Боги Асакусы

Ночью звуки давно затихли, и даже жара, которая днём висела в воздухе как тяжёлое полотнище, наконец сползла куда-то вниз, оставив после себя душное, тёплое послевкусие. Бэнимару лежал на спине, не находя позы, в которой тело перестало бы помнить день, и смотрел в темноту так, будто в ней можно было увидеть ответ. Сон не приходил. Он приходил бы, если бы это была обычная усталость. А это была не усталость. Это была метка. Линия на предплечье никуда не делась. Он тёр её водой, тёр ногтем, тёр полотенцем — чёрный след стал бледнее, но остался, как упрямое напоминание: вот здесь ты настоящий. Вот здесь ты врёшь себе меньше всего. И от этого хотелось то ли злиться, то ли смеяться, то ли выть от бессилия. Если я не сделаю Ничирин, он меня не признает. Не будет попыток, не будет разговоров, не будет скидки на возраст. Просто однажды скажет «нет», и на этом всё. Для него Ничирин не про красоту и не про гордость, а про печать: ты способен держать силу до полной чистоты, так, чтобы она не сжигала лишнего, чтобы огонь был щитом, а не наказанием. Ты способен отвечать за последствия, а не оправдываться характером. А он ищет наследника. Того, кому можно передать то, от чего внутри не отмываются руки. Смерти людей. Решения. Чужую боль, собранную за годы, и умение не прогнуться под ней, не начать травить этим воздух вокруг, не превратиться в злое, сломанное существо, которое мстит миру за собственный груз. Ему нужен тот, кто сможет жить дальше и при этом оставаться человеком. И если я не подхожу, он ждать не будет. Он выберет того, кто выглядит готовым. Только выбирать не из кого. Сильных много, гордых тоже. Но когда дело не в бою, а в ответственности, людей становится пугающе мало. Конро мог бы быть таким человеком, но его это бы быстро убило. Он берёт боль на себя и не умеет её оставлять, а она сожрёт его изнутри. Он слишком живой для этого груза, слишком открытый, слишком мягкий. А тот, в ком старик видит холод и надёжность… это Мидори. И это то, от чего мне становится по-настоящему плохо. Потому что Мидори уже тянет больше, чем должна. Это видно не по словам, а по тому, как она держит лицо, когда всем остальным хочется сорваться. По тому, как она решает задачу, будто у неё нет права устать. По тому, как она говорит взрослым голосом даже тогда, когда ей страшно. И самое страшное то, что она готова взять ещё. Не потому что хочет власти, а потому что не позволит власти быть грязной. Потому что умеет выбирать меньшее зло, даже если потом от этого нельзя спокойно спать. Я видел это в ней раньше, но окончательно понял тогда, когда она спросила меня, на что я готов ради Асакусы. Ради людей. Ради тех, кто живёт на грани и всё равно надеется. И я вдруг понял, что ей эти решения тоже даются тяжело. Просто она не показывает. Она умеет становиться монстром ровно настолько, насколько нужно, чтобы защитить семью, и от этого её жаль так, что злость подступает к горлу. Асакуса для меня не территория и не слово. Это дом. Это люди, которые смотрят на нас, как на последнюю стену. Это место, которое горит, когда мы ошибаемся, и живёт, когда мы держим контроль. Я люблю его по-своему, жёстко, без красивых речей, как любят то, что нельзя отдавать. И если я сейчас отступлю, если я выберу удобное «не получается» и останусь просто сильной рукой без печати, старик однажды повернётся к ней и скажет: «теперь ты». И Асакуса станет её грузом окончательно. Не её заботой. А ношей. И она кивнёт. Как всегда. И понесёт. Меня толкает не амбиция, а долг. Долг перед домом, перед людьми, перед этой землёй, за которую я обязан нести ответственность. И злость на несправедливость. Почему это должно лечь на её плечи, если изначально на это ставили меня? Почему она должна платить за мой предел, за мою неполноценность? Почему ей надо будет спасать, считать, принимать решения, а потом ещё и нести на себе чужие смерти? И да, мне страшно. Страшно вмешаться в свою силу и сделать хуже. Страшно оказаться не слабым, а бесполезным, тупым, тем, кто всё испортил. Но этот страх всё равно легче, чем мысль, что я спрятался за словами «мне недоступно» и оставил её там, где должен стоять я. Я четыре года слушал нравоучения про силу не для того, чтобы в нужный момент выбрать комфорт. Мне тысячу раз повторяли: ответственность за смерти несёт тот, кто сильнее. Слабых защищает тот, кто сильнее. Тот, чьё пламя должно оберегать, а не становиться последним шагом человека от отчаяния. И если уж кто-то должен тащить этот груз, то это должен быть я. Она должна вытаскивать живых, а не учиться жить с мёртвыми. Она должна спасать Асакусу, а не «упокаивать» её ценой себя. Я не знаю, как правильно. Но я знаю, что будет неправильно точно. Оставить всё так, как есть, и смотреть, как она берёт на себя то, что я обязан выдержать. Поэтому выбор, по сути, уже сделан. Если второй путь — единственный шанс не отдать этот груз ей, значит, я полезу туда, даже если будет больно. Даже если страшно. Даже если мне придётся заплатить высокую цену. Потому что Асакуса — мой дом. И она — член моей семьи. И я не позволю, чтобы они платили за то, чего не смог я. Мидори сидела за столом в гостинной. Учебник по термодинамике лежал раскрытым, страницы были исписаны карандашом так плотно, будто ей нужно было не выучить, а подчинить себе каждую формулу. Рядом светился ноутбук, на экране — её короткие, сухие заметки: точки, параметры, стрелки, обрывки выводов. Чашка с давно остывшим чаем стояла под рукой, и она машинально сдвигала её то ближе, то дальше, не замечая. Когда в коридоре послышались шаги, она не подняла головы сразу. В этом доме все ходили по-разному, и эти шаги были не “домашние”. Они были тяжёлые, сдержанные, как будто человек заставлял себя идти медленнее, чем хотелось. Она щёлкнула карандашом, дочитала строку до конца и только тогда подняла взгляд. Бэнимару стоял в дверном проёме. Без футболки он, конечно, уже не был — но даже в обычной одежде от него пахло тренировкой и тем самым напряжением, которое не снимается водой. Он не вошёл сразу, словно решал, можно ли здесь дышать. — Ты занята? — бросил он, и в этом было больше “я всё равно скажу”, чем настоящего вопроса. — Я делаю вид, что учусь, — сухо ответила Мидори и снова опустила взгляд в учебник. — Входи, если тебе надо испортить мне воздух вокруг. Бэнимару фыркнул и вошёл. Встал у стола так, чтобы не садиться и не чувствовать себя гостем. Его взгляд зацепился за формулы, за схемы на экране, будто он искал в них что-то, что можно ударить. Несколько секунд молчал, будто ждал, что она скажет первой и тем самым упростит ему задачу. Потом достал маркер и положил на стол рядом с её рукой. — Рисуй заново, — сказал он. — И вмешайся в мою силу. Мидори просто смотрела на маркер, как на вещь, которой сейчас пытаются купить решение. Тишина растянулась, и Бэнимару заметно напрягся. — Ну? — бросил он. — Опять будешь умничать? Мидори медленно подняла на него взгляд. И в нём не было привычной насмешки сразу. Сначала было что-то внимательное и неприятно точное, как диагностика. — Ты уверен? — спросила Мидори наконец. Голос был тихий, почти без интонации. —Уверен, что готов к худшему исходу? Бэнимару усмехнулся, почти автоматически. — Худшему? Хуже, чем то, что у меня в груди ничего не собирается? — Не умничай, — отрезала она. И тут, впервые за всё время, в её тоне проступило не раздражение, а прямое беспокойство. — Я не про технику. А про тебя. Он нахмурился. — Это сейчас было лишнее. — А мне плевать, — сказала она. — Если мы полезем туда, и станет хуже, ты начнёшь ломать себя, потому что иначе ты не умеешь. И ты себя сожрёшь изнутри, Бэнимару. Не потому что ты слабый, а потому что упрямый идиот. — Нет, — сказала она наконец спокойно. — Я не буду тебе помогать. Он на секунду растерялся, будто не сразу понял, что это отказ, а не пауза. — В смысле не будешь? — голос у него стал резче. — Ты же сама сказала, что это вариант. — Я сказала, что он существует, — отрезала Мидори. — Но не говорила, что возьмусь за него, когда ты в таком состоянии. Бэнимару хмыкнул, почти зло. — В каком «таком»? Мидори встала повернулась в его сторону медленно, чтобы не выглядеть как нападение. — В отчаянии, — сказала она тихо. — Оно у тебя прямо в глазах. Ты сейчас не выбираешь, ты хватаешься за возможность. И если я вмешаюсь сейчас, ты начнёшь давить, когда станет неприятно. Ты полезешь ломать себя, потому что у тебя внутри будет только одно: «иначе всё кончено». Это не решение. Это паника, замаскированная под решимость. Бэнимару сжал челюсть. — Ты читаешь мне лекцию? — Я ставлю тебе рамки дозволенного, — спокойно ответила Мидори. — Я люблю Асакусу не меньше, чем ты её. И Асакусе не нужен глава, который идёт на риск, потому что его прижало. Глава должен быть уверен. Не в том, что получится. А в том, что он выдержит последствия, даже если станет хуже. Он сделал движение плечом, будто хотел сказать «я выдержу», и тут же сам себя остановил, но слишком поздно, чтобы это не выглядело как рывок. Мидори посмотрела на это движение и только подтверждённо кивнула. — Видишь? — сказала она. — Ты даже сейчас пытаешься доказать. Глава не должен никому и ничего доказывать. Он должен быть уверен в себе, в своём решении, в своей силе. Пусть она и ограничена. Бэнимару выдохнул резко. — И что ты предлагаешь? Чтобы я сидел и ждал? — Чтобы ты остыл, — сказала Мидори. — Чтобы решение стало твоим, а не твоим страхом. Нельзя в это лезть из отчаяния. Он прищурился. — Я не буду помогать тебе убиться об собственную голову и глупость. Мне не нужны ни твои максимумы, ни твой героизм. Бэнимару замолчал. Несколько секунд он просто стоял, будто выбирая между тем, чтобы сорваться, и тем, чтобы проглотить. Мидори не отступила. — Забери маркер, — сказала она и кивнула на него. — Я не буду рисовать линию, пока ты хочешь стереть её из ненависти к себе. Он посмотрел на маркер, потом на неё. — Ты думаешь, я себя ненавижу? — спросил он низко. — Я думаю, ты себя сейчас загоняешь, — ответила Мидори. — И если станет хуже, ты не остановишься. Ты не умеешь останавливаться в отчаянии. А я умею. Поэтому сейчас я тебе отказываю. Знаешь, тебе в голову можно вбить ответственность, а вот по моим жилам пламя не потечёт. Возможно, если бы я тоже была пламенной, я бы действовала, как ты сейчас. Но дедушка доверил это тебе, а не мне. И я, наверное, понимаю, почему. Потому что я бы никогда не рискнула, как ты. А для главы это иногда нужно. Я так не умею. Но это не должно быть попыткой вспороть себе живот, чтобы прошла боль внутри. Сейчас тебе, как никогда, нужен контроль. Тебе нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. — Решение ты можешь принести хоть завтра, хоть через неделю. Но только когда оно будет твоим, я помогу. Но не сейчас. Ты перевозбуждён после того, что узнал. Он стоял ещё секунду, будто решая, швырнуть ли что-нибудь, или уйти. Потом сделал то, что было труднее. Развернулся к двери, постоял ещё секунду, как будто проверял, не передумает ли она в последний момент. Не передумала. Мидори просто смотрела на него ровно, без привычной язвы, и от этого отказ звучал окончательно. Он выдохнул сквозь зубы, коротко, почти злым смешком над тем, что ему снова перекрыли дорогу. — Ладно, — бросил он. — Я понял. Он развернулся и ушёл. Дверь закрылась не хлопком, а так, чтобы не сорваться, но и не выглядеть тихим. Мидори подождала, пока шаги стихнут в коридоре, и только потом медленно опустила взгляд обратно в учебник. Она провела пальцем по строке, возвращая себя в текст, и продолжила читать, будто удерживала этим простым действием то, что он сейчас удержать не смог. Это лишь вопрос времени. Мне нужно найти ещё причины такого поведения его способностей и варианты это исправить. Дедушка вчера мне всю плешь проел с тем, не ошиблась ли я. Дедушке проще сомневаться во мне, чем принять это всерьёз. Я вижу, как он цепляется за мысль, что я могла перепутать картину, переоценить, додумать лишнее, и, может быть, он прав в одном: мне правда не хочется, чтобы это оказалось правдой. Потому что тогда Бэнимару не сможет просто потренироваться ещё месяц и внезапно стать лучше. Тогда придётся лезть в сам механизм, в причины, в то, что не видно снаружи, и это уже не та задача, которую решают ударом и дисциплиной. Но Бэнимару слишком упрямый. Он не из тех, кто сдаётся на полпути, и не из тех, кто может успокоиться, убедив себя, что это неважно. У него всё устроено так, что если цель обозначена, то она становится единственным нормальным состоянием мира, а всё остальное лишь временным недоразумением, которое надо исправить. Поэтому, когда он снова и снова упирается, я вижу столкновение с чем-то, что не продавливается характером. Но когда я вспоминаю, как честно отзывается у него только рука, как всё остальное тело стоит, как будто там нет дороги к центру, мне становится