Проклятый Ничирин

Июнь в Асакусе не давал спрятаться ни от жары, ни от собственных мыслей. Днём солнце висело слишком низко, лезло в глаза, нагревало камень и дерево так, что даже тень казалась жгучей, а к вечеру воздух становился душным и липким. Двор у Шинмонов был вылизан, как всегда. Песок ровный, доски сложены, макивара стояла на месте, и даже цикады стрекотали где-то по периметру участка, где росли кусты. Бэнимару стоял в центре, босиком, в футболке, с руками, привычно спрятанными в рукавах лёгкой накидки, хотя бинтов уже давно не было. Он двигался коротко и точно, будто пытался не тренироваться, а выбить0 из тела лишнее. Удары по стойке отдавались глухо, и каждый раз, когда дерево принимало ладонь, оно звучало так, словно соглашалось. Конро контролировал, чтобы его техника не сбивалась, вне зависимости от того, как быстро он выполняет удары. Вечер уже тянулся пару часов. Солнце уже близилось к горизонту и на небе стала проступать луна, ещё немного бледная, но точно различимая со своими контурами, холодная, белая, призрачная. Бэни остановился сам, и посмотрел вверх, не в сторону заката, а в обратную, туда, откуда поднималась луна. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, в пустоту напротив, в жаркий воздух, который всё слышал, — луна мне нравится больше, чем солнце. Конро остановился у края, не мешая, не забирая пространство, просто став рядом так, что во дворе стало меньше хаоса даже без слов. — Что, — удивлённо спросил он, понимая, что такие слова в доме главы наказуемы. — Ты так говоришь, потому что не можешь использовать Ничирин? Или потому что луна на кого-то похожа? — НЕТ! — отрезал Бэнимару. — Если продолжишь говорить подобные вещи, тебе снова влетит. Знаешь ведь. Старик не любит, когда его технику недооценивают. — Я не это пытаюсь сказать! Просто… Я думаю, что Акацуки использовать намного круче, чем Ничирин. Это словно огромный фейерверк. Мне кажется такое гораздо больше подходит Асакусе. Конро не стал спорить. Он только посмотрел на Бэнимару чуть внимательнее, как смотрят, когда слышат не мысль, а чужой голос внутри твоей фразы, и этот взгляд заставил Бэнимару раздражённо выдохнуть и снова отвернуться, будто так можно отменить сказанное. Конро подошёл ближе, остановился позади и положил ладонь ему на. Бэнимару дёрнулся бы, если бы это был кто-то другой. От Конро он только сжал челюсть. — Знаешь, хоть луна и может сиять ярко, — сказал Конро спокойно, — довольно сложно заставить её так сиять. Луна очень забавная штука. Без солнечного света она исчезает. Она зависит от источника, даже если делает вид, что нет. Акацуки — это обоюдоострый меч. Это ненадёжная атака, которая бесполезна без света солнца. Бэнимару фыркнул. — Ты всё ещё про технику говоришь, Конро? — Кто знает, Бэни, — так же ровно ответил Конро. — Но ты и сам можешь сиять. Так что делай то, что тебе говорит глава и стань истиным Ничирином, чтобы твоя луна светила ярко. Бэнимару на секунду замолчал, будто услышал не наставление, а обвинение. Потом повернулся к Конро чуть резче, чем позволял себе обычно. — Ты сейчас это сказал так, будто я должен кому-то светить, — произнёс он низко, с той самой грубоватой прямотой, которая у него включалась, когда ему становилось тесно в чужой морали. — Я не фонарь и не вывеска в храме. Конро не убрал руку сразу. Он держал её уже на плече Бэнимару легко, без давления, и именно этим бесил. Не давал повода оттолкнуть. Не лез в лицо. Просто стоял рядом. — Я сказал так, потому что ты сам выбрал смотреть на луну, — ответил он спокойно. — И значит, у тебя в голове уже есть причина. Бэнимару дёрнул уголком рта, но это не было улыбкой. — Причина простая, — буркнул он. — Солнце орёт, а луна молчит. — Ты тоже молчишь, — напомнил Конро тем же тоном, как говорил про погоду. Бэнимару цокнул языком, отвернулся, поднял руку и снова ударил по макиваре, но уже не из техники, а из злости. Дерево глухо приняло удар, песок под ногами чуть разошёлся. — Я молчу, потому что если начну говорить, то это уже будет… — он оборвал фразу на середине. Конро просто сел на край веранды, как будто давал Бэнимару пространство самому дойти до конца. — Ты сегодня уставший, — сказал он спустя паузу. — Хотя ты никогда не говоришь, что устал. — Потому что это слово для слабаков, — автоматически огрызнулся Бэнимару, и сразу понял, насколько это по-детски прозвучало. Конро тихо хмыкнул с пониманием. — Тогда скажи по-другому. Бэнимару замер, поймал в воздухе духоту вечера, услышал, как цикады снова застрекотали. Он посмотрел на луну, на то, как она становится чётче на фоне темнеющего неба, и внутри всё так же неприятно сжалось. — У меня в голове шум, — сказал он наконец, ровно, как факт, который можно признать, не теряя лица. — И я не могу его выбить. Конро чуть наклонил голову. — И этот шум не про технику. Я знаю. Бэнимару раздражённо выдохнул. — Ты слишком умный для человека, который всю жизнь просто упокаивает огневиков, — пробурчал он. — Это не ум, Бэнимару — спокойно ответил Конро, — а привычка смотреть на тебя. Бэнимару отвёл взгляд, будто от такого ответа хотелось ударить, но не по макиваре. Он сжал кулаки, разжал. — Старик бы сейчас сказал, что я размяк, — сказал он тихо, почти себе. — И что мне надо ещё пару тысяч ударов, чтобы выбить из головы всякую чушь. — Старик бы сказал, — согласился Конро, — но этим не выбить мысли. Бэнимару резко поднял взгляд и отрезал: — Мне всё равно. Конро не спорил. Он просто посмотрел на него тем самым взглядом, который не давил, но почему-то всегда попадал туда, куда не хотелось. — Тогда почему ты смотришь на луну так, будто ждёшь ответа? — спросил он тихо. Бэнимару замер. На секунду в ушах даже цикады будто стали дальше. Да потому что мне проще смотреть вверх, чем туда, где её нет, потому что если я начну думать прямо, я пойму, что весь этот идиотизм это что-то, что делает меня тупее и злее, потому что я не могу ни выбить это из тела, ни приказать этому заткнуться, и меня бесит, что я вообще дошёл до того, что говорю с Конро об этом, как будто это не про небеса, а про то, что мне не хватает одного человека в доме, как воздуха. И самое мерзкое то, что Конро прав, луна светит чужим светом, и если она исчезнет, то мне придётся признать, что я привык к тому, что она есть. И ещё хуже то, что я не понимаю, чего хочу, чтобы она вернулась, или чтобы перестала так действовать на меня, потому что оба варианта звучат как слабость. Я вдруг начал считать её частью своей территории, и это одновременно смешно и страшно, потому что она не вещь и не пожар, который можно потушить. Она… Как эта чёртова луна, сколько ни бейся, ты не заставишь её светить сильнее, если у тебя самого внутри темно. Он моргнул резко. — Не неси философию, — буркнул он. — Мне от неё тошно. Конро поднялся, подошёл ближе и встал рядом, глядя туда же, на луну. — Ты сам её начал, — ответил он спокойно. — Я просто подхватил. Хибачи стоял у сёдзи грозный и тяжёлый, и даже жара рядом с ним выглядела виноватой. Он не повышал голос, но само его присутствие было эффектом. Бэнимару не дрогнул, только медленно вдохнул. — Эй ты, — продолжил Хибачи, подходя ближе, — мелкий засранец, долго будешь языком молоть? Ничирин сам себя не сделает. Бэнимару выпрямился. Плечи встали на место, взгляд стал холоднее. Он сделал шаг вперёд и уже в этом шаге было то, из-за чего Асакуса называла его чудовищем, готовность. Хибачи посмотрел на него секунду и, не меняя лица, произнёс: — По-твоему ты готов стать главой, если позволяешь себе такие движения языком и телом? Если так, то ты тупой идиот и я ни за что и никогда не признаю тебя своим приемником. — А ну повтори, старый маразматик, — выпалил он, начиная технику Кагетсу, — Я заставлю тебя признать меня. Первый обмен был коротким. Песок взметнулся от ударной волны полумесяца пламени. Хибачи сместился так просто, будто Бэнимару был не угрозой, а задачей на повторение. Бэнимару зацепился, попытался продавить, вложил характер, и именно тогда Хибачи дал ему понять, что характера не дотаточно, чтобы победить. Удар рукой в грудь пришёл глухо, и Бэнимару отлетел в сторону, перекатился, поднялся на одно колено, не позволяя себе ни паузы, ни гримасы. Бэни поднял на него глаза снизу вверх, и в этом взгляде было слишком много злости и агрессии. Хибачи остановился на секунду, и эта секунда уже стала самым страшным ударом. Все его паузы что-то значат. В этот момент своим молчанием он просто его унизил. — Поверю, когда у тебя получится Ничирин или ты сможешь меня одолеть. Он поднял руку. Движение было точным. Он вычертил линию для техники. Воздух разрезало и из его рук вылетело пламя разрезающей дугой, песок под ногами сдвинуло, и Бэнимару снова ушёл в сторону, но всё равно почувствовал, как атака проходит по границе. — Рука-меч Йайдо. Седьмая форма, — бросил Хибачи сухо, вычерчивая в воздухе идеальный круг. — Ничирин. Бэнимару пытался увернуться, но такой силы удар всё равно прошёл по всему телу. Ничирин поражает достаточно большую область, в зависимости от вложенной в него силы, и Хибачи сил сейчас не пожалел. Парня снесло в сторону, песок поднялся короткой волной, он перекатился всем телом, но уже не мог встать, как бы он ни пытался. Тело совсем не слушалось, словно жило отдельной жизнью от головы. Боль пронзала каждый сантиметр его тела, и каждое движение делало её сильнее. Он сжал челюсть от боли, и на переносице проступили морщины. Хибачи подошёл к нему близко, а Бэнимару всё пытался встать через боль. — Ты всё ещё цепляешься за свой характер, — сказал он спокойно. — Ты не способен даже противостоять Ничирину. О какой силе может идти речь, тупой ты идиот. Ты всё ещё полагаешься на свою волю. Ты проиграешь. Как долго ты будешь прятаться в тени луны, Бэнимару? Луна не может нести на себе весь груз смертей. Бэнимару поднял взгляд, но Хибачи уже развернулся и ушёл в дом. И вот какой был смысл выходить ему на пару минут? Отмудохать меня до полусмерти? Я тебя вообще не понимаю. Может ты и хочешь что-то донести, но делаешь это очень хреново. — Бэни, собираешься валяться на земле и плакать весь вечер? Ты же будущий глава Асакусы, соотвествуй этому званию. Конро сказал это так буднично, будто речь шла не о том, что его только что вывернули наизнанку техникой, а о том, что Бэнимару опять забыл вытереть ноги у входа. Бэнимару сглотнул, чтобы не выдать, насколько больно даже дышать, и попытался подняться на локтях. Песок под ладонями был тёплый, лип к открытым участкам тела, и пальцы дрожали от того, что тело отчаянно пыталось не развалиться при свидетелях. — Я не плачу, — выдавил он хрипло. — Я просто решил полежать. — Мда, это слишком жалкое зрелище, — спокойно отрезал Конро. Бэнимару