Сезон 2. Глава 10. Лейла

Лейла

      Сколько там дают за убийство? Честно? Ради того, чтобы придушить Матвеева, я готова сесть в тюрьму! Потому что этот человек меня просто за-дол-бал.       Мало того, что он вечно разбрасывает вещи, так еще и ведет себя как эгоист. Я лежу в кровати, словно выжатый овощ, все мои мышцы налиты свинцом, я физически не могу элементарно встать. А этому «долбоебу» — простите, других слов на него нет — глубоко наплевать. Миша в комнате орет благим матом, а Дима просто встал, молча перешел в зал и завалился спать там. Скажите мне, пожалуйста, разве нормальный отец так поступает?       В общем, еле-еле встав с мягкой кровати, я, буквально шатаясь, поползла к кроватке сына. Подхватила орущий сверток на руки и понесла его в манеж, который стоял в зале. Аккуратно уложив туда Мишу, я без тени сомнения рванула одеяло с мирно спящего мужа и, не оглядываясь, убежала в спальню, с грохотом захлопнув дверь.       — Лейла! — прорычал Дима из зала, видимо, проснувшись от холода. — Я же спал! Зачем ты его сюда принесла?       — Во-первых, не «его», а твоего сына! — крикнула я, в бешенстве натягивая одеяло на голову. — Во-вторых, чтобы ты вспомнил, что у него вообще-то есть не только мать, но и отец!       — И что мне с ним делать?! — растерянно гаркнул он в ответ.       — Снимать штаны и бегать, блять! — рявкнула я в пустоту спальни.       — Лёль, я серьезно!       — Прикинь, я тоже! — отрезала я, чувствуя, как внутри всё кипит от злости. — Всё, отъебись от меня! Все нужные вещи в квартире есть, так что в спальню тебе путь закрыт, я спать хочу!       — Заебись… — донеслось из-за двери.       Проспала я, кажется, целую вечность. Когда экран телефона осветил лицо, часы показывали 21:30. «Вот это я люблю поспать», — подумала я, ощущая, как голова наконец-то стала ясной.       Разблокировав телефон, я принялась просматривать пропущенные. Наткнувшись на сообщение от «Мамули», я похолодела. «Этот дебил что, моей маме написал?»       Открыла диалог, и сердце пропустило удар:       — Дочь, привет, — писала мама. — Дима сейчас у нас, с ним разговаривает Илья. Сын твой спит.       Я аж подскочила на кровати.       — Он что, поехал к тебе жаловаться на меня?! — строчила я, чувствуя, как в руках пульсирует ярость.       — Нет, — быстро ответила мама. — Илья ему позвонил сам, после того как он начал писать ему и жаловаться на тебя.       — Я надеюсь, Илья ему мозги вправил, а то я его домой не пущу, — ответила я, сжимая телефон так, что побелели костяшки.       — Не знаю, — ответила Женя. — Они уже часа два разговаривают. Закрылись в спальне и никого не пускают.       — Понятно. Мне к вам ехать? — спросила я, чувствуя, как во мне просыпается нехорошее предчувствие.       — Хочешь — приезжай, но лучше сиди дома и отдыхай, — посоветовала она.       — Да я уже отдохнула, практически сутки спала.       — Знаю и понимаю тебя, — коротко ответила мама.       — Угу. Ладно, я пошла собираться к тебе. Скажи мне, у тебя есть хоть что-то съедобное в холодильнике? А то я сейчас с голоду кого-нибудь съем.       — Не волнуйся, всё есть. Курица с картошкой подойдет?       — Да! Всё, Я БЕГУ! — отправила я сообщение, чувствуя, как внутри пробуждается азарт. Дима, держись, сейчас я приеду, и мы устроим разбор полетов.       — Беги, беги, — прилетело в ответ.       Я буквально сорвалась с кровати. Ни усталости, ни сонного оцепенения — всё как рукой сняло. Дима в руках Ильи Анатольевича – это было интересно. Мне даже стало любопытно, что там ему он наговорил. Да и курица с картошкой от мамы – это, конечно, совсем не то, что сухой бутерброд, который я сама себе слепила бы в темноте.       Я метнулась к шкафу, выхватила первые попавшиеся джинсы и свитер. На макияж времени не было, да и желания особого тоже. Главное – привести себя в человеческий вид. Быстро причесала волосы в тугой хвост, умылась ледяной водой и почистила зубы. Пять минут, и я готова к выходу. Мои боевые сборы после дежурства в военном госпитале были, пожалуй, более долгими.       