слишком ясно, что это не история про недостаток старания. И бесит, что при всём его характере я всё равно... восхищаюсь им. Тем, из чего он сделан. Он сильный не только потому, что натренирован, а потому что внутри у него такой же рельеф, как на теле. Он способен нести ответственность, чужие ожидания, собственную злость, и не разваливается на глазах, даже когда его реально шатает. Он опасно способный, потому что у него есть то, чего многим не хватает. Он быстро учится телом, он ловит момент, он может удерживать форму, он просто пока держит её не там, где надо, и эта разница между потенциалом и реальностью выглядит почти как издевательство. Но именно это делает всё страшнее. Потому что если человек попроще упрётся в стену, он отойдёт, сменит угол, сбросит обороты. Бэнимару не сменит. Он будет давить. Он будет искать, где ломается. И если ломаться будет не стена, а он сам, он всё равно не остановится сразу, он назовёт это прогрессом, назовёт это работой, назовёт это ценой, лишь бы не признать, что зашёл туда, где его упрямство перестаёт быть силой и становится саморазрушением. Значит, мне нужно найти причины и варианты быстрее, чем он сделает свой выбор без меня, из одной только злой решимости, и потом уже поздно будет спорить, потому что такие люди не отступают, когда их уже ведёт вперёд не контроль, а одержимость самой идеей. Утром 7 июля свет уже стоял в доме ровный, летний, белёсый, и в этой простоте чувствовалась дата — Танабата, день, когда на бамбук вешают чужие желания и делают вид, что не боятся их озвучить. Хибана вышла на кухню с влажными волосами и слишком спокойным лицом, как будто мысль у неё созрела ещё ночью и теперь она просто проверяет, как она звучит вслух. — Я бы пошла на фестиваль в юкате, — сказала она буднично. Мидори подняла взгляд от чашки. — Могу дать свою, — ответила она. — Только сразу: я с ней тебе не помогу. Хибана прищурилась, будто ожидала язвительности, а получила странную прямоту. — Почему? — Потому что я не умею, — сухо сказала Мидори. — Я всю жизнь училась держать клинок и управлять телом так, чтобы оно делало то, что нужно. А эти слои ткани живут своей жизнью. Я завяжу так, что потом ты будешь выглядеть, как последствия драки. Хибана хмыкнула, но без обиды. — То есть ты можешь разложить по полочкам энергию, но не можешь завязать пояс. — Могу, — поправила Мидори. — Только результат будет сомнительным. В дверном проёме появился Конро. Он слушал пару секунд молча, не вмешиваясь, как делал всегда. Потом сказал спокойно, без пафоса: — Я могу объяснить, как её надевать. Хибана посмотрела на него настороженно, и эта настороженность была понятной: даже если он говорил ровно, сама ситуация легко могла выглядеть неправильно, если не обозначить границы сразу. Конро это понял ещё раньше, чем она успела что-то сказать. — Только руками я тебя трогать не буду, — добавил он сразу тем же спокойным тоном, как будто это не оправдание, а правило техники безопасности. — Не потому что ты мне неприятна или потому что я боюсь ткани. А потому что это не моя роль. Он сделал короткую паузу, чтобы слова легли ровно и без двусмысленности. — Я взрослый мужчина, ты — подруга моей дочери, и в Асакусе люди всё видят, даже когда делают вид, что нет. Если я начну поправлять на тебе ворот или тянуть пояс, кто-нибудь обязательно поймёт это не так, как есть. Начнутся лишние разговоры. И неприятные в первую очередь для тебя. А мне не нужно, чтобы тебя потом обсуждали, как будто у тебя нет головы и права на личное. Мидори фыркнула в чашку. — И дедушка ещё месяц будет ходить с лицом, будто его обманули. — Именно, — спокойно согласился Конро. — Поэтому я буду объяснять словами и показывать на себе. А Мидори будет рядом. Потому что так это выглядит правильно: женщина помогает женщине, а я просто даю инструкцию. Хибана секунду смотрела на него, оценивая. Потом выдохнула от того, что границы обозначены настолько чётко, что не остаётся места неловкости. — Ладно, — сказала она. — Мне правда хочется нормально. Мидори принесла свою юкату. Держала её без особого трепета, как вещь, которая вовсе не важна. Хибана взяла ткань бережнее, пальцами провела по рисунку, будто примеряла на себя чужое настроение. Они устроились в гостиной рядом с зеркалом. Конро стоял чуть в стороне, на расстоянии, где видно, но не близко. И говорил коротко, чётко, как на тренировке. Хибана слушалась. Ткань шуршала, наполняя комнату тихим звуком, который казался почти интимным, и именно поэтому Конро держал дистанцию ещё тщательнее. — Теперь подтяни лишнее на талии. Складка должна быть ровной. Не пытайся зажать — юката всё равно отомстит, если давить. Мидори, не удержавшись, сухо вставила: — Как люди. Хибана коротко усмехнулась, и напряжение в плечах у неё чуть отпустило. Конро продолжал объяснять, показывая на себе, где фиксировать шнур, как не затянуть так, чтобы потом невозможно было дышать, как распределить ткань, чтобы она не сползала при ходьбе. Он не приближался, не тянулся к ней даже тогда, когда было очевидно проще поправить одним движением. Он сознательно выбирал более долгий путь. Словами. Потому что этот путь оставлял Хибане достоинство и не создавал двусмысленности, которую потом не отмоешь. С поясом Хибана чуть споткнулась. Ткань упрямо уползала, узел получался то толстым, то слабым. — Спокойно, — сказал Конро. — Не дёргай. Не побеждай его силой. Сделай так, чтобы он сам лёг. Она остановилась, вдохнула, попробовала ещё раз. На этот раз получилось: узел лёг аккуратно, не комом, не криво, а так, как надо. Хибана подняла взгляд на отражение и на секунду замерла, будто проверяя, не стала ли другим человеком. Потом повернулась к Мидори: — Мне нравится. — Забирай, — ответила Мидори. — Только не убейся об обувь. Я уже вижу, как ты будешь злиться на ремешки. Хибана фыркнула, но в голосе прозвучало довольство. Конро коротко кивнул, как ставят точку в инструкции. — Всё. Нормально сидит. И да, держи спину. Юката сразу показывает, когда человек сутулится. — Как меч, — сухо добавила Мидори. — Почти, — спокойно согласился Конро. — Только меч не шуршит на каждом шаге. Хибана бросила на него благодарный взгляд без лишней нежности. — Спасибо. — Не за что, — ответил Конро так же просто. — Просто не делайте из этого повод для разговоров. Праздник должен остаться праздником. Хибана ушла наверх сделать причёску, а отец с дочерью остались в гостиной. Конро налил ещё чая, как будто разговор уже закончился и дальше будет обычное утро. Он не торопился ни с вопросами, ни с выводами. Сначала просто сел рядом с дочерью, положил ладонь на стол не забирая пространство, а обозначая, что он здесь. — Юката на Хибане будет смотреться правильно, — сказал он буднично. — Она умеет держать осанку, когда не злится на ткань. Мидори чуть фыркнула, и это было почти смехом. — Она будет злиться. Просто молча. Если это красиво, она будет терпеть. Конро кивнул, будто речь шла о погоде, и сделал глоток. Несколько секунд они сидели в тишине, в которой не было натяжения. — Ты сегодня мягкая, — заметил он так же ровно, как простое наблюдение. — Это не плохо. Просто... редко. Мидори опустила взгляд в чашку и на секунду задержалась, подбирая правильную форму, чтобы не закрыться. — Я с тобой могу, — сказала она тихо. — Иногда. Ну и с Хибаной. Конро не улыбнулся широко, но лицо у него стало теплее, будто этот ответ ему был важнее любых признаний. — Я заметил, — сказал он. — И я очень берегу это «иногда». Он снова замолчал, давая этой фразе лечь как надо, и только потом продолжил, так же спокойно, не меняя тона и не делая из этого «момент». — Танабата в нашей семье всегда странная дата. Она будто...сближает нас. Кто-то это использует, кто-то пугается и делает вид, что ничего не было. Ты обычно относишься ко второму. Мидори подняла на него внимательный взгляд, чуть настороженный. — Ты к чему? Конро опустил глаза на дно кружки, будто проверяя прозрачность жидкости, хотя проверял он совсем другое: насколько далеко можно зайти, чтобы не надавить. — К тому, что... я не буду делать вид, что ты живёшь без чувств, — сказал он наконец. — Я вижу, как ты держишься, как всё раскладываешь по полкам, как превращаешь даже собственную жизнь в задачу, чтобы не ошибиться. И я понимаю, почему ты так делаешь. Но... это не отменяет того, что ты живой человек. Живая девушка. Мидори едва заметно напряглась плечами. Конро уловил это и тут же смягчил, не отступая, но убирая нажим. — Я не спрашиваю подробностей, — добавил он. — Я не собираюсь вырывать из тебя имя, признание. Мне важно другое. Чтобы ты не решила, что с этим надо справляться в одиночку, как со всем остальным. Чувства очень сложная и очень простая штука одновременно. Она молчала пару секунд, потом выдохнула, и в этом выдохе было больше ответа, чем в словах. Конро продолжил, и дальше это уже стало его монологом, длинным, очень личным, но сказанным без истерики так, как говорит человек, который давно всё понял, просто не хотел торопить и озвучивать вслух, но наконец решился. — Ты можешь влюбиться, Мидори. Ты имеешь на это право так же, как на право учиться, спорить с дедом, ошибаться, быть упрямой и быть нежной. И да, я знаю, о ком речь, — он произнёс имя спокойно, без нажима, как констатацию факта, который не требует защиты. — О Бэни. Ты моя дочь, и я вижу тебя лучше, чем ты думаешь, — он говорил тихо, но в каждом слове чувствовалась та самая крепость, которая у него всегда стояла за спиной, даже когда он улыбался. — Контроль нужен. Но если ты начнёшь относиться к себе как к системе, где любая эмоция — это неисправность, ты однажды станешь идеальной... и очень пустой. А я не для того дал тебе свободу выбора. Не для того, чтобы ты закрывалась ото всех. Ты выбираешь слова. Дистанцию. Что можно показать, и что нельзя. Ты выбираешь, где заканчивается твоя свобода и начинается чужая. И я не буду у тебя эту свободу забирать. Никогда. Даже если мне будет страшно. Даже если мне будет не нравиться человек, которого ты выберешь. Даже если я буду видеть риски, которые ты, влюблённая, не захочешь видеть. Потому что твоё «хочу» и твоё «не хочу» — это тоже часть твоей ответственности. И я уважаю тебя достаточно, чтобы не решать за тебя. Он поднял взгляд на неё, и в этом взгляде не было проверки — только присутствие. — Но есть вещь, которую я хочу, чтобы ты услышала очень ясно. Не как красивую фразу и не как утешение. Как правило дома. Как моё правило. Что бы ты ни сделала, с кем бы ты ни связала свою жизнь, какую бы ошибку ни совершила, какую бы правду ни скрыла, я буду на твоей стороне. Потому что ты — моя дочь. Я могу быть злым. Я могу спорить. Я могу не соглашаться. Я могу говорить неприятные вещи, если вижу, что ты идёшь в стену. Но я никогда не пойду против тебя. Никогда не поставлю чужое мнение, долг, порядок, репутацию, страхи или чьё-то удобство выше тебя. Он сделал короткую паузу, чтобы не проглотить следующее слово, потому что оно было самым настоящим. — Ты мой смысл жизни. И я не говорю это, чтобы нагрузить тебя чувством вины. Я говорю это, чтобы ты понимала, что у тебя есть место, где тебя не будут оценивать по результату, где тебя не будут любить за то, что ты справилась, где тебя будут любить просто потому, что ты есть. И если тебе когда-нибудь будет плохо, стыдно, страшно или одиноко из-за того, что ты почувствовала к кому-то... слишком много, ты не обязана нести это одна. Ты можешь прийти ко мнесо всем этим. С любой проблемой, тревогой. Я выдержу. Конро слегка качнул головой, будто сам отрезал путь для её привычных попыток отмахнуться. — И ещё. Ты не должна выбирать между долгом и собой так, как выбираешь обычно. Я знаю, как ты умеешь: ты всегда подвинешь себя первой, потому что так рациональнее. Но когда дело касается чувств, такой рациональности обычно хватает ровно до того момента, пока тебя не начинает разрывать изнутри. Если человек рядом с тобой достойный, он не будет требовать, чтобы ты отказалась от себя. Он не будет пользоваться твоей дисциплиной. Он не будет делать вид, что твоя сила — это удобство. И если вдруг окажется, что рядом с тобой человек, который тянет тебя в саморазрушение, который давит на твою ответственность, который привык получать через силу, — я вмешаюсь. Не потому что я — ревнивый отец, который не отпускает. А потому что я обязан защитить тебя от того, что ты сама можешь терпеть слишком долго, просто потому что ты умеешь терпеть. Он произнёс это спокойно, но твёрдо, и в этой твёрдости было обещание, которое не требует подписи. — Не превращай своё чувство в поле боя. И не превращай себя в человека, который всё выдерживает и ничего не просит. Ты можешь выбирать. Ты можешь любить. Ты можешь ошибаться. Ты можешь быть свободной. А я буду рядом. Всегда. Он допил чай, поставил чашку и на секунду отвёл взгляд, будто разрешил себе сказать то, что обычно прячет за