зло фыркнул и снова попробовал встать. Сначала получилось поднять корпус, потом колено поджать под себя, и на этом всё. Ноги будто стали чужими, а поясница отозвалась тупой, вязкой болью, которая не давала ни разогнуться, ни собрать дыхание нормально. Он сжал челюсть и всё равно дёрнулся вперёд, как упрямый зверь, которому нельзя показывать, что ему больно. Конро присел рядом и, не спрашивая, подхватил его под плечо. — Не трогай, — автоматически рыкнул Бэнимару, хотя сил отбиваться не было. От этого рыка он больше услышал себя, чем почувствовал власть. — Тогда вставай сам, — ответил Конро ровно. Бэнимару молча попробовал ещё раз. И снова не получилось. Он остался на одном колене, опираясь на руку, будто в какой-то позорной молитве. Песок прилип к ладони. Пот щипал виски. Луна висела над крышей, белая и спокойная, как издевательство. Из дома донёсся чей-то тонкий голос: — Хика, его снова побили! — Хе-хе! — ответила Хикаге, явно довольная, будто это было шоу. — Заткнитесь, — рявкнул из дома Хибачи, не показываясь. — А то обе получите. — Я… встану, — выдохнул Бэнимару и всё-таки попробовал подняться полностью. Ноги дрогнули. Он сделал шаг, и тут же понял, что второй уже будет падением. Конро поймал его, просто подхватил под руку и не дал рухнуть на песок обратно. — Справишься? — спросил он без жалости. — Отвали, — ответил Бэнимару автоматически. — Я отнесу тебя в комнату. — Я не… — Бэнимару дёрнулся, пытаясь вырваться хотя бы из формулировки. Конро не стал спорить. Он просто поднял его на руки. И вот это ударило по самолюбию сильнее всего, будничность этого действия. Оно уже стало таким постоянным, что его тошнило от чувства беспомощности в этот момент. Последний месяц Бэни только и делал, что глотал пыль после Ничирина мастера. — Конро! — рыкнул Бэнимару, пытаясь звучать опасно. — Если будешь дёргаться, уроню, — ответил Конро. — Тогда глава скажет, что ты сопляк. И будет прав. Конро занёс его в комнату и опустил на футон аккуратно. Бэнимару сразу попытался сесть ровно, вернуть себе хотя бы видимость контроля. Спина отозвалась тупо, но он удержался. Конро поставил рядом стакан воды и полотенце. — Ну, ты остался жив после такого удара. Это уже достижение, — сказал Конро спокойно. Бэнимару сидел на футоне слишком прямо для человека, которого только что раскатали Ничирином. Спина отзывалась тупой болью при каждом вдохе, но он держался. — А толку, — процедил он, не поднимая взгляда. — Лучше бы сдох от него, чем терпеть этот позор. Помимо того, что я тупой, я ещё и безрукий идиот. Он сказал это зло, резко, и в голосе было больше отвращения к себе, чем к Хибачи. Будто проигрыш был не поражением, а грязью, которую он не может смыть никакой водой. — Ты слишком гордый для своего состояния, — Конро не смягчил и не ударил словами в ответ. — Остынь сначала. И выпей. — Мне не пять лет, — огрызнулся Бэнимару автоматически, но стакан всё равно взял. Он сделал несколько глотков, морщась от того, что движение рёбер отзывалось болью. Конро сел напротив, не слишком близко, чтобы не раздражать и не превращать помощь в опеку, и не слишком далеко, чтобы не выглядеть равнодушным. Он умел держать эту дистанцию так, что у Бэнимару не оставалось пространства на истерику, но и на одиночество тоже. — Однажды я выбью из него всё дерьмо, — сказал Бэнимару глухо, упрямо, будто произносил клятву самому себе. Конро даже не поднял бровь. — Конечно сможешь. И никто не сможет победить тебя, Бэнимару. В голосе не было ни сарказма, ни утешения. И именно это взбесило сильнее всего. Будто Конро не сомневался, а Бэнимару сомневался в себе каждую секунду. — Давай без этого, — отрезал он и наконец поднял глаза. Взгляд был злой и усталый. — Мне вообще не нравится признавать, что я слабак, который не может сделать с его техникой ничего. Я каждый день выхожу и думаю, что вот сейчас… вот сейчас я хотя бы не упаду, хотя бы не буду выглядеть как щенок, которого ткнули мордой в песок. А потом всё повторяется. И как бы я ни старался, этого всё равно мало. Мерзость. Я отвратителен. Последние слова сорвались слишком резко, и он тут же сжал челюсть, как будто пытался загнать их обратно. Конро не воспользовался этой слабостью. Он просто смотрел, давая Бэнимару возможность выговориться до конца, не превращая это в допрос. — Но одного человека знаю, который смог противостоять его технике столь в юном возрасте, — сказал Конро после короткой паузы. Бэнимару дёрнул уголком рта. Это было похоже на улыбку только внешне, но не по смыслу. — А? Мне даже интересно познакомиться с этим парнем. Или ты о себе? Конро впервые за весь вечер позволил себе настоящую улыбку. Она выглядела странно в этой комнате, где всё было пропитано болью и упрямством. — Я только несколько лет назад понял, как уклоняться от неё, так что не о себе, — он сделал паузу ровно на секунду, чтобы Бэнимару успел понять, куда это идёт, и продолжил уже спокойнее. — И с чего ты взял, что это парень? Бэнимару прищурился, будто его только что ткнули пальцем в самую очевидную вещь, которую он упорно не хотел замечать. — А-а, — протянул он, и в голосе сразу появилась та раздражённая обречённость, которую невозможно подделать. — Я-то подумал, кто-то реальный. Было бы удивительно, если бы она не справилась. — Её учить было некому, потому что больше никого с такими способностями нет, — сказал он. — Поэтому мы с главой взяли на себя роль подопытных кроликов. И пару лет назад у неё получилось… погасить его Ничирин. Последние слова зависли в воздухе, как звук после пощёчины. Потому что верил в это слишком легко. И от этого в груди поднялась какая-то мерзкая смесь восхищения и унижения. — Теперь я ещё больше чувствую себя убожеством, — выдавил он, глядя в сторону, будто там лежал ответ, как перестать сравнивать себя с человеком, которого даже рядом нет. Конро не стал утешать. — А мы тогда с Хибачи кто? Нас уделала по способностям тринадцатилетняя девочка. Так что отдыхай, Бэни. Завтра тебе снова глотать песок. А ко мне послезавтра вернётся моё солнце, нужно подготовиться. Он поднялся и направился к выходу, закрыл сёдзи, оставив Бэнимару наедине с болью и тем самым знанием, которое почему-то не давало провалиться в отчаяние полностью. Она вернётся уже послезавтра? Я не успел освоить Ничирин до её приезда. И сильнее я стал не так и намного, и это бесит так, что хочется снова выйти во двор и долбить макивару до рассвета, пока руки не станут чужими и пока мозг не перестанет думать, но мозг, как назло, думает именно тогда, когда не надо. Интересно, она сильно изменилась за эти месяцы или всё так же будет смотреть на меня своим спокойным взглядом, будто я предсказуемая проблема, которую можно решить правильной последовательностью действий. Я слишком много о ней думал, и мне противно признавать это даже себе, потому что от мыслей не становишься сильнее, но они лезут, как жара в закрытый дом. Она стала сильнее? Она не могла не стать сильнее, у неё с упрямством и волей всё в порядке. Интересно, чего я жду больше? Её техники? Её язвительных фраз? Или просто её присутствия? Утром солнце стояло уже высоко, что казалось оно наваливается. Двор додзё уже успел прогреться, песок под ногами держал жар, как печь, и даже тень от воротбыла жаркой. — Бэнимару, чёртов ты тупой идиот. Бэни стоял напротив Хибачи, чуть согнув колени, как будто это не разговор, а очередной заход. Губы сами сложились в знакомое презрение. — Какого хрена, старик? — вырвалось резче, чем он планировал. — Я всего лишь подрался. Почти как в школе. Хибачи даже не моргнул. На его лице было только спокойное смирение с пооследствиями. — Проблема в том, что ты сам эту драку устроил. Бэни фыркнул, как будто ему подсунули чужую мораль и предложили подписать. — И что? Кантаро обязательно надо было наводить столько шума? Выбесили оба. Хибачи шагнул ближе. Бэни успел только сделать вдох, удар уже прилетел, как щелчок по затылку, но по телу разошёлся глухой волной. Бэнимару отлетел назад, к воротам. Плечо проехалось по песку, кожа на ладони сползла, но он удержался, перекатился, упёрся ступнями, встал на одно колено. Хибачи, уже разворачиваясь, бросил через плечо так буднично, будто речь о том, что Бэни забыл закрыть ставни. — Тренируй Ничирин. Недомерок. И ушёл внутрь, прячась от жары так. Бэни остался во дворе. Солнце било в глаза. В ушах гудело от удара не столько от силы, сколько от смысла. С такого, что потом хотелось не лечить тело, а вырвать из головы мысль. Ничирин. Конечно. Как будто мне нравится быть тем, кого швыряют к воротам. Он стиснул зубы, поднялся полностью. Рёбра отозвались тупо, но он не изменил. Сбоку послышались шаги. К нему подошёл Шинбэй, один из старых учеников Хибачи. Тот самый, кто умел держаться рядом и не раздражать, пока не откроет рот. — Он снова тебя отделал, да, Бэнимару? Шинбэй говорил вроде бы нейтрально, но у этого нейтрального тона всегда было второе дно. Бэни повернул голову медленно. Посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую можно сломать, но пока лень. — Ты пришёл проверить, целый ли я? — спросил он. Голос получился спокойнее, чем хотелось. — Или порадоваться? — Да ладно, — Шинбэй поднял ладони, будто отводил удар. — Я просто… — Просто заткнись, — оборвал Бэни и сам удивился, насколько это прозвучало взрослым. Шинбэй сглотнул, но не ушёл. Перемялся с ноги на ногу, глядя на песок. — Какая на этот раз причина? Всё та же история? Драки? — Да, — выпалил Бэнимару. Слово вылетело как плевок. Он почувствовал, что сейчас снова сорвётся, начнёт злиться, и остановился. Сделал вдох, выровнял плечи. Злость никуда не делась, но внешне он успокоился. — Клянусь, — продолжил он уже тише, но от этого только жестче, — я никогда не пойму, что он пытается мне сказать. Шинбэй молчал, и это молчание вытолкнуло из Бэни то, что он обычно держал глубже. — Я о том, что я не такой, как Хина и Хика, — сказал он, глядя в сторону ворот, будто разговаривал с деревом, а не с человеком. — Я не «милый ребёнок», который всем нужен. Я всего лишь псина, которую он подобрал… и сделал вид, будто это семья. Мне надоела вся эта ерунда про становление его преемником, — добавил Бэни и наконец посмотрел на Шинбэя прямо. — Я не просил. Шинбэй долго смотрел на него, будто выбирал, стоит ли лезть. Потом вздохнул. — Ты и правда не промах, Бэнимару. В тебе он что-то увидел, и с этим не поспоришь. Твоя сила… она особенная. Ты явно больше, чем «всего лишь псина». Бэнимару усмехнулся. — Это только твоё мнение. Для учителя я всего лишь тупой идиот, который даже не понимает, что он хочет сказать. Шинбэй снова заговорил, осторожнее. — Я не знаю, что творится в голове мастера, — сказал он. — Но я точно знаю, как минимум трёх