул медленно, и на секунду у него в лице мелькнуло то самое «чёрт», которое он обычно прячет под ленивым видом. Мидори подняла бровь. — Отец... ты о чём это? — Мидори, — перебил Конро тем же спокойным тоном. — Он сам знает, о чём я. А ты, Бэни... Я не тупой. Просто я раньше делал вид, что не вижу, потому что мне хотелось верить, что вы оба умеете останавливаться сами. Он взял письмо, аккуратно сложил его и убрал в сторону. — Не умеете, — констатировал он. — Значит, теперь буду останавливать я. Мидори встала. — Хорошо, — сказала она сухо. — Я пошла. Она сделала шаг к лестнице, потом вдруг остановилась, не оборачиваясь. — И… — голос её стал чуть тише. — Это правда была пауза. Не конец. Конро не ответил сразу. — Я знаю, — сказал он наконец. И когда Мидори исчезла наверху, Конро перевёл взгляд на Бэнимару ещё раз, но уже без давления, но с той внимательностью, которую не спутаешь ни с чем. — Ты понимаешь, что теперь ты тоже в этом, — произнёс он спокойно. — Даже если очень хочешь сделать вид, что нет. Бэнимару поднялся. — Я и не отрицал этого, — ответил он глухо. — Просто вы, взрослые, долго догоняете. — Ты... уже придумал название тому чувству? — Пока ещё нет. Твоё звучит как из девчачьего романа. И вышел, закрыв сёдзи аккуратно, почти тихо. Три дня прошли быстро, будто их кто-то вычеркнул из календаря одним движением. Атмосфера в доме успела снова стать привычной с тем спокойствием, которое держится не на мире, а на том, что каждый знает своё место и свою работу. Вечером дочери Конро надо было уезжать. Она собрала сумку молча, без суеты. Хибана ещё утром получила сообщение, что карантин в корпусе снимают частично, и Мидори надо было вернуться к занятиям. Перед отъездом обязательно нужно было зайти к Хибачи. Вечером, когда уже начинало темнеть, Мидори вышла из дома с сумкой на плече и маленьким бумажным пакетом в руке, настолько неприметным, что он мог сойти за канцелярию. Снег под ногами поскрипывал, но улицы всё равно оставались шумными. Где-то хлопали двери, где-то смеялись дети, кто-то ругался через улицу. Она дошла до ворот, уже почти не сомневаясь, и только перед самым входом выдохнула носом коротко, раздражённо. Внутри, конечно, было не тихо. Хина что-то орала Хике, Хика орала в ответ, и этот спор явно был уже не про сладости, а про «кто кого первый толкнул» и «кто вчера был любимее». Где-то в глубине дома рявкнул Хибачи: — Да заткнитесь вы обе! Я вас сейчас в храм сдам, пусть там вас слушают! Ему, очевидно, не отвечали. Мидори только приподняла бровь, как человек, который пришёл в знакомый хаос и даже не удивился. Прошла внутрь без стука и в нос сразу ударил запах сладостей. Хината, как только увидела её в дверном проёме, начала с претензий. — Сестрица, ты чего припёрлась? Хочешь отобрать мой дайфуку? — спросила она, уперев руки в бока и уже не обращала внимания на то, что Хикаге тянула её за подол кимоно. — Ты чего такая невоспитанная? Сиди и жри свой дайфуку, больно он мне сдался. Мелочь, — процедила сестра своим холодным, с перзрением, тоном. — Дедушкааа, я уехала, — прокричала она, чтобы Хибачи услышал её со второго этажа. Мидори уже развернулась и к выходу и положила на тумбу у входа бумажный пакет, как услышала тихое: — Удачной дороги. Она повернула только голову в сторону Бэнимару, который стоял у лестницы, и сказала только одну фразу перед тем, как выйди из дома и отправиться с отцом на вокзал: — С днём рождения. Когда она ушла, шум в доме не исчез, но Бэнимару почему-то перестал его слышать нормально. Он постоял у лестницы ещё пару секунд, потом к нему подошла Хина с бумажным пакетом в руках. — Эй, Бэни, здесь ведь написано дайфуку? — Где ты это взяла? — Мидори оставила перед уходом. Скажи, что