Написала маме короткое «Еду!» и выскочила за дверь, на ходу закрывая квартиру. Всю дорогу до родительской квартиры я прокручивала в голове возможные сценарии разговора Ильи с Димой. Зная характер обоих, это могло быть что угодно: от сурового отеческого внушения до шутливого, но твердого «мужского разговора». В любом случае, Диме явно досталось. И, честно говоря, я чувствовала легкое злорадство.       Подъехав к маминому дому, я увидела машину Ильи. Значит, они все еще там. Моё сердце пропустило удар: а что, если Илья все-таки решил по полной программе вправить Диме мозги, и тот теперь сидит, весь такой подавленный и обиженный? Ну нет, я этого не переживу. Мой муж может быть идиотом, но обиженным идиотом я его видеть не хочу.       Я зашла в квартиру. Из прихожей доносились приглушенные голоса из спальни. С кухни тянуло невероятно аппетитным запахом курицы. Сбросив куртку, я направилась туда.       На кухне сидела мама и тетя Ира. Мама, увидев меня, тепло улыбнулась.       — О, Лейла! Приехала, наконец-то. Садись, я тебе уже разогрела.       Тетя Ира подняла на меня взгляд, в котором читалось легкое удивление.       — Привет. Что-то ты слишком быстро собралась.       — Привет. А что, мне на красную дорожку идти? — я села за стол, с наслаждением вдыхая аромат еды. — Где Дима? И Илья?       — В спальне, — спокойно ответила мама, ставя передо мной тарелку с огромной порцией курицы и картошки. — Разговаривают. Кажется, Илья ему что-то объясняет. По очень серьезным вопросам.       Я принялась за еду, курица была сочной, картошка – нежной. Это было именно то, что мне нужно.       — Долго они там? — спросила я, стараясь говорить как можно более будничным тоном, хотя мне не терпелось узнать все детали.       — Часа два, как я тебе писала, — ответила мама. — Поначалу Дима там очень бурно возмущался, Илья его успокаивал. Потом стало тише. А сейчас вообще тихо. Может, спят уже?       Мысль о том, что эти двое могли просто заснуть посреди «серьезного разговора», вызвала у меня улыбку. Дима мог, Илья мог, особенно после такого рабочего дня.       Вдруг дверь спальни тихонько скрипнула. Мы все трое замерли. В проеме показались Илья и Дима. Илья выглядел спокойным и немного усталым, но в его глазах читалась какая-то легкая удовлетворённость. Дима же... Дима выглядел как побитая скотина. Волосы растрепаны, глаза покрасневшие, плечи опущены.       — О, а вот и наша мама явилась, — попытался пошутить Илья, но в его голосе прозвучали нотки облегчения. — Дима, ты не поверишь, но твоя жена наконец-то вспомнила, что у нее есть дом и еда.       Дима не ответил. Он медленно прошел к столу, посмотрел на меня, потом на маму. И в его взгляде я увидела что-то такое, чего не видела очень давно.       — Лёль, — произнес он, и его голос был хриплым и тихим. — Прости меня. Я... я был дураком.       Я замерла, вилка зависла на полпути ко рту.       Дима Матвеев извинился.       Добровольно.       Без применения пыток.       Это было что-то из ряда вон выходящее.       Илья, довольный произведенным эффектом, лишь усмехнулся и сел рядом с мамой.       — Ну, что, поговорили? — спросила я, стараясь не выдать своего удивления.       Дима кивнул, опускаясь на стул напротив меня.       — Поговорили. Илья... Илья объяснил мне много вещей. Кажется, я понял, почему ты так психуешь. И почему я вел себя как последний... как последний идиот.       Я смотрела на него, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Злость никуда не делась, но к ней примешивалось какое-то глубокое, почти забытое чувство нежности. Может быть, еще не все потеряно. Возможно, мой подполковник всё-таки способен учиться. И, что самое главное, слышать.       Я медленно положила вилку на тарелку. Звук тихого удара металла о фарфор в наступившей тишине показался оглушительным. Я смотрела на своего грозного подполковника, который сейчас больше походил на провинившегося курсанта первого курса.       — «Прости»? — я прищурилась, изо всех сил стараясь удержать маску суровости, хотя внутри меня уже предательски таял лед. — Матвеев, тебя там в спальне пытали? Или Илья тебе сыворотку правды вколол, пока я спала?       Дима неловко переступил с ноги на ногу, бросил быстрый взгляд на Илью, который с самым невозмутимым видом наливал себе чай, и снова посмотрел на меня.       — Никто меня не пытал, Лёль, — тихо сказал он, делая шаг к столу. — Просто... Илья Анатольевич мне на пальцах объяснил, какой я баран. Что ты не просто капризничаешь, а реально на пределе. А я... я вместо того, чтобы помочь, испугался.       — Испугался? — удивилась я, приподняв бровь. — Ты? Человек, который под пулями ходил?       — Да, испугался, — Дима горько усмехнулся и сел на стул рядом со мной, накрыв мою ладонь своей большой, теплой и слегка дрожащей рукой. — Когда Мишка орет, а я не могу его успокоить, я чувствую себя абсолютно беспомощным. Мне кажется, что я всё делаю не так. В части я знаю, что делать, там всё по уставу. А тут... Я думал, раз у тебя лучше получается, то мне лучше не лезть и просто не мешать. И сбегал на дежурства. Илья мне объяснил, что ты чувствуешь то же самое, только бежать тебе некуда.       — Ладно, Матвеев, — вздохнула я, слегка сжав его ладонь в ответ. — Смертный приговор отменяется. Заменим его на исправительные работы. С сегодняшнего дня купание мелкого полностью на тебе. И чтение инструкции на холодильнике — тоже.       Дима заметно расслабился, его плечи наконец-то опустились, а на губах появилась слабая, облегченная улыбка.       — Согласен на любые условия. Хоть три смены подряд у манежа.       — Ну вот и чудненько, — подал голос Илья, победно отпивая чай из кружки. — А то я уже думал, придется расчехлять свои старые армейские методы убеждения. Жень, передай, пожалуйста, лимон.       Мама, которая всё это время молча наблюдала за нами с мягкой, любящей улыбкой, покачала головкой и протянула Илье блюдце.       — Илья, ты у меня прямо миротворец. Дима, садись есть, я тебе тоже сейчас положу. А то прибежал бледный, голодный...       — Спасибо, Евгения Павловна, я бы не отказался, — Дима благодарно кивнул.       Пока Дима уплетал мамину фирменную курицу, мы все как-то незаметно разговорились. Напряжение, копившееся неделями, ушло, оставив после себя приятное чувство семейного тепла. Я смотрела на маму, которая то и дело переглядывалась с Ильей, на своего жующего мужа, и понимала: мы все несовершенны. Мы совершаем кучу ошибок, ругаемся, тупим, но мы — семья. И пока мы умеем вот так садиться за один стол и разговаривать, мы со всем справимся.       Примерно через час Мишка в соседней комнате захныкал, подавая сигнал, что его величество соизволило проснуться. Дима среагировал мгновенно — даже вилку отложил.       — Я сам, — твердо сказал он, поднимаясь из-за стола. — Сиди, Лёль, доедай. Я справлюсь.       Я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри разливается сладкое, щемящее спокойствие. Илья посмотрел на меня и заговорщически подмигнул.       Да, мой муж порой ведет себя как подросток, да, детство у мужчин заканчивается поздно, но ради нас он готов меняться. И это, пожалуй, самое главное. Мы собрали вещи, тепло попрощались с мамой, Ильей и тетей Ирой. Дима бережно нес автолюльку со спящим сыном, а второй рукой крепко обнимал меня за талию, прижимая к своему боку.        Домой мы ехали в тишине, слушая тихое сопение нашего маленького чуда на заднем сиденье. Наш побег удался, и, кажется, мы наконец-то возвращались домой вместе.       Я честно не знаю, что такого волшебного Илья сделал с моим мужем в той спальне, но эффект превзошел все мои ожидания. Дима не просто стал шёлковым — он даже разобрал свои старые завалы на балконе! А они, на минуточку, мёртвым грузом лежали там с самого его перевода обратно в Тулу. Года три к ним никто не прикасался.       