людей, которые бы со мной согласились. Ты не пустое место, Бэни. Я пойду. А то мне тоже влетит от главы за то, что болтаю тут вместо дела. Шинбэй развернулся и ушёл, оставив за собой только звук шагов и лёгкую тень, которая на секунду кажется прохладой, но на деле является просто отсутствием солнца. Бэнимару остался один. Он выпрямился. Снял один рукав тренировочной летней куртки, откинул в сторону, чтобы не мешал. Руки сами заняли положение перед грудью. Он вдохнул. Почувствовал, как жар в груди привычно вспыхивает, попытался сжать этот огонь, создать окружность, как учил Хибачи. Но внутри всё сопротивлялось. Огонь никак не становился солнцем. У него снова был только взрыв. Уже хотя бы контролируемый. Пламя дрогнуло за спиной, рвануло вверх, и тут же рассыпалось. Ничирин не пполучился. — Тц, — выдохнул Бэни сквозь зубы. И тогда на территорию внутреннего двора вошёл Конро. Он шёл спокойно, как будто жара его не касалась. В руке была кружка чая, от которой поднимался пар. — Ого, — сказал Конро, остановившись так, чтобы не мешать стойке. — Весь в трудах с утра пораньше. Бэни не повернулся сразу. Сделал вид, что занят. — Это моё наказание за драку, — сказал он наконец. — А-а, — Конро сел на край веранды, как всегда: не слишком близко, не слишком далеко. — Я слышал, ты неплохо так побил Кантаро. Бэни фыркнул. — Он первый начал. — И к тому же разгромил магазин Тацуки, — добавил Конро, как будто подсказал правильный аргумент. Бэни на секунду замолчал. — Это та драка, которую ты хотел? — спросил Конро. — Которую я хотел…? Конро смотрел на него спокойно, как человек, который уже понял и ждёт, когда ты догадаешься сам. — Бэни, — сказал он мягче, чем обычно. — Ты невероятно силён. Скорее всего, ты уже сильнее меня. — Не начинай. — Я не начинаю. Я говорю, как есть, — Конро отпил чая и продолжил, будто читал список. — Но ты настолько же глуп. Богатые станут богаче, бедные станут беднее. Просто будучи сильным, ты можешь получить многое. Славу. Уважение. И вместе с этим… страх. Это не справедливо, — продолжил Конро. — Но так работает мир. Ты можешь ненавидеть себя сколько угодно. И свою силу тоже. Но ты никогда не сможешь отказаться от неё, потому что она часть тебя. Часть меня? Отлично. Значит, я всегда буду тем, кого боятся. Тем, кого называют чудовищем, разрушителем, монстром, когда удобно. — Большая сила — это большой груз, — сказал Конро. — И ответственность. И старик пытается донести до тебя, что не стоит быть небрежным в использовании своей силы. Бэни резко выдохнул. — Он пытается донести это кулаком в рёбра? — Он пытается донести это так, как умеет, — спокойно ответил Конро. — Он хочет, чтобы ты понимал, когда ты дерёшься потому, что нужно… а когда… потому что ты просто выпендриваешься. Последнее слово зацепило, как крюк. Бэни повернулся к Конро резко. — Я не выпендриваюсь. — Тогда вернёмся к сегодняшней драке, — Конро поставил кружку рядом. — Это и впрямь был твой бой? Бэни замер и молчал слишком долго. И понял, что это уже ответ. Конро посмотрел на него и, кажется, решил не давить дальше — а потом всё равно влез, потому что иначе Бэни опять уйдёт в злость. — Бэнимару, — сказал он, — я не пытаюсь говорить загадками. Я пытаюсь попросить тебя быть… более утончённым. Бэнимару моргнул, будто не расслышал. — Чего? — Более утончённым, — повторил Конро. Бэни уставился на него так, как смотрят на человека, который предложил тушить пожар чайной ложкой. — Утончённым? — переспросил он медленно. — В этом ещё меньше смысла. Это он сейчас про технику? Или про то, как я разговариваю? Или вообще с ума сошёл от жары и своего горячего чая? Конро отпил чая и, видимо, решил, что можно позволить себе одну мысль вслух. Он пробубнил почти под нос, скорее себе, чем Бэни: — Думаю, ей нравятся парни сильнее неё... но более спокойные в голове. Бэни нахмурился. — Что ты там бубнишь себе под нос? Конро вздрогнул, потом быстро поднял глаза, сделал вид, что ничего не было, и тут же, слишком громко выпалил: — Что ж, тогда разбирайся сам. Что ж, думаю, будет лучше, если ты будешь думать, что я не понял про кого ты говорил. Но какой бы шум сейчас не был в моей голове, мне необходимо сосредоточиться сейчас на своих умениях, если я хочу достичь своей цели. Защищать слабых, будучи самому слабаком, такое себе занятие. Я выбью дурь из любого, кто посмеет считать себя выше других, достойнее других, и издеваться над беззащитными. А то, что ей нравятся более спокойные, я уже догадывался. Но пока что ничего не могу с этим поделать. Может просто занять себя всеми возможными делами, чтобы не было времени на вспыльчивость? И вообще, какого чёрта это застревает у меня в голове так, будто это не чужая фраза, а приказ? Я не собираюсь перестраивать себя под чьи-то вкусы, я не мальчик из храмовой школы, которому достаточно улыбнуться и поклониться, чтобы его любили, я тот, кого сюда притащили, как проблему, и сделали оружием, так что пусть теперь не удивляются, что я режу грубо и громко. Но… бесит, что мне не всё равно. Бесит, что я уже начал заранее представлять завтрашний день, как она зайдёт во двор и у неё будет этот взгляд, оценивающий. И если она увидит, что я снова сорвался, потому что меня задело, она просто сделает вывод и положит его на полку вместе со всеми остальными фактами обо мне. И почему-то именно это пугает сильнее, чем дедов удар. Я привык, что меня боятся, привык, что меня ненавидят, но я не знаю, что делать с человеком, которому плевать на мой статус и на мою силу, и который может одним словом поставить мне диагноз, а я даже не успею огрызнуться. Конро прав в одном. Я часто лезу в драки просто потому что пытаюсь доказать самому себе, что я не пустое место, что меня не зря оставили здесь и не зря назвали будущим главой. И если я хочу быть не просто сильным, а тем, кто действительно переживает за Асакусу не просто на словах, то мне придётся научиться не только жечь, но и думать, не только ломать, но и чинить. Ладно. Завтра. З0автра я выжму из себя хоть какую-то форму, хоть какой-то порядок, даже если меня будет трясти изнутри. И если для этого надо занять руки до крови и голову до тишины, значит так и будет. — От твоих слов мне что-то лучше не становится, Конро, — сказал Бэни, наконец выбрав единственное честное. Конро посмотрел на него устало, как на человека, которому объясняешь элементарное, а он упирается лбом в стену и гордится этим. — Ей-богу… — выдохнул он. — Ты, наверное, самый тупоголовый человек из всех, что я когда-либо встречал, — он сделал паузу, — после главы, конечно же. Бэни фыркнул, но улыбки не получилось. — Спасибо. Я ценю твою веру. Конро поднял кружку, будто собирался уйти, потом остановился и бросил ещё одну фразу — так, будто между делом. — Если уж хочешь кого-то впечатлить… — сказал он лениво, не глядя. — Попробуй хотя бы не быть таким… прямолинейным. А-то когда кое-кто вернётся, ты опять будешь стоять как столб и не поймёшь, почему тебе плюнули в душу. Бэни моргнул. — Тренируйся, Бэни. И... думай. Он ушёл, оставив Бэнимару в раскалённом дворе с песком под ногами, с пустотой в ладонях и с этим странным ощущением, что ему сейчас что-то сказали важное, но сказали так, будто это не важно. Мидори и Хибана сошли с вагона на перрон почти одновременно. В лицо ударила местная жара, липкая, душня, пахнущая свежедеревом и чем-то жареным из ларька у выхода. По станции гулял привычный шум, объявления, шаги, чей-то смех, стук чемодана по плитке. Они обе остановились у края потока и начали выхватывать глазами знакомые силуэты. Высокий, спокойный, вечно правильный, либо второй тяжёлый, грозный, как будто тень от него шире самого человека. Но перрон был чужим. Никто не махал рукой. Никто не стоял рядом, делая вид, что пришёл по делам. — Вот же семья, — Мидори поджала губы и поправила ремень сумки на плече так, будто наказывала предмет. — Даже встретить не пришли. Я же говорила, что мы приедем третьего июля. Хибана чуть наклонила голову, всматриваясь ещё раз, уже без надежды. — Может… забыли, — осторожно сказала она. — От дедули можно ожидать, он уже не молодой, — Мидори фыркнула, но без злобы. — А вот отец... Ладно. Пойдём домой. Скорее всего, там никого нет уже. Они вышли со станции, прошли знакомые улицы, и Асакуса встречала их шумно и живо. Где-то звякали деревянные вывески, где-то спорили торговцы. Хибана шла рядом чуть тише, чем обычно, и Мидори краем глаза отмечала, как та смотрит по сторонам не как турист, а как человек, который успел почувствовать себя здесь не совсем чужой. Домой они зашли быстро и Мидори устало повалила сумку прямо на пороге. Внутри было прохладнее, не было привычных ей запахов еды, но такое домашнее тепло начало её успокаивать. Мидори невольно задержала ладонь на дверном косяке, как будто проверяла, не выдумка ли усталого мозга. Она правда скучала. По отцу, его спокойному тону, тому, как он будил её по утрам, ещё даже сам толком не проснувшись, по его, выбивающимся после тренировок, прядям. По деду, его грозному, но такому заботливому голосу, по стихии, к которой привык, и только вдали понимаешь, что жить без неё неудобно. А Хибана… Хибана вообще светлела в этом доме, будто тепло семьи было ей физически нужно. Хибачи относился к ней так, как будто она уже давно член семьи. За зимние каникулы он вытащил из неё больше, чем за все года в монастыре в Токио. Хибана научилась удерживать огонь так, будто это не каприз силы, а дисциплина, и иногда Мидори ловила себя на мысли, что ей даже нравится наблюдать, как у подруги получается. Почти не разговаривая, они дошли до додзё. Солнце уже поднялось высоко и пекло в лоб. Воздух стоял тяжёлый, как пар. Мидори, как всегда, держала вокруг себя привычную стабильность, прохладу, как невидимый щит. Летом это спасало, зимой бесило, потому что поднять температуру она не могла и просто мёрзла, как все. Хибана же благодарила её за такую же среду и вокруг неё самой. Во внешнем дворе никого не было. Ни шагов, ни голосов, ни привычных глухих ударов по макиваре. Мидори отодвинула сёдзи первой. Тонкая бумага мягко шуршала, и этот звук показался слишком громким в пустом зале. Внутри — пустота. Татами разложены ровно, в углу аккуратно сложенный инвентарь. Ни Конро. Ни Хибачи. Ни того раздражающего фактора. — Хм, странно, — Мидори приподняла бровь. — Обычно в это время эти два прекрасных мужчины моей семьи уже здесь. Она не успела договорить, потому что из соседнего зала донёсся глухой звук падения, такой тяжёлый, будто на татами бросили мешок с песком. Затем короткий скрип, как будто кто-то шевельнулся, пытаясь подняться, и снова всё стихло. Мидори и Хибана переглянулись и пошли дальше. Следующий зал встретил их не пустотой, а картиной. Бэнимару