спокойствием. — И знаешь… — голос у него стал чуть тише, но не слабее. — Я всё ещё хочу, чтобы ты ещё хоть недолго оставалась маленькой. Не навсегда. Я понимаю, что это невозможно. Но хоть иногда. Я всё ещё жду, когда ты заберёшься ко мне на шею, устроишься и расслабишься. Всё ещё жду, что ты будешь засыпать у меня на руках и не думать ни о науке, ни о долге, ни о том, кто что подумает. Я хочу чтобы, когда тебе страшно, ты приходила ко мне первой, а не внутрь себя. Я не прошу тебя вернуться назад. Я прошу тебя не отрезать эту часть, потому что она тебе нужна. Моя прекрасная доченька. Ты самое ценное, что у меня есть, и я горжусь тобой. Мидори слушала и сначала держала лицо, как держала бы перед кем угодно, но чем дальше он говорил, тем меньше у неё получалось быть ровной. Не потому что она расплывалась в сентиментальность. Просто в ней постепенно отпускало то напряжение, которое держало её всегда. Она опустила взгляд, чтобы не выдать слишком много, но улыбка всё равно прорезалась. Такая тихая, мягкая, настоящая. — Ты умеешь говорить так, что хочется спорить и обнимать одновременно, — сказала она негромко. Конро чуть усмехнулся. — Спорь, — ответил он. — Обнимать тоже можно. Мидори посмотрела на него, не меняя того тёплого взгляда, который был редкостью для её холода и расчёта. — Я знаю, что ты на моей стороне, — сказала она тихо. — Просто... иногда мне нужно это услышать. Чтобы не забыть, что я не одна. Конро кивнул, и ладонь его легла ей на пальцы на секунду. — Тогда запомни. Если тебе хорошо — это не преступление. Если тебе страшно — это не слабость. А если тебе понадобится, чтобы я сделал невозможное... ты даже не спрашивай, смогу ли. Я сделаю это. Мидори не ответила сразу. Она будто застыла на секунду между привычкой отшутиться и тем редким состоянием, когда шутка кажется предательством по отношению к собственным ощущениям. Пальцы всё ещё держали кружку, чтобы не показать, насколько сильно её зацепило «я сделаю это», сказанное так спокойно, будто невозможное у него в списке обычных дел на сегодня. Она медленно поставила чашку на стол. И только после этого почувствовала, как её изнутри накрывает странная волна, вязкая, тёплая тяжесть в груди, от которой горло становится узким, а дышать надо аккуратно, чтобы не выдать себя. Папочка... вот что ты делаешь. Ты просто сидишь рядом, говоришь обычным голосом, как будто ничего особенного, а у меня внутри сразу становится тише, будто ты рукой выключаешь весь этот шум. И мне так легко от этого, что хочется злиться на себя, потому что как вообще можно так зависеть от пары слов, от твоего «я рядом», от твоего спокойствия. Ты говоришь, что я могу прийти. Что ты выдержишь. И у меня в груди будто что-то распускается, но одновременно становится страшно, потому что ты для меня слишком важный. Я не умею это нормально держать. Я не умею, пап. Я вроде взрослая, я всё понимаю, я умею быть правильной, но рядом с тобой всё это почему-то не главное, и мне хочется быть маленькой, как раньше. Мне хочется залезть тебе на шею, как будто мне снова восемь. Хочется заснуть у тебя на руках, и чтобы ты просто держал, и чтобы ничего не надо было решать. И я знаю, что ты бы держал. Ты бы не смеялся. Ты бы не сказал «ну ты чего». Ты бы просто... сделал так, чтобы мне не было страшно. И мне стыдно, что мне это нужно, но ещё страшнее от мысли, что однажды я могу сделать вид, что мне не нужно, и тогда сама себя отрежу от тебя. Я не хочу так. Я хочу, чтобы ты был моим домом. Я люблю тебя, пап. Сильно. Так, что даже думать об этом больно, потому что я не хочу, чтобы у тебя когда-нибудь было ощущение, что я ушла далеко и больше не вернусь. Я вернусь. Просто... не отпускай меня совсем, ладно? Она посмотрела на отца, на его спокойные глаза, на руки, на привычную собранность, в которой не было холодности. И вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется сделать то, что она давно себе не позволяла. Сократить дистанцию. Мидори повернулась к нему полностью. На мгновение зависла, словно проверяя, не включится ли внутри автоматическое «неуместно». Не включилось. Она приблизилась и обняла. Крепко. Уткнулась лбом в его плечо так, как она позволяла себе только в детстве, и так осознанно, как может позволить себе только сейчас. На секунду ей стало неловко от собственной честности, будто она слишком много сказала одним движением, будто показала то, что всегда держит под замком. Что ей страшно, что ей иногда одиноко, что ей нужен кто-то, кто выдержит её неидеальность. И всё равно она не отстранилась. Конро обнял в ответ сразу, будто это было не неожиданностью, а логичным продолжением разговора. Его ладонь легла ей на спину уверенно и спокойно, притянула чуть ближе. Мидори закрыла глаза. На пару вдохов мир стал ровным и простым. Внутри у неё всё ещё было напряжение, но оно уже не резало, а распускалось, как туго завязанный узел, который наконец можно развязать, не боясь, что всё разлетится. Если я сейчас отпущу, я снова стану той, кто всё держит в себе. Снова начну думать о Бэни, о дедушке, о технике, о фестивале, о том, что надо успеть. Но сейчас... сейчас можно просто побыть так. Ещё немного. Ещё один вдох. Она слегка сильнее прижалась, и только потом, уже совсем тихо, почти не голосом, а дыханием, сказала: — Спасибо. Конро ничего не ответил сразу, только чуть крепче сжал её плечо, как будто этого было достаточно. И этого действительно было достаточно. Праздник вышел для этой большой семьи не слишком шумным и не слишком строгим, таким, где люди действительно забывают про тяжесть на плечах хотя бы на пару часов, и не чувствуют вины за то, что смеются. Ветви бамбука у храма обвисли от тандзаку, бумажные полоски шуршали в тёплом ветре, фонари качались, и от этого всё пространство казалось мягче. Конро весь вечер был рядом, как центр спокойствия. Он разговаривал с людьми, отвечал на поздравления, смеялся в нужных местах, и самое удивительное — в этом году он действительно не плакал. Не проронил ни слезинки по своей покойной жене. Не потому что он её разлюбил, а наконец принял эту боль ради спокойствия дочери. Он просто улыбался и держал на лице то выражение, которое обычно даётся человеку ценой больших усилий. Мидори это заметила. Она, правда, к концу вечера уже почти не чувствовала ног. Две ночи без сна, учебники, схемы, расчёты, попытки выцепить хоть одну зацепку, которая даст Бэнимару не надежду, а шанс. Всё это отложилось не усталостью, а тупой вязкой тяжестью в теле. Шум праздника перестал раздражать, перестал цеплять, стал ровным фоном, как шум дождя за окном. Она держалась только на привычке. Мидори села на ступени у входа в храм, где фонарь бросал тёплый круг света на камень, и ждала, когда выйдет Конро. Спина упёрлась в столб, руки сами сложились на коленях. Она решила, что подождёт десять минут. А потом вдруг заметила, что взгляд перестал держать фокус. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то шёл с бумажными звёздами, дети носились вокруг, и всё это было далеко, как будто не вокруг неё. Голова стала тяжёлой, веки тяжёлыми. Внутри не осталось ни одного аргумента, почему нельзя закрыть глаза хотя бы на секунду. Она закрыла. И уже не открыла. Когда Бэнимару увидел её, первое, что он почувствовал, было привычное раздражение. Ну конечно. Она опять довела себя до состояния, где тело сдаётся само, без разрешения. Он окликнул её издалека один раз, второй, чуть громче, но она уже не реагировала. Она сидела, облокотившись на столб, голова чуть наклонена, волосы закрывали часть лица, дыхание ровное и слишком спокойное для человека, который обычно держит мир за горло. Бэнимару подошёл ближе, остановился над ней и выругался про себя так, что слова сами сложились в короткую злую строчку. — Дура. Шея ж затечёт в таком положении. Потом будет болеть. Будешь ещё ходить и с утра ещё больше ворчать на всех. Он хотел сказать ещё колкостей, чтобы хоть чем-то прикрыть непонятное чувство, которое поднималось внутри. Не сказал. Только сел рядом, на ту же ступень, чуть в стороне, чтобы не задеть её плечом. И в этот момент она, даже не просыпаясь, будто телом почувствовала, что рядом стало тепло и плотнее. Как будто появилась опора. Её плечо дёрнулось едва заметно, потом всё тело медленно и бездумно подалось в сторону. Она сначала наклонилась, а потом просто... рухнула на него, как падают на подушку, доверчиво до неприличия. Бэнимару напрягся всем корпусом. Руки автоматически хотели оттолкнуть, поставить обратно, выругаться, чтобы вернуть дистанцию. И он не смог. Потому что у него внутри что-то выключилось. Как будто кто-то снял с него обязанность держать напряжение. Мидори спала, уткнувшись ему в колени, тёплая, тихая, беззащитная, и от этого его собственная злость вдруг стала бессмысленной. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Чувствовал её ровное и тёплое дыхание, и то, как с каждым вдохом она чуть сильнее «устраивается», как будто тело наконец нашло место, где можно просто быть. Бэни посмотрел на её лицо сверху, на мягкую линию щёк, на ресницы, на то, как губы чуть приоткрыты от сна, и впервые за долгое время увидел её не как мозг, который всё решает, не как холодную точность, не как человека, который может сказать ему правду так, что хочется взорваться, а как девочку, которая две ночи не спала, потому что искала способ помочь ему, и всё равно сейчас лежит на нём так, будто он безопасен. Это было настолько неправильно, что почти больно. И одновременно настолько правильно, что он даже не знал, куда это девать. Он медленно поднял взгляд на фонари, на бамбук у храма, на шуршащие бумажные полоски, и ему вдруг стало ясно, почему Конро сегодня не плакал. Потому что он понял, что он может потерять, если будет утопать в своём отчаянии, своей грусти и боли. А потом он снова посмотрел на неё. И внутри у него, очень тихо сложилась мысль: он не имеет права позволить, чтобы она утонула в том, к чему готовили его. Она может быть такой. Может просто... отключиться. Может позволить себе слабость. Значит, не железная. Значит, можно не заставлять её быть железной. Значит, если я не справлюсь, я сам сделаю её железной. И это будет моя вина. Если ради этого придётся рискнуть собой — значит так и сделаю. Он сидел и держал её так, будто это было самое простое и самое трудное одновременно. Не двигался. Только слушал её дыхание и думал о том, какая она сейчас доверчивая, живая, и как легко именно такая Мидори делала его уязвимым и податливым самим только фактом нахождения рядом с ним. И почему-то от этого ему впервые за долгое время не хотелось спорить с миром. Хотелось просто... сделать правильно. Даже если цена окажется высокой. Он успел прожить эту мысль до конца, когда рядом, чуть выше по ступеням, изменился воздух. Конро просто появился в поле зрения. Ровная осанка, неторопливый шаг, взгляд, который цепляет сразу главное, не разбрасываясь на фонари и бумажные звёзды. Он остановился на верхней ступени, и Бэнимару почувствовал это ещё до того, как поднял глаза. Конро посмотрел вниз. Увидел дочь, спящую на чужом колене, увидел Бэнимару, который держится неподвижно так, будто любое движение — нарушение чего-то важного, и не сказал ни слова лишнего. Никакого резкого вдоха, никакой реакции «как это выглядит со стороны». Он спустился на две ступени, присел сбоку так, чтобы не нависать и не заставлять Бэнимару поднимать подбородок. Говорил он тоже не громко, будто тишина сна была важнее любых объяснений. — Заснула, — произнёс Конро, как констатацию. Бэнимару не ответил сразу. Он смотрел на Мидори, на то, как спокойно она дышит, и от этого ему было одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что рядом с её тёплой тяжестью собственная злость теряла смысл. Тяжелее — потому что теперь это уже не чужой человек. — Ага, — наконец выдохнул он сухо. — Вырубилась. Конро не поправил его. Он просто посмотрел на спящую Мидори внимательнее ещё раз, и тихо добавил: — Не буди. — Я и не собирался, — огрызнулся Бэнимару автоматически. — Если не хочешь так сидеть, можем поменяться местами. — Мне нормально. Эта привычная резкость должна была поставить границу, но Мидори во сне чуть глубже устроилась, и Бэнимару инстинктивно выровнял колени так, чтобы ей было удобнее. Слишком аккуратно, заботливо. Настолько, что самому стало противно от собственной мягкости. В ответ Мидори сжала в кулаке ткань его кимоно, словно пыталась вжаться в это состояние ещё сильнее. Конро это увидел, и лишь слегка улыбнулся. Только произнёс так же тихо: — Значит, умеешь. Бэнимару поднял на него взгляд резко, почти с угрозой. Он не любил, когда его видят в том, что он сам себе не разрешает. — Ты пришёл меня оценивать? — спросил он низко. — Нет, — спокойно ответил Конро. — Я пришёл за ней. И увидел, что ты бережно к ней отнёсся. Слова были простые, но в них щёлкнуло что-то, от чего