это сладости, — с мольбой в глазах сказала она ему, всё ещё держа край пакета. Он перевернул пакет в руках ещё раз, будто от этого надпись могла стать менее читаемой, но иероглифы стояли ровно и нагло, как приговор, который никто не собирался отменять. «Тупейшему этого дома». Хина уставилась на него так, будто он только что своими глазами испортил ей детство. Он ушёл к себе, закрыв сёдзи чуть тише обычного. И только тогда позволил себе выдохнуть нормально, как будто весь этот короткий разговор в прихожей был схваткой. Пакет лежал на его ладонях неудобно. Пальцы под бинтами не слушались, и каждый раз, когда он пытался ухватить край, боль отзывалась тупо и раздражающе. — Вот же… — пробормотал он себе под нос, подцепляя бумагу зубами, потому что руками было опасно. Когда пакет наконец открылся, внутри оказался не сладкий запах, а простой — бумажный, сухой, канцелярский. Блокнот. Чёрный, плотный, без рисунков, с отрывными листами, будто предназначенный не для мыслей, а для заметок. Он смотрел на него пару секунд, и в голове сразу встал тот самый момент, как она показала ему его закрашенную записку. На первой странице аккуратно карандашом было начиркано, будто она пыталась не нажимать на него, чтобы это потом можно было стереть. «Чтобы ты больше не таскал мне бумагу, которую потом приходится сжигать». Он перелистнул первый лист, а там, под обложкой, была вложена фотография. Новая и чёткая. А кадр тот самый, который был у них обоих, только вот у неё он был в рамке, а у него, будто что-то постыдное сложенное дважды, потёртое по сгибам. Кадр, который он прятал, будто запрещал себе право иметь это. На нём были все. И она. Бэнимару почувствовал, как внутри поднимается то самое раздражение, от которого нет пользы. Ощущение, что тебя поймали на чём-то, что ты сам так ещё не называл. — Вот же зараза… — выдохнул он тихо, почти без злости. Он взял фотографию за край осторожно, чтобы бинты не зацепили бумагу, и на секунду задержал взгляд на её лице. Она там не улыбалась широко, как обычно не улыбалась, но угол губ был мягче. Блокнот он закрыл, повертел в руках и заметил на внутренней стороне обложки короткую надпись, сделанную тем же ровным почерком, что и снаружи: «Отрывай. Сжигать не обязательно». Бэнимару несколько секунд просто смотрел. Потом хмыкнул. — Конечно, — пробормотал он, — даже подарки у тебя как инструкции. Он положил блокнот в ящик, но не глубоко. В тот самый, куда рука тянется автоматически. Фотографию он оставил там же, под обложкой. Потом он сел на край футона, опустил взгляд на забинтованные руки и впервые за эти три дня поймал себя на простой, тупой мысли: Что ж… Твоя взяла, Конро. По-другому эти сопли не назовёшь. Даже признавать это как-то… Интересно, что же меня зацепило в ней? Эээх… Ладно, Бэнимару, она хотя бы тебя по имени начала называть, а не прозвищами. Хотя… Когда она назвала меня Богом, мне даже понравилось, но продолжение было не очень. Раз уж я понял, что это, значит придётся жить с этим. Я что, улыбнулся только что? Ухх… Бэни усмехнулся криво, скорее от раздражения на самого себя, чем от мысли, и тут же поймал себя на том, что усмешка вышла слишком мягкой для его лица. Он откинулся назад. На секунду захотелось открыть ящик снова, вытащить блокнот, вырвать лист с этой фразой и сжечь, чтобы вернуть себе привычный порядок, где всё решается силой, а не вот этим. В поезде Мидори почти не спала. Мозг отказывался выключаться. Она смотрела в окно, где тёмный вечер то проваливается в чёрный лес, то снова выныривает в огни станций, и ловила себя на том, что думает не о письме. О том, что он выдал, когда принёс его. О том, как у него дрогнула улыбка, когда он увидел её реакцию. И о том, что она сказала «спасибо», хотя в их мире благодарность — почти признание зависимости, а она терпеть не могла зависеть от кого-то. Мидори добралась до общежития ближе к ночи, отметилась у охраны, поднялась к себе на этаж и только в комнате позволила плечам опуститься. Хибана лежала на кровати, в халате, с влажными волосами и видом человека, которого карантин либо окончательно испортил, либо окончательно научил жить без совести. — О, вернулась, — сказала она без эмоций, но глаза сразу стали внимательнее. Мидори бросила сумку у стола и не ответила. Она молча пошла в душ. Вода была горячей, почти агрессивной. Она смывала с неё Асакусу и ту странную, слишком человеческую секунду, когда она улыбнулась искренне и не успела тут же спрятать это обратно. Мидори долго стояла под струями, пока кожа не начала краснеть, а мысли становиться тише. Когда она вышла, в полотенце, с мокрой чёлкой и распаренным лицом, Хибана уже сидела на её кровати, как хозяйка, и листала какой-то журнал, делая вид, что ей всё равно. — Ты выглядишь, как человек, который либо выиграл войну, либо понял про себя что-то неприятное, — сказала Хибана, не поднимая глаз. — Судя по тому, что ты всё ещё жива, войну ты выиграла. Мидори вытерла волосы и села на стул у стола — Приказ отменили, — сказала она сухо Хибана подняла бровь. — Значит, ты победила. — Это всего лишь пауза, — отрезала Мидори автоматически, почти голосом отца. Хибана усмехнулась и наконец посмотрела на неё прямо. — Пауза-пауза, да. Я сейчас не про Министерство. Я про тебя. Ты приехала… и у тебя на лице написано, что ты оставила там что-то. Мидори прищурилась. — Ты слишком много думаешь. — Я — да, — спокойно согласилась Хибана. — Но у тебя эта фраза обычно звучит иначе. Ты говоришь «ты слишком много говоришь». А сейчас ты будто пытаешься убедить себя, что ничего не происходит. Мидори отвела взгляд на секунду. — Не начинай, — сказала она тихо. — Я и не начинала, — ответила Хибана и отложила журнал. — Я просто уточню. Он опять сделал что-то идиотское ради тебя? Мидори резко подняла глаза. — Он ничего не делал Ради. Меня. Хибана на секунду замолчала. Потом очень медленно кивнула. — Ага. Поняла. Значит, делал, — сказала она с тем самым тоном, который у неё был, когда она ловит человека на слове, а тот даже не понял, что сказал лишнее. — Слушай, ты же не за этим зашла в душ на сорок минут, да? Мидори сжала край полотенца так, что пальцы побелели. — Я не собираюсь обсуждать с тобой… — начала она. — …что ты влюблена, — спокойно закончила Хибана. Слово упало между ними слишком громко для маленькой комнаты. Оно не должно было звучать. Оно было чужим и слишком простым, чтобы описывать то, что внутри Мидори было сложным, многослойным и опасным. Мидори замерла, как будто её действительно выключили кнопкой. Потом медленно выдохнула, контролируя каждую часть дыхания, будто оно было механизмом. — Нет, — сказала она наконец ровно, как будто спорила с термином в учебнике. — Это не оно. — Конечно, не оно, — спокойно согласилась Хибана. — Потому что оно звучит, как девчачий роман, и ты не любишь вещи, которые нельзя разложить на логические части. Мидори сжала челюсть. — Я не говорила, что… — Ты ничего не говорила, — перебила Хибана мягко. — Просто вместо облегчения у тебя появилось раздражение. Такое бывает, когда ты получаешь то, что хотела, но понимаешь, что вместе с этим пришло ещё что-то. Мидори молчала. И это молчание было почти признанием, потому что она могла бы уничтожить её словом, если бы хотела. Но не уничтожила. Хибана посмотрела на неё чуть внимательнее. — Ты думаешь про то, что тебя тянет. Что человек остаётся в голове. Что ты влезла в его жизнь, и он влез в твою, и теперь это не откатывается обратно, как