валялся на татами, распластавшись так, будто его положили. Футболка прилипла к спине от пота, плечи напряжены даже в лежачем положении, а кулаки и предплечья были в крови — свежей, яркой, размазанной по коже и татами короткими мазками. В нескольких местах кожа на костяшках была содрана до мяса, как бывает, когда ты бьёшь не по цели, а из злости. Он дышал тяжело. Над ним стоял Хибачи. С тем лицом, которое умеет быть спокойным так, что это хуже крика. Его тень ложилась на Бэнимару почти полностью. — Старик, да у тебя явно маразм уже, — голос Бэнимару прозвучал глухо, из татами, но упрямо. — Я уже получил за утреннюю драку. Забыл? Хибачи даже не шевельнулся. Только глаза слегка сузились. — А это не за неё, — процедил он. — А за шум, который ты пытаешься залить своей кровью. Мидори остановилась в проёме, не заходя полностью, будто сначала хотела оценить дистанцию, чтобы не вмешаться лишним движением. Хибана застыла рядом, чуть позади, её взгляд стал собранным, внимательным, как у человека, который мгновенно понял, что сейчас лучше не говорить ничего лишнего. — Смотри, Хибана, — Мидори произнесла это тихо, но с привычной сухой насмешкой, — вот она причина, по которой нас не встретили. Запомни его лицо. Слова ударили по залу как звонкая пощёчина. Хибачи развернулся, и на секунду грозность на его лице действительно. Он явно ожидал чего угодно, ещё одного письма, ещё одной драки, даже ещё одного несчастного случая в городе, но не того, что две девчонки появятся в проёме ровно в момент, когда он держит Бэнимару на полу. Бэнимару поднял голову, увидел их, и выдохнул так тяжело, будто этим выдохом пытался стереть последние пять минут из реальности. Потом он демонстративно опустил лицо обратно в татами, уже не споря и не огрызаясь, потому что спорить в этот момент означало признать, что ему важно, кто именно сейчас смотрит. Чёрт. Ты ж завтра должна была приехать. Почему сегодня? Именно сейчас, когда у меня кровь на руках, на татами, и я даже встать нормально не могу, потому что если встану, меня снова уронят, либо я покажу, что меня трясёт не от боли, а от того, что ты смотришь. Ещё и Хибана припёрлась, которая всё видит и наверняка делает выводы, а выводы у этих двоих всегда хуже кулаков. Я хотел встретить её нормально, сделать вид, что я вообще не менялся, что мне плевать и на жару, и на ожидание, и на эти ночи, где мне снилось не солнце, а её голос, а теперь она стоит в проёме и шутит, как будто это просто бытовуха, а у меня внутри всё орёт, потому что я не успел стать сильнее, не успел заткнуть этот шум, не успел доказать никому, и себе в первую очередь, что я не размазня под Ничирином. И самое мерзкое, я всё равно рад, что она пришла, даже если выгляжу сейчас слабаком. Я очень скучал по этому твоему взгляду. Тишина повисла на секунду. Хибачи первым вернул себе привычную маску, но глаза всё равно задержались на Мидори на лишнюю. Он будто на месте решал две задачи одновременно: не выдать, что скучал, и не дать ей почувствовать, что теперь можно всё. И, как обычно, проиграл обе. — Дорогая, вы решили сделать сюрприз и приехать на день раньше? Мидори даже не изменилась в лице, только подбородок чуть подняла, как делала всегда, когда собиралась учить взрослых считать. — Почему на день раньше? Как я и говорила. Всё вовремя. А вот то, что вы нас не встретили, было обидно. За её спиной Хибана стояла собранно, не мешая её интонации, но взглядом уже скользила по двору и залу, как человек, который привык быстро оценивать, где лишнее слово может дорого стоить. Конро шёл в сторону комнаты с кружкой воды и полотенцем, и остановился так резко, будто на секунду сам себе наступил на мысль. В проёме две девушки стояли рядом на прохладном дереве: одна в чёрном, другая в белом, будто нарочно выбрали контраст, чтобы даже свет в доме не спорил, где кто. Летние платья облегали фигуры без лишней вычурности, и эта простая картинка почему-то смотрелась слишком чисто для тренировочного зала, где пахнет упорством, потом и кровью. — Мидори. Вы же завтра должны были приехать. Мидори развернулась к отцу не спеша, с тем самым выражением, когда вроде бы шутка, но за ней уже выстроен счёт. — Отец, я подарю тебе календарь. На твой следующий день рождения. Конро выдохнул коротко, виновато, и в этом было слишком человеческое, то, что он редко позволял себе при других. Он поставил кружку с полотенцем на пол, будто боялся уронить неловкость вместе с вещами, и обнял дочь крепко, но недолго. — Простите, пожалуйста. Видимо, дни перепутал, — сказал он тихо. Мидори не оттолкнула, но и не растеклась по объятию; просто выдержала секунду, как условие сделки. — С тебя три порции такояки, отец. — Обязательно. Конро поднял взгляд и наконец увидел всю картину целиком. Бэнимару распластан на татами, дыхание тяжёлое, пот на шее и спине, костяшки разбиты, а над ним Хибачи, спокойный до жестокости, словно не только что уложил его, а просто поправил неправильно лежащую доску. — Глава, ты не думаешь, что девочкам лучше не смотреть на это зрелище? Хибачи бросил на Конро быстрый короткий взгляд, как удар, и снова опустил внимание на Бэнимару. — Идём. А вы обе, раз пришли сюда уже без сумок, значит идите переодеваться. Где это видано, чтобы в семье главы были слабачки? Конро кивнул, поднял кружку и полотенце, и вместе с Хибачи ушёл в кабинет. Сёдзи закрылись, отрезая их голоса, но не отрезая ощущение, что их там сейчас будут не чай пить. Хибана, не теряя ни секунды, сразу подстроилась под новую расстановку. — Я принесу и твою форму, Мидори, — сказала она слишком буднично, чтобы это не было намёком. Мидори подошла ближе к татами и опустилась на пятки рядом с Бэнимару. Чёрное платье натянулось на коленях, ткань чуть шурхнула, и этот тихий звук почему-то прозвучал для него громче, чем падение пару минут назад. Она сначала просто посмотрела сверху вниз, оценивая, где кровь, где ссадины, где удар прошёл по корпусу, насколько он лежит по-настоящему, насколько из принципа. Бэнимару, будто почувствовав этот взгляд кожей, медленно поднял голову и повернул лицо в её сторону. Глаза у него были злые, живые, слишком собранные для человека, которого только что уложили. Он мог бы сделать вид, что ей не рад. Мог бы даже не смотреть. Но посмотрел. Ну конечно именно так ты меня и должна была увидеть. Лицом к татами, с кровью на руках, будто я не тренируюсь, а сам себя стираю об пол, но я всё равно рад, что ты здесь, потому что ты стоишь так близко, и этот твой холод рядом ощущается как нормальный воздух после удушья, но я не дам тебе ни секунды подумать, что мне приятно твоё присутствие, потому что тогда это будет выглядеть как слабость, а я и так уже валяюсь у твоих ног. — Ты, я смотрю, решил не менять традиции, — сказала Мидори ровно. Ни жалости, ни паники. Только сухая констатация, как будто увидела знакомую мебель. — Я приезжаю, а у тебя руки снова в чём-то. Бэнимару шумно выдохнул, будто хотел выдавить из себя раздражение вместе с воздухом. — Не нравится — не смотри, — огрызнулся он и попытался подняться сразу. Ладони упёрлись в татами, корпус поднялся рывком, колено поджалось, и уже через секунду Бэнимару стоял на ногах, чуть шире плеч, будто собирался не разговаривать, а продолжать бой. Кровь на костяшках растеклась по пальцам, и он, не глядя, стёр её о край футболки так, как стирают грязь. Мидори просто поднялась с пяток вместе с ним и сместилась на полшага, чтобы не оказаться в зоне его злости. В этом движении было больше уважения к его характеру, чем в любых словах поддержки. — Удобно, — произнесла она спокойно. — Ты встаёшь так уверенно, будто это не тебя только что уложили, а ты просто решил прилечь подумать. Бэнимару коротко усмехнулся, но усмешка не дошла до глаз. — Я не обязан тебе показывать, как мне хреново, — бросил он сухо. Если я сейчас хоть на секунду покажу, что для меня важно её присутствие сейчас, то она моментально сделает вид, что ничего не заметила, и мне станет ещё хуже, потому что я и так уже стою в крови, а она смотрит так, будто оценивает не мои кулаки, а то, сколько в голове у меня шума. Мидори чуть прищурилась, взгляд её на секунду скользнул по пятнам и мазкам, которые он успел оставить, и вернулся к нему. — И вообще… ты сегодня чего тут? Тебя же… завтра ждали. Мидори подняла бровь, как будто услышала не вопрос, а попытку подкопаться. — Меня ждали третьего, — сказала она. — Сегодня третье. Если у вас коллективная амнезия — это ваши проблемы. Он сделал шаг, остановился, будто хотел приблизиться, но не решился пересечь границу. Вместо этого снова вытер руки о футболку, уже бессмысленно. — Получай новые семейные традиции. Мидори едва заметно фыркнула. — Семейные традиции — это когда дед орёт на близняшек за громкий смех, — сказала она. — А это… это просто ты и твой характер, который ты пытаешься лечить кулаками. Бэнимару сжал челюсть. На секунду показалось, что он сейчас снова сорвётся в тупое безразличие, но он удержался, потому что она стояла слишком близко к правде, а правду он не любил трогать при свидетелях. Даже если свидетелей сейчас, по сути, не было. Мидори на секунду посмотрела на его руки и сказала сухо: — Иди умойся. Потом вернёшься. Бэнимару задержал на ней взгляд — коротко, внимательно — будто проверил, не смеётся ли она. Она не смеялась. Он развернулся резко, чтобы не задерживаться на этой мысли, и пошёл умыться. Остановился на полшага, будто хотел съязвить, но не стал. Только коротко хмыкнул и ушёл. Мидори осталась в зале одна и несколько секунд просто смотрела на татами, где кровь уже начала темнеть по краям. Из коридора доносился плеск воды, Бэнимару умывался, и этот звук раздражал тем, что был слишком нормальным для того, что только что произошло. Дыхание её сбивалось, будто она только что ловила Ничирин грудью, будучи без способностей А я ведь и правда думала, что за четыре месяца это сойдёт на нет, что мозг устанет и перестанет цепляться за него, что я вернусь сюда и он снова будет просто раздражающим фактором на территории, как раньше, а не… вот это, когда ты видишь его в крови и первым делом хочется не съязвить, а проверить глазами, что он цел. Я надеялась, что расстояние всё съест, а оно, оказывается, только разогревает, как плохую идею, которая не умирает, а становится навязчивей, и теперь он возвращается, и я снова чувствую этот тупой удар в груди, будто мои гормоны решили устроить мне подлянку именно тут, в додзё, под носом у деда. Сёдзи едва слышно шевельнулись, и в проёме показалась Хибана. Она вошла тихо. В руках у неё была форма, аккуратно сложенная, и полотенце. Она остановилась рядом, не присаживаясь сразу, и глянула на Мидори без. — Я слышала, как ты выдохнула, — сказала