Бэнимару едва не ответил грубее. — Она сама на меня навалилась, — буркнул он. — Я её не просил. Конро коротко кивнул. — Я вижу, — сказал он. И после паузы добавил, чуть тише, — она так не делает с кем попало. Бэни сжал челюсть. Он хотел сказать, что ему всё равно. Хотел сказать, что это случайность. Хотел сказать что-то такое, что вернуло бы привычную дистанцию. Но от одного громкого слова она могла проснуться, и эта мысль неожиданно оказалась важнее его гордости. Он опустил взгляд на неё волосы. — Она... странная, — сказал он вместо всего остального. — Всегда держит себя, как будто... как будто ей нельзя расслабиться ни на секунду. Конро не спорил. Только смотрел вперёд, на ступени, на размытый праздник вокруг, но взгляд у него был спокойный, в котором есть усталость человека, давно живущего рядом с чужой ответственностью. — Ей кажется, что если отпустить, всё развалится, — сказал он негромко. — И иногда она права. Вот только она делает из этого правило. Для себя. Бэни помолчал. Потом сказал, глухо и слишком честно, чтобы это было просто колкостью: — Так нельзя жить. Конро посмотрел на него боковым взглядом. Не жёстко. Скорее внимательно. — Согласен, — сказал он. — Но знаешь, что самое неприятное? Ей проще тащить самой, чем попросить. И если рядом окажется человек, который привык брать, а не спрашивать, она сама отдаст. Это было сказано спокойно, и от этого звучало страшнее, чем если бы Конро повысил голос. — Ты это сейчас мне? — спросил он. Конро выдержал паузу. Слишком короткую, но чтобы его ученик понял: да, тебе тоже. — Я это говорю вслух, чтобы потом не оправдываться тем, что «я не видел», — ответил Конро ровно. — Вы оба такие... разные. И при этом такие одинаковые. Ты можешь быть каким угодно. Грубым, резким, упрямым. Мне всё равно. А она же может быть твоим мотиватором, толчком вперёд, помощником. Но если ты хоть раз попытаешься сделать из неё инструмент ради своей цели, долга или своей правоты, я стану твоим врагом, Бэнимару. И мне будет плевать, кто ты, глава или монстр. Ведь если ты обидишь мою дочь, ты уже подпишешь себе смертный приговор. Бэнимару медленно втянул воздух. У него внутри поднялась привычная злость на угрозы, на сам факт, что с ним говорят так, будто он способен на подлость. Он почти открыл рот, чтобы огрызнуться. И в этот момент Мидори во сне тихо вздохнула и чуть повернулась, прижимаясь плотнее. Он замер, как будто её дыхание было приказом. И злость не исчезла, просто внезапно стала неважной. — Я её не трогаю, — сказал он глухо. — И не собираюсь... использовать. Конро кивнул. — Хорошо, — сказал он тихо. И после небольшой паузы добавил уже иначе, — я рад, что вы нашли общий язык. Чёрт... Меня аж передёрнуло на днях, когда мастер, глядя на вас примерил на неё свою фамилию. Звучало ужасно. А он ещё и спросил, как же я приму это. Бэнимару коротко посмотрел в сторону. — Не ему решать, с какой фамилией ей ходить. — Кажется ты забываешь, что твоя фамилия принадлежит ему, — спокойно ответил Конро. — Она ей не идёт. Конро, мы ещё подростки, и у нас может всё поменяться ещё тысячу раз. — Ахах, тоже прозвучало в голове это? Мидори... Бэнимару отвёл взгляд. У него в груди потянуло неприятной тяжестью. Он вдруг ясно вспомнил, как она стояла перед ним в песке и называла его «шумным». Как не отвела глаз. Как не побоялась. — Я видел её рядом с тобой сегодня, — неожиданно сказал он, и сам удивился этой фразе. — Она... другая. Конро посмотрел на него чуть внимательнее. — Да, — согласился он. — Со мной она иногда позволяет себе быть не солдатом. И я очень не хочу, чтобы у неё это отобрали. Слова легли тяжело, и он медленно выдохнул. — Я не хочу, чтобы она... — он замолчал, потому что следующая мысль уже была слишком прямой. Конро не стал добивать его тишиной. Только произнёс ровно, как дают опору: — Тогда делай выбор, который не превращает её жизнь в расплату за чужие жизни. Праздник вокруг продолжал шуршать, но теперь он звучал как далёкий фон. Внутри у него всё сжималось и расправлялось одновременно — то самое состояние, когда ты понимаешь, что дальше уже не получится жить как раньше, потому что ты увидел слишком много. Он опустил взгляд на Мидори, на её спокойное лицо, на то, как она держится за ткань его одежды так же упрямо, как обычно держится за контроль, и вдруг ясно ощутил: если он сейчас выберет полумеру, если он снова решит, что достаточно быть сильным наполовину, этого не простят. Ни старик. Ни Асакуса. И ни он сам. Конро поднялся аккуратно, не торопясь. — Если устанешь держать — скажи. Я заберу её, — сказал он уже почти буднично. — Не надо, — буркнул Бэнимару и тут же добавил тише, чтобы не сорваться в громкость, — я справлюсь. Бэнимару осторожно перехватил Мидори, чтобы поднять её. На секунду замер, потому что стало страшно нарушить этот хрупкий мир, где она доверяет телом. Потом поднялся и понёс её медленно, бережно, не спеша. Они вышли с территории храма уже тогда, когда праздник начал сворачиваться сам собой, смех стал тише, шаги ленивее, фонари дальше друг от друга, а улицы, ведущие к дому, вдруг показались слишком широкими для такого тёплого вечера. Хина и Хика, уставшие от впечатлений, но всё ещё заведённые, ухватили Конро за руки по одной на каждую, и потащили вперёд, требуя то воды, то сладкого, то ещё раз посмотреть на ленты на бамбуке у соседнего двора, и Конро пошёл с ними, не сопротивляясь, только обернулся один раз молча, и сразу отвернулся. Бэнимару шёл позади, медленно, чтобы не тряхнуть Мидори. Она сначала всё ещё дышала ровно, тяжело, как человек, который сдался не потому, что захотел, а потому что тело наконец забрало своё, а потом где-то на повороте тихо дёрнулась, не проснулась сразу, а словно вернулась из глубины на поверхность и пару секунд прислушивалась к миру. Её веки дрогнули. Глаза открылись неохотно, с тем мутным, сонным раздражением, которое у неё обычно длится полсекунды. — Отец, ты обнимал этого разрушителя? Почему от тебя пахнет им? Она увидела чужую грудь слишком близко, увидела тёмную линию его подбородка, почувствовала под щекой тепло, и в ней мгновенно включилась привычная попытка отстраниться. Бэнимару, не глядя, сказал сухо: — Не дёргайся. Дойдём, потом отлипнешь. — Я не... — начала она и осеклась, потому что голос после сна вышел слишком тихим. Он всё-таки посмотрел вниз, коротко, почти зло, и так же коротко вернул взгляд вперёд, словно не хотел задерживаться на её лице дольше нормы. — Нормально? — спросил он, как будто это не забота, а претензия. Мидори хрипло выдохнула, собрала себя и кивнула. — Нормально. Она заставила пальцы разжаться, чуть приподнялась, чтобы не давить на него всей тяжестью, но Бэни не опустил её сразу, потому что понимал, что она ещё не до конца проснулась, и если сейчас поставить на ноги резко, она сделает вид, что твёрдо стоит, а потом не простит ни себе, ни ему. Он донёс её до места, где дорога стала ровнее, и только тогда остановился и осторожно опустил на землю. Мидори выпрямилась, поправила волосы, будто этим движением можно было вернуть себе прежнее безразличие, и пошла рядом, держась на минимальной дистанции настолько, чтобы не касаться. Она подняла глаза вперёд. Конро с близняшками уже ушёл метров на двадцать, их голоса звучали отрывками, как фон, и в этом фоне впервые за долгое время было что-то по-настоящему мирное. Они шли молча, пока Бэнимару сам не заговорил. — Я решил. Мидори не спросила что. Она и так знала, о чём речь. — Я всё обдумал. Я готов к последствиям. Он сказал это как человек, который наконец перестал спорить с фактом и начал выбирать, что делать дальше. Мидори подняла на него внимательный взгляд, неприятно точный. В нём не было паники. Не было того стеклянного, злого упрямства, которое обычно у него включалось, когда его прижимало. Была собранность. Холодная, расчётливая, взрослая. И вот тогда у неё внутри что-то ёкнуло так, как бывает не от угрозы, а от внезапной ясности. Она поймала себя на том, что смотрит не на его лицо, а на линию шеи, на плечи под тканью, на то, как он ровно идёт с прямой осанкой. Ей стало жарко, хотя ночь была тёплой, но не душной. Стало тесно в груди от чего-то слишком личного, слишком неуместного для её головы. Она заставила голос прозвучать ровно: — Ты понимаешь, что я не могу гарантировать результат? — Я и не прошу его, — ответил Бэнимару сразу. — Я прошу хотя бы попытку. И твою честность. Если станет хуже — я выдержу. Я это тоже просчитал. Мидори прищурилась. — Просчитал. — Да, — сказал он. — Ты же хотела, чтобы это было не из отчаяния. Вот. Не из отчаяния. Она вдруг увидела его не как «ходячее недоразумение», с которым нужно бороться и которого нужно спасать от него самого, а как человека, который умеет стоять на своих ногах и выбирать, даже если выбор страшный. И в этой точке её собственная привычная холодность дала сбой: восхищение оказалось слишком тёплым. Я не должна так на него смотреть. Я должна думать о науке, тренировках. А я думаю о том, что он мне нравится. Нравится так, что хочется провести пальцами по линии его шеи, чтобы почувствовать, что он живой и настоящий. Нравится так, что от одной мысли о его руках становится жарко. И это... пугает. Потому что если я это признаю, я перестану быть только головой. А я так долго к этому шла. Они прошли ещё несколько шагов, и она тихо выдохнула. Но этот выдох был тем самым живым, тёплым дыханием, которое нельзя подделать, когда ты на секунду перестаёшь контролировать себя. То самое, которое ты должен распознать в бою с врагом, чтобы понять его следующий ход. То самое «дыхание жизни». Бэнимару уловил телом это мгновенно. Он остановился так резко, что Мидори едва не налетела на него и притормозила в полушаге. — Ты чего? — спросила она автоматически, уже собираясь уколоть. Он повернулся к ней. И в его лице не было привычной ухмылки, зато было напряжение, которое держат в руках, когда знают, что, если отпустить, сорвёшься. Он почти физически чувствовал этот внутренний порядок, как натянутую верёвку. И рядом с ним — Мидори, ещё немного сонная, со взглядом чуть мягче, чем обычно, с тем тёплым остатком доверия в лице, который она бы ненавидела, если бы увидела себя со стороны.. И это ударило по нему сильнее любого разговора про долг. Я хочу, чтобы ты смеялась на фестивале и засыпала, не держась за мир, как за клинок. Кажется я всё понял. Я не хочу тебя ранить. Я не хочу твоих страданий и угрызений совести. Не хочу, чтобы ты утопала в алкоголе и табаке, как твой дед. Я... Я... Он сделал вдох. — Ты сейчас... другая. Мидори прищурилась. — В каком смысле. — В живом, — ответил он глухо, словно злой на собственную фразу. — Ты дышишь не как... обычно. Она замерла на секунду. Это было слишком точное попадание. Она почувствовала, как внизу живота отозвалось тёплым, тупым импульсом — не стыдом, а реакцией на его близость и на то, как он смотрит. И это разозлило её почти так же, как взволновало. Он видит. Чёрт. Он видит меня там, где я не хочу быть видимой. И я вместо того, чтобы закрыться, почему-то хочу стоять ближе. Почему мне не хочется отступить? Почему мне хочется, чтобы он ещё секунду смотрел именно так, как будто я не набор функций, а… девушка. Я... Я хочу... Я хочу видеть тебя рядом с собой. Она попыталась вернуть всё в привычную форму, сказала сухо: — Я всегда живая. — Нет, — отрезал он слишком резко для шёпота. — Сейчас... — он не договорил, потому что слово застряло где-то в горле, и вместо слова осталась только тишина и шаг вперёд. Он приблизился на полшага. Настолько, что между ними стало слишком мало воздуха для нормального разговора. Мидори не отступила. Она подняла подбородок, будто бросала вызов . Сердце у неё билось быстрее, чем позволяла логика, и в груди было то самое чувство, мягкая беззащитность, от которой хочется либо ударить, либо довериться. Бэнимару медленно поднял руку. Ладонь коснулась её щеки на миг, тёплая, чуть шероховатая, и от этого касания по коже прошёл короткий ток. Ты настолько близко. Боже... Я точно не в себе, но мне нравится это ощущение. Одно это твоё касание просто свело меня сума. Твои касания на тренировках грубые и с целью отточить навыки, подраться. Но что это сейчас? Неужели... Я хочу коснуться тебя тоже. Хочу твоих касаний. Чёрт... Я хочу утонуть в этом взгляде. Хочу, чтобы ты чаще так смотрел на меня. Хочу, чтобы он выбрал жить, а не просто стать сильным. Хочу, чтобы он не ломал себя. Хочу. Хочу. Он замер, словно всё ещё давал ей шанс отступить. Она не отступила, а только тихо выдохнула прямо ему в губы расстоянием дыхания. Я... Я люблю тебя, Мидори Сагамия. Он наклонился не резко, будто сначала проверял, выдержит ли сам себя, и эта осторожность только делала всё невыносимее. Тёплая ладонь на её щеке держала её лицо так бережно, будто любая сила здесь была лишней, и всё равно в этом прикосновении чувствовалось