ошибка. Мидори сглотнула, и в горле стало сухо. — Это мешает думать, — произнесла она наконец, почти зло. — Это… отвлекает. Это небезопасно. — Ну да, — спокойно сказала Хибана. — Влюблённость в целом не создана для твоей системы безопасности. Мидори подняла на неё взгляд острый, предупреждающий. — Не произноси это слово так легко. Хибана пожала плечами. — Я произношу его легко, потому что я не ты, — ответила она. — Ты можешь назвать это как угодно: влечение, привычка, неудобный человек, раздражающий фактор. Но ты уже поймала себя на том, что думаешь о нём не как о проблеме, а как о… И тебя это бесит. Мидори несколько секунд просто смотрела в одну точку. Потом сказала тихо, без привычной резкости: — Я не понимаю, почему именно он. Хибана усмехнулась. — Потому что он не похож на тех, кого ты привыкла контролировать, — сказала она. — И при этом он единственный, кто не ломается от твоего контроля, а… принимает его, как часть тебя. И ещё, он достаточно тупой, чтобы лезть туда, куда не надо. И достаточно умный, чтобы делать это осознанно. Он не слабее тебя, и тебе это нравится. Ну и, — Хибана приподняла бровь, вернув на секунду свою обычную дерзость, — он слишком горяч для своих лет. Мидори закрыла глаза на секунду. — Он не тупой, — сказала она сухо, но уже без прежнего яда. Хибана подняла бровь. — О, — тихо протянула она. — Началось. Мидори резко открыла глаза. — Я не защищаю его. Я уточняю факты. — Конечно, — кивнула Хибана. — Факты в том, что ты влюблена. Мидори выдохнула резко, почти как удар. — Я не… — начала она, потом остановилась, потому что поняла: спор будет выглядеть жалко. Она сидела молча ещё несколько секунд, а потом сказала очень тихо, почти себе: — Это не похоже на то, что я чувствую к отцу. И не похоже на то, что я чувствую к близняшкам. И не похоже на то, что я чувствую к Асакусе. Хибана кивнула, уже без усмешки. — Потому что это другое, — сказала она. — И оно не обязано быть правильным, чтобы быть настоящим. Мидори подняла взгляд. — И что мне с этим делать? Хибана пожала плечами. — Для начала перестать делать вид, что этого нет, — ответила она. — Ты не обязана бежать и признаваться. Ты не обязана быть милой. Ты можешь даже продолжать называть его идиотом. Просто… не ври себе. Мидори снова замолчала. Потом медленно кивнула, будто приняла не совет, а приговор. — Ладно, — сказала она наконец. — Допустим, я влюблена. Хибана чуть улыбнулась. — Наконец-то. А теперь иди спать, пока ты не начала строить план на тему «как уничтожить собственные гормоны». Мидори фыркнула, уже почти привычно. — Я подумаю. Мидори лежала, уткнувшись носом в подушку. Закрыла глаза и пыталась уснуть уже час. Но сон всё никак не приходил. В голову лезло только одно. Бэнимару. Чёртов разрушитель. Вылезь уже из моей головы. Надоел уже. Да чёёёрт, хотелось бы мне сейчас оказаться рядом. Боже, я и правда влюбилась. Ты дура, Мидори, не могла ещё немного подождать? У тебя ж сейчас все мысли только им и заняты. Так ещё и тело начало отзываться на это. Проклятье. И накой я тогда вообще решила его поучать? Жила бы сейчас себе спокойно. Видимо моё наказание за то, что лезу не в свои дела. Я вроде и бешусь, а рядом с ним почему-то спокойно становится. Надеюсь, это скоро пройдёт. Не хочу связывать свою жизнь с человеком, который потом займёт место дедушки. Моя семья и так была связана с упокоением огневиков, сколько себя помню. Не хочу связывать свою жизнь с упокоениями. О чём я вообще? Я ж явно не в его вкусе. Оно и хорошо. Буду видеть его чаще с другими девушками, быстрее разочаруюсь. Главное, чтобы в такие моменты я не начала вести себя глупо. Люди в таком состоянии такую дичь творят. Главное во всём этом плане, не дорасти до ревности.