Хибана тихо. — Не надо изображать, что это от жары. Мидори не посмотрела на неё сразу. Только провела пальцами по ткани платья на колене. — Я и не изображаю, — ответила она ровно. — Просто бесит, что первый день дома начинается с того, что он снова устраивает из себя манекен для битья. — Ты надеялась, что пройдёт, — сказала Хибана тем же спокойным тоном. Мидори наконец повернула голову. — Я надеялась, что мне станет всё равно, — поправила она. Она потянулась к форме в руках Хибаны, забрала её, и на секунду их пальцы коснулись — просто бытовое движение, но оно заземлило лучше любой лекции. — Потому что ты вернулась не в память, — сказала она. — Ты вернулась в реальность. А в реальности он не мифический раздражающий фактор, а живой человек. И упрямый. И, к сожалению, не тупой. В коридоре стихла вода. Послышались шаги. Мидори и Хибана одновременно замолчали, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Не потому что им было стыдно, а потому что ни одна из них не собиралась отдавать Бэнимару эту тему на блюдце. Сёдзи раздвинулись, и Бэнимару вошёл обратно. Лицо мокрое, волосы прилипли к вискам, взгляд злой, собранный. Кулаки чистые, но костяшки — как после войны. Он остановился на пороге, увидел их обеих. — Вы уже успели разобрать меня по костям, пока я умывался? — бросил он сухо. Мидори сделала вид, что проходит рядом с ним по пути, и остановилась в шаге от него. Расстояние между ними настолько сократилось, что вряд ли влезла даже бутылка воды. Она не подняла подбородок вызывающе, не наклонилась ближе намеренно. Бэнимару не отступил. Он тоже не сделал шага вперёд. Просто замер, как замер бы перед ударом. На секунду их глаза встретились, и это было хуже любого спарринга, потому что в этом взгляде не было ни злости, ни победы, ни привычного «я сильнее». Там было то, что они оба отчаянно не хотели признавать вслух. Что за четыре месяца ничего не растворилось, не сгорело и не замёрзло, а стало только ярче. Вот она ты. Такая живая, холодная и настоящая. Не картинка в моей голове, не фотография. И почему-то ближе, чем должна быть. И почему мне так легко и так плохо одновременно, как будто я снова влетел в Ничирин сам же по своей прихоти? Почему всё вокруг замерло? Словно всё сжалось до одной точки? Тебя. Боже. Нет. Нет. Нет. Не смотри ему прямо в глаза. Эххх, поздно. Чёрт. Зачем? Я хочу смотреть на это умножение на ноль. Что же ты со мной сделал? Я хочу и не хочу этого одновременно. Хочу, чтобы ты чувствовал тоже самое. Хочу стать твоим смыслом хоть на миг, чтобы всё остановилось. Хочу сама застыть в этом моменте. О чём я думаю? И в этот же момент сёдзи в коридоре шевельнулись. Шаги были мягкие, знакомые. Конро вошёл и остановился на пороге так, будто его собственные ноги решили, что лучше бы ему развернуться обратно и перепутать день ещё раз. Конро посмотрел на расстояние между ними. Потом на взгляд Бэнимару. Потом на лицо Мидори, которое мгновенно стало нейтральным, как маска. И сделал очень короткий вдох, который означал: «чёрт». — Я… — начал он, и запнулся, потому что разумный взрослый человек редко готов к тому, что его дочь и его ученик стоят так, будто сейчас либо поцелуются, либо устроят катастрофу в додзё. Бэнимару первым отступил на полшага из злости на то, что кто-то увидел момент, который он не контролировал. Мидори тоже сместилась в сторону, будто просто продолжила движение, которое и так собиралась сделать. Всё вернулось к нормальному за одну секунду. Слишком быстро. Подозрительно быстро. Мидори чуть приподняла бровь, и это движение было почти невидимым, но оно вернуло мир в привычную форму. — По костям? — сказала она ровно, и голос у неё был настолько спокойный, что это звучало опасно. — Нет. Ты сам уже всё сделал. Мы только посмотрели и решили, что скелет у тебя крепкий, а мозги всё ещё в дефиците. Бэнимару коротко усмехнулся носом, без улыбки. — Я смотрю, за четыре месяца ты не научилась быть приятной. — А ты, — Мидори чуть наклонила голову, — не научился падать красиво. Я ожидала большего искусства, раз ты так любишь устраивать шоу. Хибана кашлянула тихо, будто напоминала, что она всё ещё здесь, и в её кашле было аккуратное «пожалуйста, не начинайте прямо сейчас». — Отец, — сказала Мидори буднично, будто они обсуждали не напряжение, а расписание, — ты вовремя. Твой любимый воспитательный проект опять решил, что кровь — это хороший аргумент. — Я не… — Бэнимару открыл рот, но Мидори не дала ему договорить. — Ты да, — отрезала она спокойно. — Просто ты привык называть это «тренировкой», чтобы не признаться, что ты психуешь. Конро перевёл взгляд на Бэнимару и, к своему облегчению, услышал привычное, знакомое. — Я психую? — сухо переспросил Бэнимару. — Я вообще-то только что умывался. Это она пришла и сразу начала лезть в голову. — Потому что там пусто и эхо хорошее, — не моргнув, ответила Мидори. Хибана опустила взгляд, чтобы спрятать улыбку. Конро не сказал больше ни слова. Он просто кивнул так, будто принял их колкости за нормальный шум додзё, и вышел в коридор. Сёдзи он закрыл аккуратно. Из зала всё ещё долетали голоса, на которые можно махнуть. А Конро стоял и смотрел в пустоту перед собой. Я ведь знал. Я слишком давно смотрю на него, чтобы не заметить, когда в его злости появляется не разрушение, а осторожность, и я слишком давно знаю свою дочь, чтобы не понять, где у неё что-то, что она не собиралась показывать никому, включая меня. Я не против. Я даже рад, если честно. Если уж кому-то и выдерживать её характер и её холод, то пусть это будет тот, кто не сломается от первого «идиот» и не начнёт требовать от неё быть мягче, чем она есть. Я сам подталкивал его осторожно, смешно, намёками, как умею, потому что видел, что ему это нужно, чтобы не превратиться в тупую силу без головы. Но одно дело знать, что он к ней тянется, и видеть, как он краснеет от собственных слов в разговоре со мной, а другое войти и увидеть свою дочь напротив него так близко, что между ними нет воздуха, и понять, что она смотрит в ответ. Я отец. Мне можно быть спокойным, можно быть понимающим, можно даже улыбаться, но тело всё равно реагирует раньше головы. Как будто кто-то взял и на секунду поставил её на край, где любое неверное движение, и она полетит. И хуже всего не то, что он рядом, а то, что он остановился именно из-за неё. Потому что, если он начнёт удерживать себя ради неё, он станет уязвим. А если она начнёт удерживать себя ради него, она станет тише. И я не хочу, чтобы моя дочь снова молчала. Она только начала говорить со мной. Я не хочу, чтобы моя единственная и любимая дочь была для кого-то единственным тормозом. Тормоза должны быть в голове, а не в чужом сердце. Но я не хочу их ломать. Я хочу счастья для своей дочери. Глубокий вечер в Асакусе наступал не сразу, а как будто по слоям. Сначала стихали голоса учеников, потом исчезал шум воды в умывальниках, потом додзё переставало дышать чужим присутствием и оставляло только своё. Во внутреннем дворе они сидели на веранде, босиком, плечом к плечу, но так, чтобы между ними всё равно оставалось пространство, привычка, которую оба не признавали, но соблюдали. Пот на висках давно высох, кожа неприятно тянула после тренировочного жара, руки ныли глухо. Та самая усталость, которая приходит только после боя, где тебе не подыгрывают и не берегут. С другими учениками им приходилось держать силу в узде, как поводок, потому что иначе было бы слишком просто и слишком быстро. Но когда они вставали друг против друга, поводок рвался сам. Мидори не могла позволить себе «не дотянуть, потому что в Асакусе её фамилия звучала как правило, и она с детства привыкла, что правило нельзя уронить на пол. Бэнимару четыре года выезжал на упёртости, характере и теле, которое он ломал и собирал заново, пока старик смотрел на это как на нормальный процесс. Хибачи буквально «заставил» его догнать. Так, чтобы внучка не стала тем человеком, на которой держится город, пока остальные просто живут рядом. Тишина между ними была уже не неловкой, такой, в которой можно сидеть и не доказывать, что тебе всё равно. Мидори долго молчала. — Знаешь, Бэнимару… — сказала она тихо, не поворачивая головы. — Я боюсь, что однажды перестану за тобой поспевать. Он не засмеялся. Даже не фыркнул. Только дыхание стало чуть глубже. — Чего это ты так… — начал он автоматически, но осёкся на середине. Голос всё равно вышел низким. — Откровенничаешь. Жара в голову ударила? И с чего вдруг такие выводы? Мидори повернула голову и посмотрела на него спокойно, как на человека, которому можно говорить не через зубы. — Возможно, ты сам не осознаёшь, — продолжила она ровно, — но твоя сила растёт слишком быстро. Не как у взрослого человека. Она растёт как у того, кого в первые годы невозможно догнать ни расписанием, ни логикой. Сегодня… — она запнулась на секунду, будто проверяя, стоит ли вообще произносить это вслух, — когда я увидела тебя впервые за эти четыре месяца, я поняла, почему нашу семью называют монстрами. Бэнимару медленно перевёл взгляд на двор, будто луна там могла дать ответ вместо него. Внутри у него дёрнулась странная, неприятная трезвость, потому что он и сам это чувствовал. Только называл иначе. — Ты сейчас говоришь так, будто я стал хуже, — сказал он наконец. — Нет, — Мидори ответила сразу, без паузы. — Я говорю так, будто ты стал больше. А больше — это не всегда лучше. Это показывается только в том, что ты потом с этим делаешь. Она обняла колени руками, и этот жест вдруг сделал её не Сагамией, а просто девчонкой, которой пятнадцать, но которая слишком рано научилась думать критически. Стабильная температура вокруг неё держалась автоматически, но внутри у неё было всё иначе. — Ты сейчас стоишь почти наравне с отцом и дедом, — сказала она тише. — Только у них сила уже не растёт. Они сформировались. Они знают цену каждому шагу. А ты… ты увеличиваешься каждый день. И это звучит красиво только до тех пор, пока ты не понимаешь, что однажды ты можешь просто не поместиться в свою собственную жизнь. Бэнимару повернул голову к ней. Взгляд у него был всё ещё жёсткий, но он хотел услышать. — И что, — произнёс он медленно, — ты пришла ко мне с этим страхом, чтобы я тебе что? Пообещал быть слабее? Мидори чуть качнула головой. — Нет. Мне нужно знать одну вещь. Направление. Я хочу быть уверена, что у нас одинаковые цели касательно Асакусы. Эта фраза прозвучала странно интимно, хотя в ней не было ни одного «я» про чувства. Просто потому что она подразумевала: «я представляю тебя рядом с собой в будущем». Бэнимару откинулся назад и посмотрел в темноту двора, как будто там можно было спрятать лицо. Он привык, что его боятся. Он привык, что его называют угрозой. Он даже привык, что