напряжение. Между ними осталось ровно столько воздуха, чтобы она успела ощутить, как он выдохнул, и как этот выдох коснулся её губ. Она не сделала шаг назад. Сейчас её тело не слушалось привычного приказа. Оно слушало его близость, тепло, его спокойную, страшную решимость. Сначала он легко, почти невесомо, коснулся её, словно задавая вопрос, который страшно произнести вслух, а затем более уверенное давление, тёплое, плотное, которое всё ещё давало ей право остановить, если она захочет. Её дыхание сбилось на полувдохе, и от этого внутренняя волна прокатилась вниз, горячая и тупая. Мир вокруг, фонари, шорохи, всё стало ватным и далёким, будто их отгородили тонкой стеной, где слышно только то, что происходит между ними: его ладонь, её дрожащий выдох, короткий стук её сердца, который она вдруг ощутила не в груди, а в горле. Он держал её лицо осторожно, но вторая рука, поднявшаяся чуть позже, нашла её талию, как будто он боялся, что она исчезнет, если не удержать, и одновременно боялся удержать слишком крепко. Это противоречие было в каждом его движении. Огонь, который умеет жечь, сейчас учился быть теплом. Мидори почувствовала, как у неё отзывается всё целым телом, которому вдруг разрешили быть девочкой, а не задачей. Она не понимала, что делает, когда её пальцы поднялись и нашли край его рукава, сжали ткань, будто ей нужно было убедиться, что он настоящий, что он не превратится обратно в колючую дистанцию, если она моргнёт. Её ладонь дрогнула, потом стала увереннее, и она впервые за всё время ответила мягким движением навстречу. На секунду он будто замер, как человек, который не ожидал, что ему ответят. И он снова коснулся её. При этом он всё равно не переходил границу: каждый раз останавливался на долю секунды, как будто проверял, не оттолкнёт ли она, не передумает ли, не испугается ли самой себя. И каждый раз она оставалась. Тёплая ладонь на её щеке чуть сдвинулась, большим пальцем он случайно задел угол её губ, едва ощутимое движение, от которого у неё внутри вспыхнуло так, будто он провёл горячим прямо по оголённому нерву. Он просто прижал её чуть ближе, настолько, чтобы между ними перестала гулять пустота. В ней было только тепло, медленно растекающееся по телу, и странное чувство, будто она наконец перестала держать мир на вытянутой руке. Её сознание ещё пыталось держать контроль, цеплялось за мысль «нельзя», «не вовремя», но всё это звучало уже как шум за дверью, который можно игнорировать, потому что сейчас есть более важная правда, простая, физическая, пугающе нежная. Он отстранился на пару миллиметров, ровно настолько, чтобы их дыхание смешалось, чтобы она почувствовала, как его губы остаются рядом, как будто он не в силах сделать шаг назад полностью. Его взгляд опустился к её лицу, тяжёлый и ясный. И она, всё ещё не находя слов, всё ещё дрожа внутри от собственных ощущений, подняла руку и на секунду коснулась его запястья там, где он держал её щёку. Как знак того, что она здесь, что она не исчезла, что она тоже выбрала не отступать. Тишина вокруг снова вернулась наполненной их сбившимся дыханием и тем, как в груди у обоих стало слишком тесно от того, что они только что сказали друг другу без единого слова. Вот так просто. Мне до сих пор жарко, и это не от ночи, и не от фонарей, и не от праздника, а от того, как близко он был, как его ладонь держала моё лицо. Я должна была отступить. Я могла отступить. Я не отступила. И хуже всего, я не жалею. Меня пугает, насколько мне не хочется возвращаться в привычную дистанцию, насколько хочется ещё чуть-чуть этой тишины, где я не обязана быть умнее, сильнее, правильнее, где мне не нужно доказывать, что я справлюсь одна, потому что он просто стоит рядом. И я... я от этого теряюсь. Но, чёрт, как же это... приятно. И стыдно, что приятно. И смешно, что стыдно. И страшно, что он увидел то, что прорывается, когда я на секунду перестаю быть контролем. Я ведь не хотела, чтобы кто-то имел доступ к этому. А он получил. Даже не силой, а тем, что остановился, подождал, оставил мне выбор, и я сама осталась. И теперь мне хочется сделать вид, что ничего не произошло, потому что так безопаснее, но я уже знаю, что произошло. Я могу сколько угодно возвращать себя в холод, но этот отпечаток останется. И самое подлое, что вместе со страхом приходит нежность. Нежность к нему. И если я сейчас соглашусь вмешаться — это будет уже потому, что мне не всё равно, что с ним будет. Мне нельзя ошибиться. Но и притворяться, что я ничего не чувствую, тоже больше не выйдет. Чёрт… вот почему люди так не любят честность. Она первой отстранилась ровно настолько, чтобы между ними снова появился воздух, в который можно говорить и не задохнуться. Её пальцы соскользнули с его запястья слишком быстро, будто касание могло обжечь, и Мидори тут же выпрямилась, собирая лицо обратно в привычный порядок, подбородок выше, взгляд ровнее, плечи спокойнее. Но тело не успело. Тело ещё помнило тепло его ладони на щеке и этот короткий ток по коже... Бэнимару аккуратно отступил на полшага, боясь либо надавить, либо исчезнуть. И это было самым странным: он не прикрыл неловкость ухмылкой, не пошёл вперёд, не сделал вид, что «так и надо». Он просто стоял рядом, глядя чуть в сторону, и Мидори вдруг с неприятной ясностью увидела в нём не самоуверенного идиота, а человека, который сейчас тоже еле держится. Тишина повисла на один вдох, на второй, и в этой паузе было слишком много сказанного без слов. Мидори поймала себя на том, что губы у неё всё ещё горячие, и это бесит, потому что это не вопрос логики, а крови и нервов. Она моргнула, возвращая картинку улицы обратно: фонари, дальний гул праздника, привычная ночь, которой до них нет дела. — Это было... — сказала она и тут же поняла, что продолжение фразы застрянет либо в горле, либо в гордости. Бэнимару коротко выдохнул, будто сам себе приказал не лезть. — Лишнее? — спросил он глухо и осторожно. Мидори резко подняла на него взгляд. — Не смей мне подсказывать. — Я и не... — он запнулся. — Ладно. Неловко. Чёрт. Вот оно — то самое «после». Когда ты не знаешь, куда деть руки и куда деть себя. И хочется либо ударить, либо спрятаться, либо… ещё раз. Нет. Стоп. Никаких «ещё раз». Она заставила голос стать сухим, почти лабораторным, как будто они всё ещё разговаривают о рисках, а не о том, что только что произошло между их дыханием. — Мы вообще-то разговаривали о другом. — Знаю, — ответил Бэнимару сразу. — Тогда вернись в разговор, — отрезала Мидори. — Ты просил попытку. Ты просил честность. Я не подписывалась на... — она сглотнула и упрямо добила фразу, — на это как на часть сделки. Он наконец посмотрел прямо. Взгляд тяжёлый, ясный и виноватый. — И не надо, — сказал он тихо. — Это не было частью сделки. Это было... — слово застряло, и он будто разозлился на себя за это. — То, что я не удержал. Мидори прищурилась. — Ты сейчас извиняешься? — Да. И вот это «да» выбило её из колеи сильнее поцелуя. Потому что обычно после таких вещей люди либо делают вид, что так и надо, либо начинают оправдываться, либо навешивают смысл, чтобы не чувствовать неловкости. А он просто признал. Ну конечно. Теперь мне надо либо принять, либо ударить. И что хуже, мне хочется принять. Меня от этого тошнит. — Хорошо, — сказала Мидори ровно. — Извинился. Молодец. Идём дальше. Его губы дрогнули в короткой улыбке, но без веселья. Скорее облегчение: будто её холод вернул ему опору. — «Дальше» — это про попытку? — уточнил он. Она кивнула, не давая себе лишних движений. И сразу поймала внутри желание сказать: не думай, что это что-то меняет. Но это было бы ложью, а она слишком плохо переносила ложь. — Если я вмешаюсь, — продолжила она уже по делу, — ты делаешь ровно то, что я скажу, а не то, что тебе кажется правильным. — Скажешь — остановлюсь, — ответил он. — Без оговорок — резко поправила Мидори. — Остановишься. Он напрягся на долю секунды, как человек, которому неприятно отдавать контроль, но потом всё же кивнул. Она пошла дальше, потому что стоять на месте было опасно: в неподвижности мысли становятся слишком громкими. Бэни пошёл рядом, но нарочно оставлял ей пространство. Внутри всё ещё дрожало от неловкости, от тепла, от того, что она не отступила тогда, и теперь мозг пытался вернуть привычную дистанцию, как будто можно одним шагом отменить факт. Это было... Чёрт. Мне очень хочется, чтобы он это повторил. Они прошли несколько домов молча. Где-то вдалеке глухо стучали барабаны. Фонари качались на ветру, тени ложились на камни. Мир вокруг был обычным, слишком обычным, и от этого всё происходящее внутри казалось ещё более... неправильным. Мидори вдруг сказала, не глядя на него: — Я не собираюсь... — и снова замолчала. Слова «делать вид, что ничего» не пролезли. Она умела либо держать, либо признавать. А признавать сейчас было страшно. — Я тоже, — тихо ответил Бэнимару. Она сжала пальцы так сильно, что ногти упёрлись в кожу, будто ей нужно было убедиться, что она вообще ещё чувствует что-то кроме этого жара. Когда они свернули к дому Сагамия, в окне горел свет. Этого хватило, чтобы реальность стала жёстче. Мидори замедлила шаг заранее и остановилась за пару домов до ворот. — Дальше не надо, — сказала она ровно. Бэнимару остановился сразу. Не стал спорить. — Понял. Они стояли секунду. Две. Как два человека, которые не умеют красиво заканчивать разговоры, особенно такие. Мидори уже собиралась развернуться, когда услышала за спиной: — Мидори. Она застыла и пыталась не поймать его взгляд, а взгляд сейчас был опаснее любого прикосновения. — Я не... — он запнулся, и Мидори почти физически почувствовала, как он ищет слова, которые не будут давить. — Я не жалею, что увидел тебя... такой. Я сделаю всё, чтобы ты не пожалела, что я это увидел. Это было сказано так, что внутри у неё что-то дрогнуло. И в этот момент она всё же подняла взгляд на него. Полный беззащитности, страха, тревоги, открытый и такой живой. И от этого хотелось себя ударить. — Не драматизируй, Шинмон, — сказала Мидори. — Если бы я жалела, я бы уже перекрыла тебе кислород. — Принято, — коротко ответил он. Бэни стоял почти неподвижно, но его дыхание было чуть чаще нормы, а руки выдавали его сильнее всего: пальцы сжимались и разжимались, как будто он держал себя не волей, а мышцами. Мидори почувствовала злость на себя. На то, что губы всё ещё горячие, а мир вокруг живёт так, будто ничего не произошло. И он тоже делает вид, что можно просто разойтись. И в голове сразу всплыл отец, его спокойный голос про свободу выбора и цену, которую ты платишь не потом, а в момент решения. Свобода выбора значит? Моё тело хочет сейчас выбрать его. Но какова будет цена этого выбора? Какова будет цена того, что я пущу человека в свой мир? Я буду не одна. А если человек уйдёт? Я ведь всё равно останусь сама у себя. Ведь так? Я ведь ничего не потеряю. Как ты там сказал? Если мне хорошо, то это не преступление? Я хочу, чтобы мне было сейчас хорошо. Рядом с ним. Она шагнула ближе. Подняла руку и коснулась его лица. Пальцы легли на линию челюсти, на, разгорячённую от жары, кожу. Большим пальцем она задела угол его губ, и внутри у неё вспыхнуло так ярко, что на секунду стало нечем дышать. Бэни вздрогнул всем телом. Взгляд потемнел, и в этом было усилие не сорваться. — Мидори... — выдохнул он низко, будто предупреждал себя. Она не дала себе времени подумать ещё раз. Чуть приподнялась на носках и поцеловала его коротко, резким касанием. И сразу отстранилась, выпрямляясь, будто этим можно вернуть контроль. Её хватило на секунду. Его — нет. Бэнимару сорвался резко. Шаг вперёд, и его руки уже оказались на её талии, крепко, жадно. Он притянул её к себе одним движением, так, что между ними исчезла пустота, и поцеловал её с большей жадностью, будто у него кончился воздух и терпение вместе. Его пальцы на талии сжались сильнее, чем нужно, вторая рука поднялась к её спине и прижала ближе. В этом движении было слишком много желания, злости на себя и невозможности остановиться. Он оторвался на на секунду, лоб почти к её лбу. Голос сорванный. — Если тебе не надо дальше — оттолкни, — сказал он глухо. — Я отойду. И тут же снова накрыл её губы. С паузами на долю секунды, где он будто ловил её реакцию и тут же снова терялся в желании. Он поцеловал её ещё раз, пытался поставить точку силой, чтобы не сорваться окончательно. Мидори подняла ладонь к его щеке, чтобы удержать границу. От её касания он дрогнул заметно, будто это было сильнее любого приказа. Свобода выбора — это ещё и ответственность. И моя ответственность сейчас не утонуть, потому что завтра важно. Его жизнь важнее моего жара. А утонуть очень хочется. Она заставила себя вдохнуть и сказала тихо, цепляясь за слова, как за поручень: — Я жду тебя завтра. С твоей попыткой. Слова ударили по нему холодом. Бэнимару замер. Руки на её талии ослабли, но не отпустили сразу. Он тяжело