Часть 25. Сила мягкость?

      Пока Осоро Арагаки боролась с пылью и любопытством в особняке покойного деда, в аккуратном, респектабельном доме семьи Мейичи, царило праздничное, но напряженное оживление.       Старший брат Отохико, человек с такой же твердой походкой и громким голосом, как у отца, привел свою девушку. Все было серьезно, официально: знакомство семей перед помолвкой. В гостиной пахло дорогим кофе и свежей выпечкой, звучали сдержанные, вежливые голоса, перемежающиеся деловым смехом отца и смущенным хихиканьем девушки.       Отохико знал, что происходит. Он слышал звонок в дверь, приглушенные голоса, доносящиеся снизу. И он сидел в своей комнате, запершись, стараясь дышать как можно тише. Его отец уже бросил на него утром тяжелый, разочарованный взгляд, когда Отохико, как обычно, споткнулся на ровном месте, когда шёл на завтрак. «Хоть бы сегодня не высовывался,» — мысленно слышался ему голос отца. — «Не позорь нас перед гостями.»       Отохико соглашался с этим на все сто. Его тонкий голос, его женская манера, его неуклюжие движения, его неспособность поддержать «мужскую» беседу о спорте или бизнесе — все это стало бы живым укором образцовой семье Мейичи перед лицом будущих родственников. Он был бракованным экземпляром, и лучшее, что он мог сделать — это оставаться невидимкой.       Он сидел на кровати, обхватив колени, и слушал, как снизу доносится гул благополучной жизни, в которой ему не было места. Чувство собственной никчемности, усиленное недавним унижением от Осоро, снова накрывало его с головой.       Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Не громкий, требовательный стук отца, а мягкий, почти нежный. – Отохико, дорогой? Можно войти?»       Это был голос матери.       Он не ответил, но дверь тихо приоткрылась. В комнату вошла его мать — хрупкая женщина с добрыми глазами, всегда видевшая в нем не разочарование, а просто своего сына. Она несла на подносе чашку чая и кусочек торта, который, видимо, стащила со стола, пока гости были заняты разговором. – Я думала, ты проголодался, — мягко сказала она, ставя поднос на его стол. — Внизу такая суматоха...       Мать подошла и обняла его за плечи, и Отохико почувствовал, как комок подступает к горлу. Он не заслуживал такой доброты. Он был обузой. – Папа прав, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее плечо. — Я... я только опозорю всех, если выйду. Я не такой, как они.       Мать отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. В ее глазах не было разочарования, лишь глубокая, спокойная печаль и любовь. – Отохико, слушай меня, — она взяла его лицо в свои ладони. — Твоя мягкость, твоя чувствительность... это не недостаток. Совсем нет. Это другой вид силы.       Он смотрел на нее, не понимая. – Сила, чтобы быть добрым, когда другие жестоки. Чтобы чувствовать, когда другие очерствели. Чтобы оставаться собой, когда весь мир пытается тебя сломать и переделать. — Она провела пальцем по его щеке, смахивая невыплаканную слезу. — Твой отец и братья... их сила в мышцах и в голосе. А твоя сила — здесь. — Она легонько ткнула его в грудь, где билось сердце. — И она ничуть не меньше. Просто другая. И я горжусь тобой именно за это. Мягкость — это не недостаток, а другой вид силы.       Её слова не изменили реальности. Отец все равно будет им недоволен, братья будут снисходительны, а в школе над ним будут смеяться. Но в этот момент, в тишине его комнаты, пока внизу кипела жизнь, в которую он не вписывался, эти слова стали маленьким, теплым огоньком в его душе. Огоньком, который говорил, что, возможно, он не совсем уж ошибка природы. Возможно, в его слабости есть своя, особенная правда.       Мать ушла, тихо прикрыв за собой дверь, оставив после себя запах духов и сладкое послевкусие слов, которые не могли изменить мир, но меняли что-то внутри него. Отохико остался один с чашкой остывающего чая и с новой, странной мыслью.       Другой вид силы. Сила мягкости. Материнские слова были подобны теплому одеялу, укутывающему его от холода собственной неполноценности. Но сейчас его мысли были заняты не семьей, а одной конкретной, очень опасной и очень пугающей девушкой.       Осоро Шидесу.       Как его «сила мягкости» может помочь ему выжить рядом с ураганом, который она собой представляла? Та, которая могла одним взглядом заставить сильных парней разбегаться, как тараканы. Та, которая прижала его к стене и назвала жалкой тряпкой. Ее сила была очевидной, грубой, физической. Антитезой всему, чем был он.       Но тут в памяти всплыл вчерашний эпизод у мусоросжигателя. Его падение. Кровь, хлынувшая из носа. И она... она не ушла. Она не нанесла обещанный удар. Вместо этого... «Она кинула мне салфетку» , — подумал Отохико, и его пальцы непроизвольно коснулись переносицы, где еще чувствовалась легкая болезненность. — «И сказала, что делать. «Голову закинь, идиот. Прижми... ».»       В ее голосе не было ни капли жалости. Только раздражение, презрение и... что-то еще? Практичность? Нежелание иметь дело с последствиями, если бы он захлебнулся кровью на школьном дворе? Да, скорее всего, так.       Но факт оставался фактом: она помогла. В своей грубой, безэмоциональной манере. Она могла просто оставить его истекать. Или, что более вероятно, пройти мимо, даже не заметив. Но она этого не сделала.       Можно ли это назвать тонкой человеческой добротой? Нет. Это определение было слишком мягким, слишком светлым для чего-то, исходящего от Осоро Шидесу. Это было больше похоже на... вынужденное действие. На минимальное вмешательство, чтобы избежать больших проблем. На проявление какой-то извращенной, суровой ответственности хищника за свою случайно раненную добычу.       И все же. Это был акт, а не бездействие. И в этом акте, пусть и окрашенном презрением, не было чистой жестокости. Не было того удовольствия от чужой боли, о котором он слышал в рассказах про нее.       Отохико отпил глоток чая. Его мысли путались. Может, его «сила» в этой ситуации заключалась не в том, чтобы ей противостоять, а в том, чтобы... видеть? Видеть не только угрозу в ее взгляде, но и этот странный, противоречивый поступок. Видеть в ней не просто хищника, а сложное, искалеченное существо, которое, возможно, само плыло по течению своей жестокости, не всегда им управляя.       Это не делало ее менее опасной. Не отменяло его статуса «мальчика на побегушках» под страхом будущей расправы. Но это добавляло оттенок. Сложности. И, как ни парадоксально, давало крошечную, призрачную надежду. Если она способна на такой маленький, невольный акт не-жестокости, значит, в ее правилах есть какие-то границы. И, возможно, если он не будет переступать эти невидимые линии, он сможет выжить рядом с ней. Даже если для этого ему придется использовать свою «силу мягкости» — чтобы не провоцировать, чтобы быть незаметным, чтобы считывать ее настроение и, как нищий, принимать те крохи «не-жестокости », которые она иногда, по чистой случайности, может проявить.