его уважают. Но «направление»… В этом было тесно. — Ты меня пугаешь, — сказал он честно, — потому что это звучит так, будто ты заранее готовишься однажды драться со мной всерьёз. Мидори не отвела взгляд. — Я готовлюсь ко всему, — ответила она. — Это не про недоверие. Это про то, что я видела, как люди меняются, когда им становится легко. Когда они становятся слишком сильными и перестают слышать чужие «нет». Я не хочу, чтобы ты стал таким. Он скривился, но без агрессии. — Я не стану, — сказал он и сам понял, как это звучит. Как обещание. Мидори смотрела на него ровно, и тишина снова села между ними. — Ты не можешь знать, — сказала она тихо. — Никто не может. Но ты можешь выбрать, что ты будешь делать, когда начнёшь чувствовать, что тебе всё можно. Бэнимару медленно выдохнул. Он не любил такие, потому что в них невозможно победить ударом. В них вообще невозможно победить. — Моя цель, — произнёс он наконец, подбирая слова так, чтобы не звучать красиво, — чтобы Асакуса была для нас. Не под Министерством. Не под молитвами. Не под страхом империи. Чтобы ею управляли те, кто здесь живёт и за это отвечает. И если мне для этого нужно стать чудовищем — я стану. Но… — он сделал паузу, и это было самое трудное слово, — я не хочу становиться чудовищем для своих. Мидори слегка опустила взгляд, как будто услышала то, что ей было нужно. — Тогда мы совпадаем, — сказала она. Он повернул голову к ней. — Ты правда думаешь, что перестанешь поспевать? Она на секунду задумалась. И ответила честнее, чем обычно: — Я думаю, что однажды мне придётся бежать не быстрее, а умнее. И мне не нравится, что я вообще об этом думаю, потому что это звучит как признание, что ты можешь стать для меня угрозой. Бэнимару усмехнулся без веселья. — А мне не нравится, что ты стала для меня… — он оборвал фразу, стиснул зубы и закончил иначе, — мерилом. Это раздражает. Мидори тихо хмыкнула, и этот звук был почти улыбкой. — Привыкай, — сказала она. — Я вообще многим раздражаю. Он повернул голову, глядя на неё в темноте. — Я заметил. На следующий день Асакуса проснулась так, будто вчерашний разговор во дворе был не разговором, а просто ещё одним видом тренировки. Мидори сидела на веранде додзё с ноутбуком на коленях. Экран светился знакомыми строками и заметками, но пальцы почти не печатали, она только иногда клацала по клавишам, как будто поддерживала иллюзию занятости. Возле локтя стояла кружка, в которой чай уже стал тёплым, а не горячим. Внутри она могла кипеть, а снаружи всё выглядело как обыденность. Перед ней, в нескольких шагах, Хибачи и Бэнимару снова воевали с Ничирином. Хибачи стоял тяжело и прямо, как столб, который врос в землю и по доброй воле не двигается. Он показывал, что у него нет терпения на глупость. Бэнимару напротив был весь в движении, шаг, разворот, кисть, вдох, выдох. Он делал всё правильно настолько, насколько позволяла его природа, и именно это его бесило, потому что «правильно» не превращалось в «получилось». Пламя вспыхивало, но не собиралось в диск. Оно выходило рывками, слишком широкими, слишком живыми, как если бы энергия каждый раз вырывалась из ладони раньше, чем он успевал дать ей форму. Вместо диска было жалкое подобие оборванного круга. Вместо гладкой линии был всплеск. Песок шевелило, воздух дрожал. — Ещё раз, — сказал Хибачи сухо, не повышая голоса. Бэнимару коротко втянул воздух носом, как зверь, которому не нравится клетка, но он всё равно в неё заходит. Сжал пальцы, выставил ладонь, сделал движение — и снова вышло не то. Он удержал тело ровно, не выругался, не сорвался, но в плечах на секунду проступило напряжение. Мидори подняла взгляд на экран, где красовались формулы термодинамики, которые она пыталась применить хоть как-то по отношению распределения энергии у пламенных, да и вообще, возникновению огня у людей. Потом снова опустила. Потом снова подняла, но уже не на ноутбук. Она смотрела на него. Мидори поймала себя на том, что смотрит на силуэт. На то, как футболка липнет к плечам и спине от жары и тренировок. На шею, на линию ключиц, на то, как под кожей работают мышцы, когда он разворачивает корпус. На руки. Её тело отозвалось раньше головы. Слишком знакомым ударом в груди, слишком быстрым, неуместным, словно она не на веранде с ноутбуком сидит, а стоит напротив огня без защиты, слишком ноющим чувством внизу живота, будто тянуло упасть. Нет, серьёзно, что со мной происходит, почему у меня внутри будто кто-то включил сирену, а снаружи я всё равно сижу как статуя, с прямой спиной и этим чёртовым ноутбуком, будто я сейчас занимаюсь чем-то важным, а не проигрываю войну собственной физиологии? Я ведь не глупая, я понимаю, что это реакция, гормоны, возраст, тело решило поиграть во взрослые игры раньше, чем мне надо, но почему оно выбрало именно его, а не кого-то нейтрального, безопасного, кого можно было бы выкинуть из головы без потерь? Он даже не делает ничего особенного, он просто стоит и дышит, и у него двигается грудь под мокрой футболкой, и когда он поднимает руки, под кожей напрягаются мышцы так чисто и красиво, что мне хочется одновременно отвести взгляд и смотреть ещё внимательнее, как будто я запоминаю, как выглядит сила, которая не просит разрешения. И я ловлю себя на абсолютно тупой мысли, что мне нравится не только то, что он сильный, а то, как он эту силу носит — как будто ему тесно в собственной коже, как будто он сам с собой постоянно дерётся, и это делает его… живым. Опасным. Притягательным до злости. Я же ненавидела раньше, когда он лез ко мне со своими «не твоё дело», когда он хватал меня за запястье, когда он стоял на пути, как стена, а теперь я вспоминаю это и у меня внутри что-то дёргается, будто я хочу снова оказаться рядом с этой стеной и проверить, выдержу ли я. Господи, какая мерзость. Это же звучит как романтический бред, а у меня мозг вообще-то умеет считать вероятности и просчитывать последствия, так почему в этот момент он перестаёт работать и остаётся только это тупое желание смотреть? И самое страшное, я ведь вижу не объект, не партнёра по тренировкам, не будущего главу, я вижу парня, мужчину почти, который вырос за эти месяцы, стал шире, тяжелее, резче, и моё тело реагирует на это так, будто оно признаёт его как угрозу и как… как что-то, что хочется сделать своим. Откуда вообще это «своё» взялось, кто разрешил? Я же не хочу быть чьей-то слабостью и не хочу, чтобы он стал моей, потому что слабость в Асакусе — это приглашение. И при этом я понимаю, что меня бесит не то, что я чувствую, а то, что я не могу это выключить по команде, как температуру. Я могу заморозить воздух, могу перекрыть кислород, могу сделать так, чтобы человек потерял сознание, а вот заставить своё сердце перестать колотиться из-за его силуэта не могу. И это унизительно. И смешно. И почему-то… приятно, хотя я ненавижу это признавать даже в голове. А ещё меня пугает, что если я сейчас подниму глаза и он поймает мой взгляд, то он поймёт. Он, конечно, тупой во многом, но не настолько. Он увидит, что я смотрю не как на тренировку, и тогда всё станет слишком настоящим, слишком явным, и нам уже не спрятаться будет за колкостями, а они наш единственный нормальный способ держать дистанцию, чтобы не сорваться. Чёрт. Я же хотела, чтобы всё прошло Она резко моргнула и заставила взгляд вернуться в ноутбук. Курсор мигал, строки стояли ровно, но внутри у неё всё было не про текст. Пальцы зависли над клавиатурой, будто ждали приказа, которого она сама не могла отдать. Конро подошёл тихо и остановился сбоку, не нависая и не заглядывая через плечо. Просто пару секунд смотрел на то, как она делает вид. Я видел, как ты смотришь, дочь. Я видел твои взгляды и в бою, и в страхе, и в упорстве, и это не оно. Твоя мама когда-то тоже смотрела на меня также. И я, чёрт возьми, не против, я даже, наверное, благодарен за то, что рядом с тобой есть кто-то достаточно сильный и достаточно живой, чтобы ты не тащила всё одна, но мне не нравится, что твои чувства появляются там же, где опасность, и что ты снова выбираешь держать всё в себе, как будто ты уже взрослая. Ты ещё ребёнок. И он тоже. И я могу поддерживать его сколько угодно в разговорах, но, когда я вижу вас рядом так близко, мне впервые хочется встать между вами просто потому, что ты моя. Ты слишком быстро выросла, и я не успел сделать достаточно для своей маленькой дочери. И я ненавижу это чувство, потому что оно не про доверие, а про страх. — Ты уже минут десять работаешь взглядом, а не руками, — сказал он спокойно. Мидори не подняла головы. — Я думаю. — Ты думаешь не над тем, что у тебя на экране, — так же ровно ответил Конро. Она коротко выдохнула носом, и это было почти смешно, попытка сделать вид, что ей всё равно. — Ты опять решил сыграть в «я всё вижу»? — сказала она сухо. — Очень удобно. Экономит разговоры. Конро не улыбнулся, но глаза стали мягче. Не ласковые. Просто… взрослые. — Я не играю, — сказал он. — Я вижу, потому что я рядом. И потому что ты моя дочь. Мидори наконец подняла взгляд. На секунду, чтобы он понял, что он попал. Конро чуть повернул голову в сторону двора, где глухо работали удары и шаги, и снова посмотрел на неё. — Ты смотришь на него не как на технику, — произнёс он тихо. — И не как на проблему. Мидори напряглась в плечах, будто приготовилась к удару словом. — Я не собираюсь устраивать цирк, — сказал Конро раньше, чем она успела огрызнуться. — И я не собираюсь запрещать. Но я хочу, чтобы ты сама честно понимала, что с тобой происходит. Без этих твоих «я всё контролирую». Она усмехнулась криво. — А что, по-твоему, со мной происходит? — Ты вернулась, — сказал он. — И всё, что ты пыталась убрать в ящик с надписью «потом», вернулось вместе с тобой. Вот и всё. — Я думала, что пройдёт, — сказала она тише. — Я правда думала, что это просто… реакция на стресс. На события. На то, что мы тогда… Она не договорила. И Конро не заставлял. Конро сел рядом на край веранды, оставив между ними расстояние, чтобы это было разговором отца с дочерью, а не допросом. — Слушай, — сказал он наконец. — Я знаю, что ты умеешь держать голову. Я видел это слишком много раз. Я не сомневаюсь в твоём мозге. Мидори на секунду подняла бровь. — Ого. Похвала. Мне записать? — Не перебивай, — спокойно ответил Конро, и в этом было то самое «я отец», от которого она автоматически замолчала. — Я сомневаюсь только в одном. В том, что ты пытаешься решить это как задачу. Как будто достаточно правильно разложить по полкам, и чувства исчезнут. — А если я не хочу, чтобы они были? — Тогда ты будешь воевать сама с собой. И проиграешь не потому, что слабая. А потому что война с собой всегда жрёт больше сил, чем любой противник. Она молчала, а Конро добавил уже