вдохнул, медленно, через зубы, собирая себя обратно. — Хорошо, — повторил он глухо. Он ещё секунду смотрел так, будто хотел сказать что-то другое. Но вместо слов наклонился и коснулся её губ коротко, почти отчаянно. Потом отпустил медленно, по одному пальцу, будто отпускать было труднее, чем держать. Мидори сделала шаг назад, удерживая лицо ровным. Дыхание всё равно выдавало её. Я сама это начала. И возможно я об этом потом пожалею. Но сейчас я... Счастлива? Мидори почти влетела в дом. Дверь закрылась, и только тогда она выдохнула. В прихожей было прохладнее, и от перепада по коже пошли мурашки. Она стояла, уперевшись плечом в косяк, и часто дышала, пытаясь загнать сердце обратно вниз, в грудь, а не держать его в горле. Конро был в коридоре. Он не подошёл ближе. Не перекрыл ей путь. Просто посмотрел, и в этом взгляде было достаточно опыта, чтобы понять всё без лишних вопросов. Сбившееся дыхание, жар на губах, напряжение в плечах, которое она пытается выправить слишком резко. — Ты что, бежала? — спросил он спокойно. Мидори вздрогнула и тут же выпрямилась, будто строевая стойка могла отменить её дыхание. — Чего ты так дышишь? — добавил Конро тем же тоном, без укола. Она открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь сухим и безопасным, но слова не пришли. Любая фраза звучала бы либо неправдой, либо признанием. Конро выдержал паузу. Потом чуть приподнял бровь и, наконец, тепло улыбнулся, почти ласково, без насмешки. — Понял, — сказал он тихо. — Можешь не объяснять. Мидори замерла. Ей вдруг стало легче, и за это стало стыдно. Она правда боялась, что её будут разбирать по костям. Конро, как будто видя это, добавил уже чуть серьёзнее: — Слушай. Это нормально. И это... — он на секунду поискал слово попроще, чтобы не звучать как наставник, — не плохо. Мидори сглотнула. В горле было тесно от того, что он произнёс вслух именно то, что её мозг пытался себе доказать. — Но, — продолжил Конро, мягко поднимая палец, не как запрет, а как рамку, — мне кажется, тебе лучше обсудить это с Хибаной. Она поймёт правильно. И ты не будешь злиться на меня за то, что я отец и всё вижу. Он сказал это почти с улыбкой, и в этой улыбке было простое: я рядом, но не полезу туда, где ты не хочешь меня видеть. Он понял. И не сделал мне больно этим пониманием. Он оставил мне лицо. Оставил выбор. Именно так, как всегда говорил. — Хорошо, — сказала Мидори глухо. Потом, чуть тише, почти не глядя, — спасибо. Конро кивнул и сделал шаг в сторону, освобождая ей коридор, как будто это было самое важное действие в этой сцене. — Иди, — сказал он. — Умойся, выдохни. И постарайся сегодня поспать. Мидори кивнула. Дыхание всё ещё сбивалось. Бэнимару ушёл почти сразу, не оглядываясь назад на ворота, хотя тело ещё тянуло туда, как к теплу. Улица была почти пустая. Под сандалиями тихо шуршала галька. Смешно. Мир вокруг был тем же самым, а у него внутри всё гудело так, будто кто-то ударил по металлу. Он провёл ладонью по губам, будто пытался стереть жар, и только сильнее вспомнил. Пальцы дрогнули, он сжал их в кулак и тут же разжал, заставляя себя идти ровно, нормально, как человек, который просто возвращается домой. Не как тот, кто пару минут назад держал чужую талию так, будто без этого не сможет дышать. Он свернул за угол, где свет фонаря был тусклее, и на секунду остановился, опираясь плечом о стену. Выдох вышел тяжёлым, почти злым. Он закрыл глаза, будто мог этим выключить картинку. Её рука на его лице, её короткий поцелуй, его собственная жадность. Чёрт. Я сорвался. Стоило ей коснуться моего лица, и всё, что я держал, лопнуло, как тонкая проволока. Я же видел, как она выпрямилась, как пыталась собрать себя обратно. И она всё равно сделала это первой. И от этого внутри ударило так, будто мне дали разрешение жить, а я вместо того, чтобы взять его аккуратно, схватил обеими руками, жадно, как всегда. Руки до сих пор помнят её талию. Слишком крепко. Я почувствовал, как пальцы сжались сильнее, чем нужно, и на секунду меня обдало холодом: ещё чуть-чуть, и я бы сделал ей больно. Я хочу, чтобы она не пожалела. И всё равно я целовал её так, будто воздуха нет, будто мне мало секунды, мало тепла, мало того, что она дала. Будто я опять пытаюсь заполнить пустоту огнём. Ненавижу это в себе. Ненавижу, что во мне так много «мало». И одновременно... чёрт, я не могу врать себе: это было лучшее, что со мной случалось за долгое время. Не потому, что я впервые поцеловал девчонку. А потому, что это была она. Без холодной маски, человек, который подошёл и коснулся меня так, будто я тоже человек. И от этого мне стало страшно. Потому что если я это принял, значит, я уже не могу жить так, как раньше. И вот я иду домой, а в голове снова и снова её короткий поцелуй, как искра, от которой я загорелся. И её ладонь на мне. От этого прикосновения меня тряхнуло сильнее, чем от любой боли. Потому что в нём было: я рядом, но не переходи. И я должен это запомнить, как приказ, как закон. Я просил честность, я получил её. Теперь моя очередь: держать слово, держать себя, держать огонь так, чтобы он грел, а не жёг. Я выдержу. И если снова захочется сорваться, я вспомню не то, как она целовала, а то, как она ушла, не оборачиваясь. Потому что если бы она обернулась, я бы снова не удержался. Две недели они делали вид, что всё по-прежнему. И одновременно делали всё, чтобы сдвинуть его ограничения хоть на миллиметр. Каждый день. Один и тот же двор, одно и то же время, чтобы не прятаться за случайностями. Мидори меняла методику, как меняют перчатки после неудачного захвата. Бэнимару выдерживал всё молча, упрямо, без просьб о скидке. Он работал честно, и от этого было только хуже, потому что честность не давала права списать провал на лень. Стена стояла. Не истерика, не каприз. Предел. Упрямый, немой, неизменный. Ноль. Две недели. И это не потому, что он не старается. Это потому что внутри у него есть что-то, что не поддаётся моему контролю. И это бесит так, что хочется... хочется отвлечься. Хоть на минуту. Хоть на секунду. И они отвлекались. Только никто не должен был видеть. Это стало негласным правилом. Они отчаянно пытались притворяться, что между ними ничего нет. Не потому что стыдно. Потому что так безопаснее. Так можно оставить себе лазейку для отхода, если завтра всё рухнет. Поэтому они начали прятаться. Как люди, которые слишком хорошо понимают цену чужих взглядов. Стояли в тени, когда во дворе кто-то ещё ходил. Мидори могла пройти мимо него в додзё, не глядя, сухо бросить про расписание на завтра, и только за углом, где не слышно шагов, позволить себе задержать его пальцы своими на одну лишнюю секунду. Бэни тоже играл в эту игру. Он мог быть громким на людях, привычно колючим, даже раздражающе нормальным. И это было самым показным из его притворств. Потому что стоило им оказаться в месте, где их никто не видел, он становился другим. Тише, внимательнее, будто всё его тело вдруг переставало шуметь и начинало слушать. Они не говорили о чувствах. Их подтверждением были руки, которые подают воду раньше, чем ты попросишь. Плечо, подставленное так, будто это случайность. Ладонь, задержавшаяся на талии ровно настолько, чтобы ты успела почувствовать тепло, и не успела испугаться. Первый раз за эти две недели Мидори сама потянула его в укрытие после провала. Просто повернула голову, убедилась, что двор пустеет, и схватила его за запястье, увела за дом, туда, где фонарь давал меньше света. Она стояла слишком близко и пыталась дышать ровно, как будто это упражнение. Бэнимару смотрел на неё и молчал, потому что любое слово тут же превратилось бы в признание. Я не могу сдвинуть его предел. Но я могу... хотя бы вернуть ему ощущение, что он не один внутри этого. И себе тоже. Она подняла руку и коснулась его щеки. Просто так, как касается человек, которому важно, что другой живой. Бэни напрягся всем телом, будто его ударили током , и в следующую секунду наклонился, целуя её так жадно, что ей пришлось держаться за его корпус, чтобы не потерять равновесие. Поцелуй был горячим, требовательным, слишком честным для их игры в «ничего нет», и она отстранилась первой, потому что иначе они перестанут контролировать хоть что-то. Он удержался.Его руки могли сжать талию крепче, могло сорваться дыхание, мог потемнеть взгляд, но он никогда не опускался поцелуями ниже её ключиц. Ни разу. Даже когда она сама тянулась ближе, даже когда он был злой на себя и на стену внутри. Иногда они «случайно» сталкивались в коридоре додзё по утрам, когда ещё никого не было, а Конро с Хибачи разгребали бюрократию. На людях они бы разошлись без взгляда. В темноте коридора, когда слышно только дальний тик часов, Бэнимару на секунду прижимал её к стене, целуя быстро, коротко, будто у него украли право на лишнюю минуту. Потом отпускал так же быстро, как будто боялся оставить след. Они выбирали места, где можно было не притворяться хотя бы на пару вдохов. Под лестницей, в комнате с инвентарём, когда все ушли. Там они позволяли себе чуть больше: его ладонь на её спине, её пальцы на его шее, короткие поцелуи, которые становились глубже. Конро и Хибачи всё видели. По мелочам. По тому, как Мидори перестала вздрагивать, когда Бэнимару подходит слишком близко. По тому, как Бэнимару перестал уходить в свою привычную колючесть, когда она молчит. По тому, как он каждый раз стоит на полшага дальше, когда рядом есть люди, и как на полшага ближе, когда нет. В их семье действительно умели понимать без слов. Поэтому вслух никто ничего не говорил. Конро однажды просто оставил на столе две кружки чая, а не одну. И ушёл, не глядя. Мидори сидела на татами прямо в тренировочном зале, ноутбук грел колени, на экране — очередная таблица с пометками, которые уже начинали казаться ей издевательством. Рядом лежала тетрадь, раскрытая на страницах с расчётами: аккуратные формулы, стрелки, схемы, подписи на полях. Две недели. Каждый день. И всё равно стена. Я не люблю тупики. Я ненавижу тупики. Потому что тупик — это когда мир говорит «нет» не из-за ошибки, а потому что так устроено. И мне нечем его переубедить. За спиной послышались лёгкие и знакомые шаги. Бэнимару остановился рядом, наклонился, и прежде чем Мидори успела сказать своё привычное «не мешай», его пальцы уже коснулись края тетради. — Ты это сама писала? — спросил он тихо, глядя на страницы. — А ты кого-то ещё здесь видишь? — отрезала она, не отрываясь от экрана. Он осторожно, но уверенно, перелистнул лист, как человек, который уже привык к её территории. Его взгляд пробежал по формулам и схемам. Мидори почувствовала знакомое раздражение: не трогай, не лезь, не смотри. И вместе с раздражением противное: пусть смотрит. Бэнимару задержался на странице со схемой, где она когда-то показывала ему принцип равновесия: условный плюс и минус, которые в паре дают устойчивость. Тогда это был просто учебный пример, безопасная демонстрация, чтобы он понял логику, а не только слушал слова. Он замер на секунду, и она увидела, как у него щёлкнуло внутри. — Слушай... — начал он осторожно. — А ты не думала, что на мою силу можно попробовать воздействовать твоей? Мидори оторвалась от экрана так резко, будто он сказал что-то запретное вслух в храме. Взгляд стал настороженным, холодным. — Даже не думай. — Я просто спросил, — сказал он сразу. — Потому что вдруг вспомнил про равновесие. Про то, как ты показывала... что плюс и минус не дерутся, если их правильно держать. Она медленно закрыла ноутбук. Руки легли на крышку. — Бэнимару, игры с полярностями очень опасны. И плюс ко всему, твоя энергия ведёт себя как переменный ток. Ты сам это знаешь. Невозможно высчитать необходимое количество «минуса» в нужный момент. Я не хочу в это лезть. Это крайняя мера, к которой я не хочу прибегать. Для тебя это сейчас звучит как отговорка, но это факт. Он слушал не перебивая. И от этого ей стало не легче, а хуже: когда он не перебивает, значит он правда думает. Бэнимару опустил тетрадь обратно, но не убрал руку. Его пальцы остались на бумаге, будто он держался за неё, чтобы не сказать лишнего. Потом он тихо выдохнул. — Я понял. Опасно. Непредсказуемо. — Он кивнул, словно отмечал пункты. — Тогда объясни мне другое. Мидори прищурилась. — Что именно? — Почему ты говоришь, что это невозможно, — произнёс он очень ровно. Она замолчала на долю секунды. Чёрт. Он опять делает это. Не давит. Не требует. Просто ставит вопрос так, что мне приходится честно отвечать. — Потому что цена ошибки здесь... — начала она и осеклась. — Очень высока, — закончил он за неё тихо. — Я знаю. Он поднял на неё глаза. В них не было привычной дерзости. Было то, что появилось у него за эти две недели: упрямое терпение человека, который каждый день приходит на одно и то же место и не просит скидок. — Я не прошу тебя прыгать в это вслепую, — сказал он. — Я прошу хотя бы рассмотреть это как эксперимент. Маленький. Под