Часть 23. Нежеланный слуга

      Дверь квартиры захлопнулась с оглушительным эхом, отсекая Осоро от внешнего мира. В тишине, пахнущей теперь не перегаром, а чистотой и тоской, она разгружала пакеты с продуктами. Овощи, фрукты, молоко, яйца. Все полезное, простое, то, что будет поддерживать ее тело в рабочем состоянии. Выживание. Все сводилось к нему.       И тут, среди однообразного шуршания пакетов, в голову полезли мысли. О нем. О том розовом, неуклюжем недоразумении. – И нафиг? — резко выдохнула она, с силой убирая пачку яиц в холодильник. — Нафиг он мне сдался, этот мальчик на побегушках?       Девушка ругала себя тихо и яростно. Это была спонтанная, глупая идея, рожденная раздражением и нежеланием разбираться с последствиями. Теперь у нее на шее висел еще один груз. Бесполезный, хрупкий, вечно дрожащий груз.       Она не могла понять. Каким же идиотом надо быть, чтобы, испытывая страх, все равно прийти на место предполагаемой расправы? Он что, действительно ждал, что она его изобьет? Искал этого? Он мазохист?       Эта мысль вызывала у нее не злость, а глубочайшее, почти философское недоумение. Она не ожидала такого. Она рассчитывала на егр трусость, на то, что он сбежит и они больше никогда не пересекутся. Но он появился. И своим появлением поставил ее в тупик.       Пальцы сами сжались в кулаки. От напряжения. Она не хотела его бить. Никогда не хотела.       Предупреждение методистки об исключении было лишь удобным оправданием, ширмой, за которой скрывалась более глубокая, личная правда. Правда, которую она ни за что не призналась бы вслух.       Мысль о том, чтобы поднять руку на того, кто слабее, кто не может дать сдачи, вызывала в ней физическое отвращение. Перед глазами вставал образ отца. Его пьяное, перекошенное злобой лицо. Удар бутылкой. Боль. Ее детское, абсолютное бессилие. Она дала себе клятву — никогда, ни за что не стать таким же монстром. Не превращать боль в оружие против тех, кто не может защититься.       Насилие для нее было инструментом. Грубым, уродливым, но иногда — единственным. Инструментом защиты, когда другие варианты исчерпаны. Инструментом выживания в жестоком мире. Но она не получала от него удовольствия. В этом была пропасть между ней и Аканэ. Он наслаждался чужим страданием. А для нее же это было необходимое зло, оставляющее после себя лишь горький привкус и грязь на душе.       И этот... Отохико. Он был воплощением всего, что она презирала — слабости, беспомощности. Но бить его было бы все равно что пнуть щенка. Бессмысленно, низко и... слишком похоже на поступок ее отца. – Блядь, — прошептала она, закрывая дверцу холодильника. — Придется терпеть этого идиота. Она не хотела себе слугу. Не хотела никаких связей. Но теперь, по иронии судьбы, ее собственная, выстраданная ненависть к несправедливому насилию приковала ее к самому слабому звену в академии.       Осоро не стала переодеваться. Словно с нее было достаточно одного дня, одного груза мыслей и воспоминаний. Она устало рухнула на кровать, и светлые волосы раскинулись по подушке шелковистыми прядями. Ладонь, прикрывающая глаза, отсекала мир, но не могла остановить внутренний вихрь.       Мысли возвращались к Отохико. К его дрожащим рукам и окровавленному носу. «Мальчик на побегушках». Пустая угроза, чтобы сохранить лицо и отвязаться. Она знала — когда академия останется позади, она и думать забудет о его существовании. Он не стоит ни ее времени, ни усилий. Главное — не испортить себе будущее. Пройти этот путь, получить диплом и уйти. Все остальное — шелуха.       Но за этой практичной, холодной мыслью тут же поднималась другая, горячая и ядовитая. Воспоминание о сегодняшнем дне. О том, как она застыла в коридоре, услышав его голос. Ласковый голос Аканэ. Как все внутри нее сжалось в тугой, болезненный узел, а потом взорвалось слепой, всепоглощающей яростью.       В тот миг не было ни страха, ни расчетов. Была лишь одна, пронзительная потребность — подойти и избить его. Заткнуть этой сладкой улыбке. Заставить его почувствовать хотя бы тень той боли, что он причинил ей. Она была готова на все. На крики, на кровь, на исключение. Она была одержима.       И тут ее мысленный взор снова упал на Отохико. На его розовые волосы, мелькнувшие в поле зрения. На его нелепое, оглушительное падение.       Этот неуклюжий, жалкий инцидент стал тем самым якорем, что удержал ее от рокового шага. Он отвлек ее, сломал хрупкий мостик ярости, что тянулся от нее к Аканэ. Если бы не он, не его вовремя подставленная нога, которая привела его к падению...       Осоро сняла руку с лица и уставилась в потолок. Впервые за долгое время в ее душе, выжженной ненавистью, шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее... признательность? Нет, это было слишком сильно. Скорее, холодное осознание странной иронии судьбы.       Самый слабый, самый беспомощный ученик в академии невольно спас ее от самой себя. От поступка, который навсегда сломал бы ее жизнь. Он, даже не ведая того, стал ее невольным щитом.       И теперь этот «щит» был ее «мальчиком на побегушках». Абсурдная, нелепая ситуация. Но, возможно, именно такая, каковой и была вся ее жизнь — цепь жестоких абсурдов, где спасение приходит оттуда, откуда его совсем не ждешь.       Струи горячей воды смывали с кожи не только дневную грязь, но и остатки адреналина, ярости и того странного, холодного недоумения, которое оставил после себя день. Осоро стояла, откинув голову, и смотрела, как капли воды стекают с ее светлых волос. За стеклом душевой кабины мир был расплывчатым и неясным, как и ее будущее. Она вышла из душа, завернулась в полотенце и остановилась перед зеркалом. Лицо, знакомое до боли. Шрам на щеке. Холодные глаза. Но теперь за ним стояло другое имя. – Осоро Арагаки, — тихо произнесла она, пробуя его на вкус. — Осоро Арагаки.       Звучало непривычно, почти чужеродно. *Фамилия* — это последнее, что осталось от матери, чей образ в памяти был туманным и нежным. Арагаки... это была фамилия деда. Незнакомца. Фамилия, которую когда-то носил ее отец, прежде чем сменить его на другую, а потом погрузить его в пучину алкоголя и забвения.       Она с отвращением представила, как ее отец, если бы у него хватило ума и сил, мог бы переоформить документы и продать загородный дом. Он бы пропил эти деньги. За год. Может, за два. Мысль об этом вызывала такую волну ярости, что ее пальцы впились в край раковины. – Спасибо тебе, отец, за твою никчемность, — с горькой иронией подумала она. — Хоть в чем-то ты оказался полезен. Не додумался.       Завтра были выходные. И она поедет. Посмотрит, что же осталось ей в наследство от незнакомого родного деда. Старый дом где-то за городом. Возможно, ветхий и заброшенный. Возможно, полный старого хлама. Но это было ее. Ее собственность. Ее убежище.       Осоро повернулась от зеркала и пошла в свою комнату. С её мокрых светлых волос капали капельки.