тише, но всё так же спокойно: — Мне не нужно, чтобы ты делала из этого тайну от меня. И мне не нужно, чтобы ты делала из этого трагедию. Я просто хочу, чтобы ты помнила две вещи. Первое: ты не обязана быть одна в своей голове. Второе: не превращай это в инструмент. Ни против себя, ни против него. Мидори резко посмотрела на него. — Я бы никогда… — Я знаю, — перебил Конро мягко, но твёрдо. — Но ты иногда начинаешь думать категориями «цель» и «средство», когда тебе страшно. Я не ругаю. Я предупреждаю. Она медленно выдохнула. — Хорошо, — сказала она сухо. — Я поняла посыл. Конро кивнул, будто этого достаточно. — И ещё, — добавил он уже почти буднично. — Если ты хочешь, чтобы это не управляло тобой, не делай вид, что его нет. Смотри честно. И выбирай действия так, чтобы потом не было стыда и сожалений. — Ты говоришь так, будто я уже что-то натворила. — Ты ещё ничего не натворила, — ответил Конро. — И мне бы хотелось, чтобы так и оставалось. Он поднялся, легко коснулся её плеча, и пошёл обратно к двору. А она осталась сидеть с ноутбуком, который всё ещё был открыт на той же странице. Курсор всё так же мигал. И когда она снова подняла взгляд вперёд, она уже не пыталась не смотреть. Она просто смотрела. И держала себя так, чтобы это было её выбором, а не падением. — Этот твой шум в голове тебе будет мешать всегда, пока ты не поймёшь, что он и есть твоё препятствие. Слово «шум» повисло в воздухе и почему-то зацепилось за Мидори, как крючок за ткань. Только тихо, почти себе, повторила, не поднимая глаз: — Шум… Шум… Шум… Конро услышал. Он просто слегка наклонил голову, поняв, что сейчас у неё в голове что-то сошлось. Мидори замерла на секунду, а потом будто её кто-то поднял изнутри. Она резко закрыла ноутбук. Поставила его в сторону, встала одним движением, и глаза у неё загорелись так, как горят только тогда, когда ей в руки попадает не эмоция, а ответ. Шум… шум… шум... Конечно. Вот почему у него всё рвётся и расползается, вот почему он не собирает дугу, а взрывает воздух, как фейерверк. Я нашла. Как же я этого не заметила с самого начала? Стул под ней тихо скрипнул по доске, когда она сорвалась с места. Конро даже не успел нормально задать вопрос, он только посмотрел вслед. — Только не оскорбляй их обоих раньше, чем объяснишь, — бросил он спокойным отцовским тоном. — Это будет сложно, — отозвалась Мидори, не оборачиваясь, и почти бегом пошла во двор. — Дедушка, дедушка, — Мидори влетела в пространство так, что даже песок вздрогнул. Хибачи повернул голову, не торопясь. Окрик он, конечно подготовил, но в последний момент он застрял в горле, потому что это была она. — Чего носишься, — буркнул он, — сегодня не твой день. Мидори остановилась в двух шагах от Бэнимару, не встав между ними. — Я поняла, — выпалила она, и голос у неё был ровный, но глаза горели. — Я нашла причину, почему у него не получается Ничирин. Бэнимару резко повернул к ней голову. Его взгляд мгновенно стал колючим. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он низко. — Ты решила, что будешь меня чинить, как сломанную вещь, потому что посмотрела пару минут? Мидори даже не моргнула. — Я смотрела достаточно, чтобы понять, где у тебя и что не получается, — сказала она спокойно. — И я смотрела туда, куда ты сам не смотришь. Внутрь. Она кивнула чуть в сторону его корпуса, плеч, рук. — Ты весь… шумный, — продолжила она, и слово прозвучало так, будто она назвала диагноз. Бэнимару на секунду дёрнул уголком рта, и бросил взгляд на Хибачи, явно ожидая реакции. — Эй, я не о том шуме, о котором вы все думаете, —отрезала она перед тем, как ей кто-то скажет хоть слово. — Твоя энергия — сплошная энтропия. Она не собирается в одну точку вообще. Она у тебя, в принципе, не двигается. Она шумит во всём твоём теле и остаётся там же. Бэнимару нахмурился так, будто собирался взорвать уже её. — Чего? — коротко бросил он Мидори на секунду прикусила язык в прямом смысле, будто физически удержала первое оскорбление. И всё равно посмотрела краем глаза на отца. — Ладно, проще показать, — и сказала то, что прозвучало во дворе как выстрел. — Снимай верх. Полностью. Конро, который всё это время стоял у края веранды, замер. У него автоматически включилась тревога на любые слова, которые можно понять неправильно. Хибачи округлил глаза ровно на одно мгновение, и тут же вернул лицо обратно в камень. Бэнимару нахмурил брови так, что на лбу появилась резкая складка. — Ты чё, извращенка? — вырвалось у Бэнимару почти автоматически, потому что проще огрызнуться, чем признать, что он вообще не понимает, что она сейчас собирается сделать, и что её взгляд неприятно цепляется за него сильнее, чем удары Хибачи. — Успокойся, — сказала она спокойно, — моралист хренов. И если ты сейчас снова сведёшь всё к пошлости, я тебя сама уложу в песок, но уже без дедушки. Хибачи стоял чуть в стороне, руки скрещены на груди, и смотрел на них так, будто ему одновременно смешно и лень, но он всё равно слушает. Конро остался у края веранды, не вмешиваясь, но присутствуя настолько, что воздух вокруг становился собраннее. — Дедушка, сделай Ничирин, — мягко попросила внучка. — И ты тоже сними верх. Глава косо посмотрел на девчонку с тем усталым, немного раздражённым выражением человека, который уже чувствует, что проще согласиться, чем тратить силы на спор. Он помедлил всего мгновение, после чего молча стянул с себя тренировочную рубашку и отбросил её в сторону, на край веранды. Дальше он просто взметнул рукой. Огонь вышел сразу, подчиняясь движению, и в воздухе вычертился идеально ровный огненный диск. Пламя не рвалось и не расползалось, держало форму, будто было частью тщательно измеренного чертежа. Жар мгновенно наполнил двор, доски рядом едва слышно щёлкнули от расширения, а воздух стал плотным, тяжёлым, насыщенным. Мидори в тот же момент отрешилась от всего остального. Взгляд её потускнел, стал неподвижным, сосредоточенным до предела. Она включила анализ среды, и для неё старик перестал быть человеком, превратившись в сложную, но ясную схему потоков тепла в теле. Самой горячей точкой в его теле оказалось солнечное сплетение. Чётко сформированный центр, в котором энергия была собрана и сжата до устойчивого состояния. Вокруг этой точки, словно намеренно, образовывалась разряженность, почти пустота, обеспечивающая чистый и беспрепятственный выход силы. Когда картина сложилась окончательно, Мидори не стала ни комментировать, ни уточнять. Она просто подняла руку. Пламя погасло мгновенно, не рассыпавшись и не вспыхнув напоследок, а просто прекратив существование. В воздухе остался лишь остаточный жар, сухой и тяжёлый, и тот через пару секунд растворился в июльской духоте двора. Мидори коротко кивнула, подтверждая собственный вывод, и, не задерживаясь, подошла ближе к Бэнимару. Она окинула его быстрым, властным взглядом. Этот взгляд был настолько требовательным, что он сам не сразу осознал, что делает. Пальцы потянули край футболки вверх, ткань поддалась, и он оголил торс почти машинально, подчиняясь не приказу, а внутреннему импульсу. Футболка резко пошла вверх, и он снял её, отбросив в сторону, оставшись голым по пояс. Плечи, спина, шея. Всё было напряжено, как натянутые канаты, от того, что тело привыкло быть всегда готовым. На коже блестели капли пота, лёгкие, мерцающие на жаре, и каждая мышца, от плеч до пресса, была видна, даже в покое. Тело, созданное, как оружие. На рёбрах местами проступали свежие отметины после ударов, падений, и они казались ещё ярче на фоне рельефа тела и света, падающего на них. Мидори не делала ни шага. Её тело не решало за мозг, она держала дистанцию, но взгляд её не подчинялся разуму. Он скользнул по плечам, по линии грудной клетки, по изгибам мышц, которые говорили о силе и привычке владеть телом. В животе что-то зажглось, ноющее, глухое ощущение, которое распространялось вниз, тупо и настойчиво, как сигнал о том, что тело реагирует раньше, чем можно понять, что происходит. Воздух вокруг казался гуще, тёплый, насыщенный запахом пота и человеческой энергии, и каждый вдох резонировал с ним. Она ловила себя на том, что химия в ней работает полностью, хотя он не делал ничего, кроме того, что стоял рядом, спокойный внешне, но напряжённый. Каждое движение, каждая линия рёбер, каждая тень на коже, всё это отзывалось внутри, делая взгляд острым и вместе с тем тяжёлым, почти болезненно притягательным. Мидори напряглась всем телом, не понимая, откуда это напряжение, желание, раздражение, вожделение и удивление, что тело может так откликаться на чужую силу, готовность, энергию, которая видна и ощутима в каждом движении и каждом изгибе. И несмотря на попытку держать себя в руках, ощущение разгорающейся в груди и ноющих внизу волн продолжало тянуть взгляд, не позволяя оторваться. — Зажги свой маленький огонёк, — сказала она спокойно, почти буднично, будто просила его не о силе, а о самом простом жесте. — Только маленький. Не дави. Дай ему выйти так, как он выходит всегда. Бэнимару задержал дыхание на полсекунды, потому что сдерживался. Даже маленькое у него обычно рвалось наружу с привычкой к излишку. Пальцы сжались, кожа на предплечье натянулась, и тепло поднялось мгновенно сразу в руке, как вспышка в проводе. Между серединой предплечья и пальцами дрогнул воздух, и над ладонью появился небольшой ровный огонёк. Пламя тихо шевелилось, отражаясь в каплях пота на его коже. Мидори почти физически ощутила, как её собственное внимание снова встаёт на место, как в голове щёлкает переключатель. Взгляд потускнел, стал точным. Она включила анализ и смотрела не на него, а сквозь него, на распределение его энергии. По телу Бэнимару шли тепловые следы. Жар от тренировки лежал тонким слоем на плечах и груди, но под этим слоем не было движения, не было никакого импульса, огонь жил отдельно, локально, будто его кормил только один участок, отрезанный от остального тела невидимой границей. Мидори коротко выдохнула, сунула руку в карман и вынула маркер. Колпачок щёлкнул сухо и неприятно громко. Она подошла ближе, не касаясь, но достаточно, чтобы видеть кожу в деталях. Как под ней работают сухие, упругие волокна, как пот собирается на сгибах и скатывается тонкими дорожками. Её рука поднялась уверенно, без колебаний, и маркер оставил на его предплечье чёткую линию поперёк, ровно посередине, как метка на схеме. — Вытяни руку вперёд, — сказала она. — И выпусти больше. Бэнимару повёл плечом, будто это требование его раздражало, но подчинился. Рука вытянулась, мышцы предплечья стали резче, рельеф проступил ещё отчётливее. Огонь усилился, пламя поднялось выше, стало ярче, воздух рядом зазвенел от жара, и над ладонью поплыла дрожь, как над раскалённым металлом. Мидори