контролем. Такой, какие ты любишь. С отсечками. С наблюдением. С правом остановить в любую секунду. Мидори хотела отказать сразу. Ей было легче житьс этим. Но это «нет» уже две недели не давало результата, а согласие пугало так, что хотелось спрятаться обратно в холод. Если я соглашусь — это будет доверие. И ответственность. И риск, в котором я не могу гарантировать исход. — Ты не понимаешь, — сказала она, сдерживая раздражение. — Если я ошибусь с величиной и моментом... я могу не «помочь». Я могу вмешаться так, что всё пойдёт по худшему сценарию. И мы даже не успеем понять, где точка невозврата. — Понимаю, — ответил он. Он чуть наклонился ближе так, чтобы она слышала не только слова, но и то, что за ними. — Мидори, — произнёс он. — Мы две недели бьёмся об одну и ту же стену. И ты уже злишься на себя. Я вижу. Она сжала челюсть. — Я не хочу, чтобы ты ломала себя об это, — продолжил он тише. — И я не хочу оставаться в стороне, пока ты решаешь мою проблему. Дай мне тоже сделать шаг. Не силой. Условия поставишь ты. Мидори молчала. Он выждал, не пытаясь заполнить паузу. Потом добавил — уже жёстче, почти деловым тоном, который у него появлялся, когда он говорил о долге: — И ещё. Я не хочу, чтобы ты была одна в моменте. Пусть будет Конро. Пусть будет Хибачи. Пусть будет кто угодно, кто сможет выдернуть меня, если я начну... — он не договорил, стиснул зубы. — Если я начну быть тем, кем я не хочу быть рядом с тобой. Мидори почувствовала, как у неё внутри кольнуло не страхом, а чем-то тёплым и злым одновременно. Она отвела взгляд на тетрадь. На аккуратную линию, которая на бумаге выглядела так послушно. И сейчас он просит не гарантии. Он просит попытку. Чёрт... — Ты понимаешь, что если я соглашусь, — сказала она медленно, — это перестанет быть теорией. Я буду считать это вмешательством. И если что-то пойдёт не так, это будет на мне. — На мне, — поправил он сразу. — Ведь только мне принимать решение, что делать с моей силой. Мидори усмехнулась без радости. — Красиво звучит. — Это честно. Ты не одна в этом. И я не хочу быть ребёнком, которого ты спасаешь. Я сам выбираю. И только мне отвечать за последствия. Он наклонился ещё чуть-чуть. — Ты же сама хотела, чтобы это было не из отчаяния, — напомнил он. — Так вот. Я не в отчаянии. Я устал биться об стену, но я не разваливаюсь. Я предлагаю другой путь, потому что мы уже перепробовали твои. И я доверяю тебе достаточно, чтобы сказать это вслух. И уверен в твоих навыках. Мидори почувствовала, как её злость на секунду теряет опору. В груди стало тесно. Вот зараза. Он говорит так, что у меня нет права спрятаться за нежеланием делать это. Потому что это действительно звучит как крайняя мера, но не как паника. Как следующий шаг. Мидори, где твоё самообладание? Она взяла тетрадь, перелистнула страницу и достала карандаш. — Допустим, — сказала она сухо. — Допустим, я рассматриваю это. Это будет лишь раз. Минимальная мощность с твоей стороны. Минимальное воздействие с моей. Если я увижу отклонение — мы прекращаем это без обсуждений. Без твоих «ещё раз». Понял? Он кивнул сразу, слишком быстро. — Понял. — И отец с дедушкой, — добавила она, не поднимая глаз. — Я не буду делать это одна. Я плохо знаю огонь. — Хорошо. Она всё же подняла взгляд на него, и увидела в его лице взрослую, очень опасную надежду. Если я сейчас отступлю, я не отступлю от метода. Я отступлю от него. Мидори выдохнула и сказала почти злым тоном, чтобы не выдать, что внутри дрожит: — Это не значит, что я согласилась на решение. Это значит, что я допускаю пробу. Бэнимару медленно кивнул, и угол его губ дрогнул чем-то похожим на облегчение. — Мне этого достаточно, — сказал он тихо. На следующий день Хибачи отменил все посещения так. Додзё закрыли на весь день. Утро было вязким. Уже с рассвета в воздухе чувствовалась будущая жара, которая к полудню превращается в тяжёлую крышку над головой. Тренировочную площадку они выбрали всё равно во дворе. Там Мидори было легче держать среду, и здание не заденет . Конро и Хибачи стояли в стороне. Хибачи держался привычно сурово, но внучка видела, как он с утра лишний раз проверил всё вокруг, словно пытался убедиться, что сегодня нечему случайно вмешаться. Конро был тихим и собранным. Хибана осталась дома с близняшками. Мидори подошла к Бэнимару ближе, чем обычно позволяла себе в рабочих условиях. Хотя желание быть ближе тоже было, фоном. Она достала маркер и пометила на его предплечье линию. Чёрная черта на коже выглядела почти смешной на фоне того, чем была на самом деле, невидимой отметкой, после которой его сила начинала шуметь, рваться, бить изнутри. Она спросила в последний раз, уверен ли он. Бэнимару ответил уверенно, и эта уверенность была тихой, взрослой, без привычной ухмылки. От этого ей стало не легче, а тяжелее: он и правда выбирает. Значит, мне нельзя ошибиться. Она построила вокруг площадки вакуумный барьер. Внутри него воздух будто стал другой плотности: тише, приглушённее. Звуки не исчезали, но становились «внутренними», как в комнате с закрытыми окнами. Мидори любила это ощущение, потому что оно давало ей чувство контроля. Но сегодня оно же давало другое. Чувство, что они отрезали себе пути отхода. Если пойдёт что-то не так, оно пойдёт плохо внутри моего барьера. Внутри моих рук. Внутри моих решений. Она вновь взяла его предплечье, нашла взглядом метку и положила ладонь чуть выше линии, маленький участок, ровно настолько, чтобы риск оставался минимальным. Холод лёг на эту область, как будто из пространства вырезали один параметр и оставили сухую пустоту. Её сила должна была стать постоянной величиной, иначе она сама себе не простила бы. Бэнимару начал поднимать тепло. Сначала его энергия пыталась пойти привычным путём, собраться в давление, толкнуть барьер изнутри. Мидори почувствовала этот момент ладонью. Резкий всплеск, тот самый шум, который они знали слишком хорошо. И почти сразу появилось то, ради чего всё это затевалось. Его огонь, вместо того чтобы биться о стену, начал искать форму. Он перестраивался, пробовал иначе, и в какой-то момент охлаждённый участок начал оживать, потоком, как вода, которой наконец дали канал. Лёд под её ладонью начал таять, мягко сдаваясь под правильным теплом. Её взгляд выдал всё. Она подняла глаза на Бэнимару, и увидела, как у него на лице мелькнуло удивление, почти детское на долю секунды, а потом облегчение. Он тихо и коротко улыбнулся. Мидори не дала этому стать моментом «между ними». Она продолжила. Её метод был жесток своей скукой. Всё это поднималось выше очень медленно, постепенно. Почти весь день она повторяла это, превращая его тело в карту, которую можно читать, и заставляя его огонь учиться быть потоком. Снаружи жара поднималась, и к полудню воздух уже дрожал, но на территории двора всё оставалось сухим и тихим. В этой тишине Мидори слышала каждую перемену в его дыхании, каждый микросрыв, каждую попытку старого паттерна вернуться. К концу дня больше половины его тела уже не «шумела». Это было видно даже не глазом, а чувствовалось в воздухе между ними. Его энергия перестала быть внутренним криком и стала чем-то похожим на систему дорожного движения. Тепловые потоки проходили туда и обратно, мягко, управляемо. Чёрт... Оно работает. Рановато пока называть себя гением, но он гений точно. В своей силе. Как же её много, боже. Мне страшно подумать, сколько её будет, когда весь потенциал будет раскрыт. У него уже в несколько раз больше энергии, чем у отца и дедушки. И кажется, он этого даже не подозревает. И они тоже. Но чёрт тебя дери, справлюсь ли я с такой мощью? Ещё пару дней они повторяли то же самое. Додзё оставалось закрытым, а день за днём превращался в одну длинную работу, маленькие зоны, новые участки, расширение границы. У Мидори начали уставать руки не от силы, а от удержания точности. Держать лёд стабильным — это держать форму пустоты так, чтобы она не сорвалась в хаос. Она иногда ловила себя на том, что после очередной сессии долго отогревает пальцы, спрятав их в рукава, и делает вид, что это «просто холодно», хотя на самом деле это было напряжение, которое не хотелось признавать вслух. Хибачи и Конро смотрели со стороны и радовались тихо. Это было видно по мелочам: по тому, как Хибачи реже ворчал и чаще молчал, по тому, как Конро приносил воду заранее, не спрашивая, по тому, как Хибачи один раз, почти незаметно, улыбнулся, и тут же спрятал это за привычным суровым выражением. Они сами, кажется, не понимали, кем гордятся больше. Бэни, который выдержал, или Мидори, которая рискнула и не отступила. На четвёртый день Мидори впервые увидела это полностью. Всё тело Бэнимару стало картой потоков. Его энергия больше не была только в руке. Она шевелилась по всему телу, как живое, но управляемое, как система каналов, где есть входы, выходы, возвраты. И в этот момент Мидори позволила себе редкую, опасную довольную мысль. Я сделала. Мы сделали. И боже, как же ты силён. Никогда не видела такого, даже у отца и дедушки вместе взятых. Я не удивлюсь, если его сила будет расти. Но даже так, его не одолеет ни один пламенный. Ни один. А смогу ли остановить его я? Не уверена даже, что смогу создать столько холода, чтобы он нейтрализовал этот жар. Это выглядит чертовски опасно. Оно у него очень плотное. Сердце стало чаще биться. Что это сейчас? Адреналин? Моё вожделение? Страх? Паника? Не понимаю. А может всё вместе? — Тесты полной силы — только при мне. Не потому что «я хочу контролировать», а потому что никто не знает, как поведёт себя твоя мощь в новом состоянии. Он с лёгкостью зажёг огонь в руке, и пламя горело ровно, дисциплинированно. Это было почти красиво, без рваного дыхания, без дрожи, без срыва. Следом он сделал Кагетцу идеально. Настолько чисто, что Хибачи на секунду завис, словно смотрел на подделку. У него даже лицо стало таким, что Мидори внутренне фыркнула: да, дедуля, это он. Просто теперь он не мучается внутри, чтобы быть сильным снаружи. Но Мидори знала, что кагетцу и прочие подобные техники — импульс. Они не требуют собрать всё в центре. Это всего лишь контролируемый локальный скачок. Настоящее испытание было дальше. Ничирин требовал полного контроля всего. Полного сбора. Мидори укрепила вакуумный барьер, сделала его плотнее и суше, как стакан с двойными стенками. Внутри воздух стал почти стеклянным. Даже жара снаружи будто осталась за пределами, и это должно было успокаивать. Должно. Бэнимару собрал энергию, и солнечный диск получился идеальным. Компактный, правильной формы, яркий, как учебный образец. Мидори на одну короткую секунду выдохнула, и тут же увидела, что выдыхать рано. Солнце начало расти. Оно продолжало набирать мощь, будто цикл не закрылся. Барьер дрогнул достаточно, чтобы кожа Мидори ощутила это как напряжение, оболочка начала держать давление изнутри. — Бэнимару, заканчивай уже технику. — Я её закончил почти сразу И Мидори услышала в его отчаянное «я правда не знаю, почему оно живёт». Она повернулась к Хибачи с вопросом, который резал горло тем, что в нём был не контроль — Дедушка? А разве оно должно себя так вести? Хибачи тоже оказался в замешательстве. — Не должно. Бэни, мать твою, заканчивай. Это не шутки, — рявкнул на него мастер. — Да не шучу я, идиот ты старый, — сорвалось у Бэнимару громко и с дрожью в голосе. И в этот момент в его глазах появилась чистая паника, редкая для него. Он стоял перед растущим солнцем как человек, у которого в руках оружие, внезапно переставшее быть оружием и ставшее катастрофой. Он пытался переключиться на другую технику, найти выход, но ничего не срабатывало, энергия не уходила обратно по телу. Она держалась в центре, как узел, и продолжала кормить солнце. Хибачи впервые в жизни испытал настоящий страх. И Конро насторожился так, как Мидори никогда не видела. Бэнимару выдохнул. — Мидори... это уже не я. Она и сама это понимала. Слишком ясно. Она попыталась сделать самое привычное, убрать кислород вокруг источника, отрезать питание. Точное движение, которое в других случаях гасило пламя так же неизбежно, как выключатель. Но сейчас не произошло ничего. Она усилила. Ещё. Ещё. Барьер дрожал сильнее, солнце продолжало расти, а вакуум словно проходил мимо, будто техника существовала в собственной среде, где её сила не имеет права голоса. Хибачи подошёл ближе и сказал отпустить. Мидори не обернулась, потому что если она отвлечётся на разговор, она потеряет секунду. А секунды сейчас стоили городов. — Я не могу. Если отпущу, оно сотрёт Асакусу с лица земли и это дойдёт вплоть до Токио. В её словах не было преувеличения. Она действительно видела масштаб. Если это сорвётся, Асакуса исчезнет первой. Дальше ударная волна дотянется дальше, чем должна, потому что в центре было маленькое солнце. Хибaчи посмотрел на Бэни, который стоял как вкопанный и не знал, что делать, потому что это уже не поддаётся