Нет, конечно, разбирал он их не в гордом одиночестве. Я, как любящая и заботливая жена, активно ему помогала. Моя помощь заключалась в том, что я красиво лежала на диване в гостиной, завернувшись в плед, и громко командовала процессом. Ну а что? Имею я право хоть немного побыть прорабом в этом доме? Имею, конечно! Заслужила за все свои бессонные декретные ночи.       Пока я с упоением ленивца уничтожала фисташковое мороженое прямо из пластикового ведра, Дима, пыхтя от усердия, вынес с балкона огромную пыльную коробку, набитую какими-то канцелярскими папками и разрозненными листами. Он с грохотом поставил её прямо около дивана, вытер пот со лба ладонью и умоляюще посмотрел на меня.       — Лёль, помоги, пожалуйста, — жалобно произнес он, заглядывая мне в глаза. — Посмотри, что тут за документы. Что уже не нужно — выкинь, пожалуйста... Я в этой бюрократии вообще ничего не понимаю.       Я лениво облизнула ложку и с подозрением покосилась на картонного монстра.       — А где ты такую гору вообще откопал?       — Да это все бумаги, которые я в части писал, подписывал, рапорты всякие... Нам когда дела передавали, сказали всё под чистую забрать, чтобы архив не засорять, — вздохнул он, устало потирая переносицу.       — Дима, а я-то каким боком должна понять, чё в них написано? — я приподнялась на локте, скептически разглядывая синие папки. — Я хирург, а не штабной писарь.       — Не знаю, я сам в них не разбираюсь, — честно признался муж, виновато улыбнувшись. — Короче, давай так: то, что свежее, меньше месяца давности — оставляй, а всё, что старше — смело в мусорку.       — Окей, как скажешь, — вздохнула я.       Доев своё мороженое и отставив пустую баночку на журнальный столик, я нехотя сползла на пол. Устроившись по-турецки прямо на ковре возле коробки, я принялась за работу. Пальцы быстро покрылись тонким слоем серой архивной пыли. Я монотонно перебирала скучные приказы, старые ведомости на получение снаряжения, какие-то бесконечные рапорты о переводе... Сплошная сухая канцелярия, от которой клонило в сон.       Пока я не наткнулась на пожелтевший, потертый по краям конверт без марок.       На нем не было никаких официальных штампов или номеров входящих документов. На лицевой стороне быстрой, размашистой и такой знакомой рукой мужа было написано всего одно слово: «Лейле».       У меня внутри что-то странно екнуло. Я замерла, держа конверт в руках. Дима в этот момент ушел обратно на балкон, гремя там какими-то банками, так что я осталась один на один со своей находкой.       Я аккуратно, стараясь не порвать, вскрыла конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Развернув его, я побежала глазами по строчкам. Почерк был неровным, дерганым — совсем не похожим на его обычный уверенный почерк, которым он заполнял журналы дежурств.       «Лёлька, привет. Если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. Извини, что так вышло...»       Дыхание мгновенно перехватило. В горле встал сухой, колючий ком, а сердце пропустило удар, а затем застучало где-то в самых висках. Мои пальцы мелко задрожали, сминая края листа.       Это была предсмертная записка. Его прощальное письмо.       Я судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. На секунду реальность вокруг поплыла. Я вспомнила. Восемь лет назад, когда Дима служил в горячих точках и уходил на самые опасные закрытые задания, их всех в обязательном порядке заставляли писать такие письма родным. На случай, если группа не вернется из квадрата. На случай, если спасать будет уже некого.       Он писал это тогда, когда мы только-только начинали строить нашу жизнь. Когда каждый его уход на задание для меня был маленькой смертью.       Буквы перед глазами начали расплываться. Я моргнула, и первая тяжелая слеза упала прямо на пожелтевший лист, оставив темное пятно на слове «люблю». Весь мой сарказм, всё моё недавнее ворчание на тему его бытовой нерадивости — всё это рассыпалось в прах.       Я заставила себя читать дальше.       «...