обошла его сбоку, внимательно следя, откуда именно идёт отдача. Она двигалась тихо, как человек, который уже знает, что найдёт, но всё равно должен проверить. Маркер снова коснулся кожи, и ещё одна линия легла точно поверх первой. — Ещё раз, — сказала Мидори, и теперь в голосе прозвучало не требование, а проверка предела. — С большей отдачей. Дай максимум того, что ты считаешь контролем. Бэни стиснул зубы. На шее проступили жилы, плечи напряглись, грудь поднялась коротким вдохом. Огонь рванул мощнее, плотный, напористый поток, который он всё равно держал на грани, с усилием, не давая ему расползтись. Жар ударил в пустоту, солнце на секунду будто побледнело рядом с этой вспышкой, и несколько песчинок у ног дрогнули от горячего воздуха. Она не шелохнулась. Только снова прошла маркером по той же отметке. И снова совпадение, никакого смещения. Всё то же место. Всё тот же участок. Она на секунду задержала взгляд на метке, потом чуть кивнула себе, будто закрыла уравнение. — Так я и думала. Бэнимару резко повернул к ней голову, в голосе сразу поднялась колючая защита. — Что ты думала? Она подняла на него глаза, спокойные, слишком уверенные. — Ты используешь только ту энергию, которая у тебя доступна в этом участке, — сказала она, не повышая тона. — Ни граммом больше. Он коротко усмехнулся, почти зло, и подбородок упрямо поднялся. — Ты явно ошиблась. У меня энергия собирается в груди, как и положено. — Тебе доказать обратное, — спросила Мидори и подошла вплотную — Попробуй. Она положила ладонь ему на грудь, в центр, и одновременно второй рукой накрыла предплечье у линии маркера. Холод пошёл сразу, чисто и точно, грудь провалилась в прохладу, пот на коже перестал блестеть, а на отмеченном участке предплечья тепло упрямо держалось под её пальцами, будто там было что удерживать. Мидори охладила этот участок до той же температуры, что и грудь, и коротко кивнула. — Теперь зажги. Нужно много огня. Что за... Что за хрень? Она просто положила ладонь мне на грудь, а у меня в ту же секунду внутри что-то щёлкает, как будто меня ударили не силой, а… чем-то другим. Дыхание ломается. Воздух застревает под горлом, и вместо нормального вдоха выходит короткий, злой, как будто я сейчас не дышу, а огрызаюсь. Сердце начинает лупить, слишком быстро, громко. И это слышно. Вот же ж… Она услышит. Все увидят, как меня расплющило от одного касания. Это же бред. Это же смешно. Это же… Холодно. Её ладонь такая холодная, и кожа реагирует так резко, будто меня прижгли льдом. И от этого контраста по телу вдруг идёт волна жара, повсюду. Шея. Плечи. Живот. И ниже. Очень навязчиво, громко, и я в ужасе от того, насколько это прямолинейно, насколько тело вообще не спрашивает разрешения. Я ж умею это игнорировать. Я ведь будущий глава, и не об этом мне нужно думать сейчас. Так почему у меня не получается заглушить это с ней. Но проблема в том, что я и не хочу глушить. Я сжимаю кулаки и только потом понимаю, что сделал это автоматически. Потому что, если я разожму, я потянусь к ней, и это явно будет лишним. Я потянусь к её руке. Накрою её ладонь своей. Удержу. Неет, так нельзя. Здесь. Сейчас. Не при её отце и мастере. И меня прошибает холоднее, чем от её ладони: я правда сейчас думаю об этом? Она спокойная. Совсем. Как будто ей всё равно. Как будто она не стоит слишком близко. Как будто не держит меня одним движением. А у меня во рту сухо, язык прилип к нёбу, и я ловлю себя на том, что смотрю не на её лицо, не на глаза, не в сторону, а на её пальцы на моём запястье. На то, как уверенно её рука лежит на мне. И в голове вспыхивает мысль, тупая, звериная: не касайся меня так, если ты не моя. И откуда это вообще взялось? Это что… ревность? Откуда она? Меня коробит просто от самой идеи, что кто-то ещё может стоять так же близко. Что кто-то ещё может иметь эту дистанцию. И я в шоке от себя. Я не имею права так думать. Я вообще не должен хотеть этого права. Она никогда не станет моей. Но мысль уже есть, и она не уходит, а расползается по голове, как огонь по сухой ткани. Хочется рычать. Хочется сломать что-нибудь, чтобы отвязаться от ощущения, что меня сейчас ведёт не разум. Хочется стереть чужие взгляды с неё, как грязь, и я сам от себя морщусь. Что за мерзкое собственничество? Что за… чертовщина? И в ту же секунду ещё страшнее. Я хочу накрыть её ладонь своей, удержать, чтобы не убрала. Чтобы осталась ещё на секунду. Ещё на две. Потому что этот холод на коже почему-то ощущается не угрозой, а… опорой, как единственное место, где не надо гореть и драться. Как будто её рука держит меня на месте лучше любой дисциплины. И я не понимаю, почему. Челюсть дрожит. Я держусь изо всех сил, как держат технику на грани срыва. И я ловлю себя на этом и почти задыхаюсь от стыда: я что, правда сейчас хочу заслонить её собой? От чего? От воздуха? От чужих глаз? От мира? Это собственничество — отвратительно. Я ненавижу себя за это, но остановиться не могу. Мне нужно, чтобы она была моей, как выбор. Чтобы никто не подходил так близко. Чтобы никто не имел к ней доступа на этой дистанции. Даже если у меня нет права это требовать. Даже если я сам это понимаю. И вот тут появляется самое плохое. Под всем этим зверьём, под желанием, ревностью и злостью вдруг проступает нежность. Мне хочется не только взять. Мне хочется беречь. Хочется дать ей спокойствие и опору. Чтобы она хоть раз рядом со мной перестала быть такой собранной. Чтобы не несла на своих плечах ответсвенность таких масштабов. Чтобы голос стал тише. Чтобы ей не надо было всё контролировать. И меня прошибает страхом сильнее, чем желанием, потому что желание тела можно загнать в тренировку, выбить ударами, заткнуть злостью. А вот это… это куда девать? Она просто касается моей груди, а меня трясёт внутри так, будто она уже забрала у меня контроль одним движением. Я готов сорваться. Готов сдаться. Сказать лишнее. Сделать глупость. Лишь бы она задержала руку ещё чуть-чуть. Потому что стоит ей отойти, и внутри снова станет тесно. И я снова начну гореть в этом чёртовом, живом, ошарашивающем желании быть для неё единственным смыслом хотя бы на один вдох. Боже, надеюсь это ружьё. (простите, снова бурная фантазия автора, не могла это не вставить) Ох, что за давление у него странное? Да ещё и… нет. Нееет. Боже. Мне не мерещится. Я даже не хочу формулировать это нормально, но…Неужели у него встал? Какого чёрта я это вообще уловила? Почему я это уловила? Раньше такого не было. Раньше анализ ловил температуру, давление в воздухе, обычные вещи. А сейчас… сейчас в картинке просто появилась эта зона, и она ведёт себя слишком явно: давление, усиление кровотока, рост температуры, как будто тело решило устроить отдельную демонстрацию именно в этой области. О неет. Меня тоже накрыло? Уууух… внутри стало горячо и тесно, и низ живота потянуло. Что за сбитое дыхание и учащённое сердцеебиение? Стоп. Дыши. Не меняй лицо. Не делай паузу. Не отдёргивай руку. Если я дёрнусь, он поймёт. Он не дурак, и мгновенно поймёт, что я поняла, и тогда всё превратится в катастрофу, злость, стыд, агрессию, попытку «доказать», «я не такой». Чёрт. Не смотри вниз. Вообще. Даже краем глаза. Потому что если я посмотрю, оно превратиться в признание. И он это почувствует. Он и так сейчас на грани, я это вижу по дыханию, по кулакам, по тому, как он держится. Если я дам ему хоть один сигнал, что заметила, он либо сорвётся, либо закроется так, что до него уже ничем не достучаться. Боже… спасибо, что на нём широкие штаны. Спасибо ткани. Потому что, если это видно, оно станет публичным, а не моим знанием. Дедушка с отцом поймут. И мы оба просто сгорим от стыда на месте. А так… так это остаётся между мной и моим же анализом. И ещё одна идиотская мысль, от которой хочется себя ударить: хорошо, что я девушка. Потому что у меня это не видно, даже когда внутри всё реагирует по этому... Этому идиоту с точёным телом. Ладно. Всё. Убрать это в угол. Это посторонний сигнал. Это не цель. Это не инструмент. Не трогать. Только бы он выдержал. И только бы я не выдала себя ни одним микродвижением. Бэнимару попытался собрать энергию привычным усилием корпуса, и ждал знакомого подъёма жара изнутри. Под её ладонью не поднялось ничего, только сухое мышечное напряжение, пустая работа тела. Зато в предплечье, под линией маркера, тепло вспыхнуло сразу, как щёлкнул скрытый механизм. Воздух над ладонью дрогнул, и огонь появился легко, без всякого сопротивления. Мидори убрала руки, и, не давая этому превратиться в спор, сказала просто: — Чувствуешь разницу? В груди у тебя напряжение, а огонь из этого участка. Бэнимару резко выдохнул, упрямо подняв подбородок, будто ещё мог отстоять привычную легенду. — Это потому что ты меня охладила. — Тогда собери просто энергию в груди, — коротко ответила Мидори. — Без руки. Без выброса. Просто покажи жар здесь, — указала она на центр. Он попытался, и снова нашёл там только силу мышц и пустоту. А предплечье под меткой оставалось единственным местом, где жар отвечал честно. — У тебя физически не получится Ничирин, — сказала Мидори уже тише. — Ты не можешь контролировать всё пламя, которое у тебя есть, а Ничирин подразумевает полный контроль, которого у тебя нет. Энергии в тебе катастрофически много, но она стоит на месте. Бэнимару стоял молча, глядя на линию маркера, как на доказательство, которое нельзя переспорить. Плечи у него всё ещё держали привычное напряжение, но в нём уже не было вызова, только глухая злость на то, что мир оказался устроен не так, как ему говорили. Мидори не давала ему утешений и не пыталась смягчить. Она просто подняла взгляд и сказала так, как ставят диагноз, без жестокости, но и без жалости: — Есть два пути, — она подняла два пальца, — первый: ты перестаёшь пытаться делать Ничирин. Совсем. Принимаешь, что тебе он недоступен, и, что у тебя рабочее окно только здесь, — она кивнула на предплечье, на метку, — и доводишь это до абсолютного контроля и идеала. Превращаешь свою силу в идеальный инструмент, который подчиняется только тебе. Пауза была короткой, но достаточной, чтобы слово «совсем» успело ударить. — Второй: попытаться заставить энергию двигаться и стереть эту линию, — продолжила она, — но это вмешательство, риск. И нет никаких гарантий того, что станет лучше, а может стать и хуже вовсе, ведь такое колоссальное количество энергии контролю может не поддаться вообще. Она опустила руку. — Я не буду выбирать за тебя, — сказала Мидори. — Потому что цену за это платить тебе, а не мне, — она развернулась чуть в сторону, будто уже собиралась отойти, и оставила последнее. — Подумай. Либо ты становишься мастером того, что тебе доступно. Либо лезешь чинить то, что может не сработать и убьёт тебя.