воле. Опять. Я снова стою и не могу ничего сделать. Моё тело не слушается меня. Я ничего не смог сделать, когда убивали маму. А теперь это с ней. Я действительно разрушаю всё вокруг себя. Люди были правы. Я — разрушитель. Если эта штука способна убить всю Асакусу, то я стою своего прозвища. Как она там сказала? Бог Разрушений Асакусы. Видимо это конец, потому что ЭТО слишком сильное и она не сможет это сдержать. Никто здесь никогда не имел дел с таким. Я своими руками убил то, что мне дорого. Моё решение убило. Оно убьёт её. Я не успел сделать в этой жизни много чего. Я не успел сказать ей... что... люблю её. И в этот момент мастер впервые по настоящему пожалел о том, что сделал из силы культ. О том, что пытался выковать огонь так, будто огонь обязан слушаться, если ты достаточно упрям. Он увидел цену своих решений в панике ученика и в руках внучки, которая держит в руках смерть всех тех, кто им дорог. Что я натворил? Я так не хотел, чтобы он стал монстром, что по итогу сам сделал его им. Вот же старый дурак. Видимо возраст мне совсем мозги сожрал. Мидори продолжала давить вакуумом, пока не поняла, что он не справляется. Он не питает огонь, но и не забирает тот узел, который уже замкнулся внутри. Солнце не жило от воздуха. Оно жило от накопленной массы. Тогда она сделала то, чего боялась с самого начала. Подключила лёд, как тот самый минус, который можно приложить к плюсу, чтобы уравнять пример. Холод вошёл в структуру её барьера, и это наконец дало реакцию. Мощь начала проседать, заметно. Словно кто-то стал вытягивать питание из узла, заставляя его терять плотность. Солнце всё ещё было огромным, но мощь заметно уменьшилась. Барьер перестал дрожать так бешено. И тут же Мидори почувствовала цену. Её тело было проводником, и она сейчас держала на себе то, что не предназначено для удержания человеком. В нос ударила горячая боль, и от перегруза пошла кровь. Потом из ушей, тонко, неприятно, как сигнал тревоги, который невозможно игнорировать. Мир на секунду стал чуть дальше, будто звуки отошли назад. В ушах появился звон. Падать было нельзя. Держи. Ещё чуть-чуть. Если отпустишь, это не ты умрёшь. Это умрут те, кто даже не знает, что сейчас рядом растёт солнце. И он... он тоже. Я хочу спасти свою семью. Даже если сама сдохну. Кровь стекала по коже, но Мидори продолжала удерживать минус, продолжала вытягивать мощь из узла, сжимая зубы так, что болела челюсть. Она видела Бэни краем зрения, его неподвижность, его ужас в глазах. И понимала, что сейчас не время для героизма. Сейчас время для математики сил и цены. Солнце внутри купола наконец начало терять ярость. И она понимала, что если она выдержит ещё немного, она сможет дожать это до конца. Если не выдержит, конец придёт сам, только уже не в их пользу. Темнота подкрадывалась, как сужение. Мир вокруг неё стал теснее, будто его медленно стягивали ремнём, оставляя в кадре только солнце. Для Мидори это было даже удобно, ведь всё лишнее исчезало, оставалась только мощь огня, которую надо разжать, и холод, который можно только удерживать созданием льда, который поглощал всё тепло вокруг. Боль в руках от низкой температуры уже не была острой, она стала фоном, как постоянный шум. Где-то внутри головы звенело, кровь тёплым следом стекала по коже, и это раздражало до злости. Чёрт... Что я натворила? Я ведь изначально понимала, что такие игры опасны. Кажется меня вырубает. Что это? Страх? Неет... скорее досада, потому что я почти решила задачу. Это чёртово солнце уже сдаётся. Мне нельзя дать себе ни секунды жалости, ни секунды паники. Ещё немного. Осталось совсем чуть-чуть. Главное не вырубиться раньше, чем всё погаснет. Асакуса не должна платить за чужую мощь, за мою самоуверенность и заносчивость, за то, что мы вообще дошли до этого. Я дожму это. Сейчас я — единственная, кто может это остановить. Честно говоря, я даже не думала, что могу так. Так много. Значит я не настолько от тебя отстаю, Бэни. И мне всё равно страшно. Солнце уже не давило. Оно стало сжиматься, пытаясь всё ещё выдавить из себя жар, будто не хотело так заканчиваться. Это было самое опасное состояние, когда катастрофа ещё существует, но уже теряет власть, и любое неверное движение способно вернуть ей аппетит. Бэнимару стоял напротив и смотрел так, будто ему вырвали внутренности и оставили стоять с ними в руках. Он выдохнул её имя, как последнюю попытку остановить то, что уже не зависит от его воли. Его голос прозвучал хрипло, срываясь на середине. Я не могу помочь. Я — причина, а не решение. Я стою и вижу, как она держит то, что я не сумел удержать, и это унижает меня до животного ужаса. Мне хочется шагнуть, схватить, закрыть собой, сделать хоть что-нибудь, но тело будто отказывается признавать реальность.Она истекает кровью и даже не могу ничего сделать. Что уж там сделать? Я не знаю. Я думал, что привык к ответственности. Я думал, что умею держать огонь. А сейчас я чувствую себя ещё хуже, чем тогда, словно мальчишка перед катастрофой. У меня в руках сила, и она больше меня. И если Мидори упадёт, я не смогу... Это ведь я её просил... Я был готов к любым последствиям. Потери силы. Смерти. Но не к этому. Не к тому, что за это будет платить она. Он выдохнул её имя, как будто имя — это верёвка, за которую можно удержать человека на краю. — Мидори... Голос вышел сорванным, чужим, как у человека, который никогда не просил и вдруг вынужден просить. — Х-х-хватит... п-п-пожалуйста... Солнце сжалось до той формы, где оно перестало быть угрозой и стало техникой, которую можно оборвать. Мидори удержала ещё секунду, ровно одну, самую мерзкую, когда тело уже просит лечь, а разум ещё держит тебя вертикально, и только после этого отпустила. Не из слабости. Из завершения. Воздух вернулся на площадку рывком, вместе со звуками, жарой, обычностью мира, который не знает, насколько близко он сейчас был к исчезновению. Мидори повернулась к ним медленно. На лице у неё мелькнуло то редкое спокойствие, от которого у всех внутри стало ещё хуже, когда человек улыбается не потому, что рад, а потому что поставил точку и уже не торгуется с ценой. — Всё, — сказала она тихо. Бэни успел только увидеть, как у неё подломилось колено. Она держалась до последнего возможного мгновения, и это мгновение закончилось ровно сейчас. Она рухнула. И этот звук удара о землю оказался страшнее всего, что было до него. На секунду двор онемел. И в этой секунде Бэнимару наконец понял, что паралич — это тоже выбор тела, только трусливый, и он ненавидит себя за него так же, как за собственную силу. Конро рухнул рядом почти одновременно с ней, как будто ноги сами решили за него. Он коснулся её лица ладонью, и в ту же секунду у него внутри что-то оборвалось. Холод под пальцами был слишком знакомым, чтобы его можно было списать на усталость. Нет. Только не так. Только не этот холод. Я уже держал такой холод. Я не выдержу снова. Он отдёрнул руку, как будто кожа обожглась, и сразу же снова прижал, теперь уже обеими ладонями, словно мог силой упрямства вернуть тепло обратно в её щёки. Он наклонился к ней почти вплотную, дыша ей в лоб, как будто дыхание — это то, чем можно поделиться и спасти. — Мидори... — голос сорвался на первом же слоге, стал тонким, рваным, чужим. — Мидори, слышишь меня? Нет... нет, нет, нет... Всегда спокойный, собранный Конро сорвался в истерике. Опора распалась прямо на земле, рядом с дочерью. Он держался все эти годы только потому, что не имел права развалиться. — Ты же... ты же только что... — он судорожно сглотнул, как человек, который пытается проглотить реальность. — Ты же улыбнулась... ты же сказала «готово»... Он наклонился ниже, будто хотел по-настоящему услышать её дыхание, и в его голосе прорезалась паника, почти детская: — Дыши. Дыши, слышишь? Не смей... не смей... Не смей уходить так же, как она. Не смей повторить её. Хибачи стоял в стороне ровно столько времени, сколько нужно, чтобы упрямый мастер внутри него попытался найти правильный порядок действий. И не нашёл. Потому что порядок не работает, когда у тебя на земле лежит внучка, ледяная так, как были ледяными две женщины, которых ты уже похоронил. Он сделал шаг. Второй. И с каждым шагом с него слетала суровость, как шелуха. Страх выжег маску полностью. Он опустился рядом, слишком тяжело для того, кто всегда выглядит крепким, и на секунду завис над ней рукой, не решаясь коснуться. Трусость. Он это понимал. И всё равно боялся пальцами поймать подтверждение. Потому что подтверждение — это приговор. Он всё же коснулся коротко её лба. И его лицо дёрнуло, будто его ударили. — Чёрт... — выдохнул он глухо, и это было не ругательство, а чистая боль. Его рука дрогнула. Дрожь пошла выше, в челюсть. Он стиснул зубы так, что на скулах выступили жилы, и на секунду показалось, что он сейчас взорвётся криком. Но вместо крика вышло другое: — Мэй... Имя сорвалось само. Как будто мозг перепутал времена. Как будто ему снова тридцать, и он опять стоит и не может ничего сделать, кроме как смотреть, как холод забирает женщину, которая была для него смыслом. Конро поднял на негомокрые и злые глаза полные ненависти. — Не называй её так, — хрипло выдавил он. — Не смей... Хибачи дёрнулся, как от удара. Он хотел сказать «я не называю», «я не хотел», но любые слова были ничтожными на фоне того, что лежало между ними. Он наклонился ближе к Мидори, и голос у него впервые прозвучал не как приказ мастера, а как просьба деда, которому страшно: — Слышишь меня? Милая моя... Её грудь поднималась еле заметно. Всё было слишком тихо. И от этой тишины Конро сорвался окончательно. — НЕТ! — вырвалось у него, громко, хрипло, как у человека, которому не хватает воздуха. — Нет, нет, нет! Не смей! Не смей это делать! Он схватил её за плечи, чуть приподнял, будто хотел встряхнуть жизнь обратно, и тут же осёкся, потому что почувствовал, какая она тяжёлая своей неподвижностью и холодом. — Пап... — прошептал он вдруг, обращаясь не к ней, а к самому факту, что он отец. — Папа здесь... слышишь... пожалуйста... Хибачи резко накрыл его руку своей, чтобы удержать, чтобы Конро не разорвал себя на месте. — Конро... — сказал он низко. — Смотри на меня. Конро посмотрел взглядом полным горя, ненависти, просьбы и вины, которая сейчас ещё не оформлена, но уже жрёт. — Я её теряю, — выдохнул Конро так тихо, что это было страшнее крика. — Я опять... И он не договорил. Потому что «опять» — это было имя жены в голове. Это был тот же ледяной край пальцев, то же беспомощное «поздно», которое потом живёт в тебе годами. Хибачи сглотнул, и на секунду его суровость треснула окончательно. — Это... это я... — сорвалось у него. Он отвёл взгляд в сторону, будто не имел права смотреть на неё. — Я довёл... — ЗАТКНИСЬ, — сорвался Конро в отчаянии. — Не сейчас. Хибачи замолчал. Потому что Конро был прав. И вот тогда, наконец, Хибачи заметил Бэнимару. Тот стоял там же. Всё ещё. Как камень. Как будто его ноги приросли к земле. Лицо побелело, взгляд был пустой и одновременно слишком острый, как у человека, который видит катастрофу и не может моргнуть. У Бэнимару в груди было что-то похожее на внутренний вой, но тело не двигалось. Мозг отдавал команду «иди», «помоги», «сделай что-нибудь», а мышцы отвечали тишиной. Это я виноват. Она держала мою ответственность у себя в руках. Она улыбнулась... и упала... потому что я не смог обуздать чёртово пламя. Я виноват. Виноват... Виноват... Снова. Я — чудовище, монстр, кто угодно, но только не защитник. Он смотрел на кровь, на ледяную кожу. Хибачи резко развернулся к нему. — Шинмон! — голос рявкнул так, что воздух дрогнул. — Ты стоять собрался?! Бэнимару не ответил. Хибачи сделал шаг ближе и ударил по нему словом снова, ещё жёстче, потому что иначе этот парень так и останется статуей в собственном аду: — Приведи Хибану. Сейчас. Только на имени Хибаны в Бэнимару что-то щёлкнуло. Как будто команда прошла туда, куда не пробивались эмоции. Он резко вдохнул, и этот вдох помог ему понять, что он ещё жив. Он попробовал шагнуть, и шаг получился деревянный. Он шёл как через воду. Каждое движение давалось с усилием, и в этом было унижение. Беги, чертов Бэнимару. Не будь слабаком. Если ты сейчас не добежишь — она умрёт. И ты останешься с этим навсегда. Он сорвался на бег только у ворот, когда тело наконец вспомнило, что оно умеет. Влетел в дом, не выбирая слов, не выбирая тона. — ХИБАНА! — крик разорвал тишину дома, как удар. — ХИБАНА, ВЫХОДИ! СЕЙЧАС! Чистый, голый ужас. И в тот же момент, во дворе, Конро снова наклонился к Мидори, почти уткнулся лбом в её волосы и прошептал так, как человек шепчет в темноту, когда больше не верит ни в что: — Пожалуйста... я не переживу это второй раз. Хибачи сидел рядом и смотрел на внучку так, будто пытается удержать её взглядом. Губы у него дрожали, но он заставлял себя быть камнем, потому что если рухнет он — рухнет всё.