Я не мастер писать красивые речи, ты знаешь. Но сейчас, сидя в казарме перед вылетом, я понимаю, что больше всего на свете боюсь не пули и не плена. Я боюсь, что ты останешься одна. Прости, что я такой эгоист и втянул тебя во всё это. Пожалуйста, не закрывайся в себе. Стань самым крутым хирургом в мире, как ты и хотела. И найди того, кто будет рядом каждый вечер, а не раз в полгода. Только пусть он будет хотя бы вполовину так же сильно любить тебя, как я. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Прощай, Лёлька. Твой Д.»       Дыхание со свистом выходило из легких. Я сжала листок так сильно, что пальцы заболели. Много лет назад он сидел где-то на бетонном полу, прислонившись спиной к автомату, и прощался со мной. А я в это время, возможно, злилась, что он не отвечает на смс.       — Лёль, ну ты чего там, заснула над бумагами? — раздался голос Димы.       Он вошел в комнату, вытирая пыльные руки о какую-то старую ветошь. Увидев меня, сидящую на полу с этим листком, он замер. Улыбка медленно сползла с его лица, когда он заметил мои мокрые щеки и дрожащие плечи.       — Ты чего? Что случилось? — он быстро подошел и опустился на корточки рядом. — Миша проснулся? Или...       Он проследил за моим взглядом и увидел письмо. В ту же секунду его лицо изменилось. Он узнал этот конверт. Он замолчал, и в комнате стало так тихо, что я слышала тиканье часов.       — Зачем ты это сохранил? — прошептала я, поднимая на него глаза. Мой голос дрожал и срывался. — Почему это лежало в коробке с обычными рапортами?       Дима тяжело вздохнул и сел на ковер напротив меня, скрестив ноги. Его уверенность куда-то испарилась, он выглядел непривычно уязвимым.       — Я... я даже не знал, что оно там, Лёль. Честно. Нам выдавали эти конверты перед каждым выходом в «зеленку». Мы писали, запечатывали, отдавали командиру. Если группа возвращалась — письма возвращали нам. Мы их обычно жгли прямо там, в бочках, или рвали в клочья. Традиция такая была: выжил — уничтожь свидетельство своей слабости. А это, видимо, затесалось в папку с документами... и я про него забыл.       Я протянула руку и коснулась его колючей щеки. Настоящий. Теплый. Живой.       — «Найди того, кто будет рядом каждый вечер»? — процитировала я, и из глаз снова брызнули слезы. — Ты серьезно, Матвеев? Ты думал, я смогу вот так просто взять и заменить тебя кем-то другим?       Дима перехватил мою руку и прижал мою ладонь к своим губам.       — Тогда я думал, что так будет правильно. Я не хотел, чтобы ты всю жизнь провела у окна, дожидаясь того, кто может не вернуться. Я хотел, чтобы ты была счастлива. Даже без меня.       — Идиот, — я всхлипнула и уткнулась лбом в его плечо. — Какой же ты всё-таки идиот, подполковник. Счастье без тебя — это оксюморон.       Он крепко обнял меня, зарываясь носом в мои волосы. В этот момент я окончательно простила ему и разбросанные носки, и его неумение вовремя сменить памперс.       — Всё хорошо, малыш, — тихо сказал он, поглаживая меня по спине. — Я здесь. Я вернулся. И больше я таких писем писать не буду. Обещаю.       — Только попробуй, — я отстранилась и шутливо, но ощутимо стукнула его кулаком в грудь. — Если я еще раз найду что-то подобное, я тебя сама прибью, не дожидаясь врагов. Понял?       — Так точно, товарищ хирург, — он слабо улыбнулся и аккуратно забрал письмо из моих рук. — Давай я это выкину? Тебе не нужно об этом помнить.       — Нет, — я перехватила листок. — Оставь. Я положу его в наш семейный альбом. Как напоминание о том, что жизнь — штука чертовски короткая, и не стоит тратить её на глупые обиды.       Дима посмотрел на меня с таким обожанием, что мне стало жарко. Он притянул меня к себе и поцеловал — долго, нежно, забирая все мои страхи.       — Я люблю тебя, Лёлька. Сильнее, чем восемь лет назад. Сильнее, чем вчера.       Я прижалась к нему, слушая, как ровно бьется его сердце. На полу вокруг нас валялись тонны макулатуры, на балконе всё еще был хаос, а в соседней комнате мог в любую минуту проснуться наш сын. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что «Твой Д.» из письма сидел здесь, рядом со мной, и никуда не собирался уходить.