Часть 4

      Дверь за Ольгой закрылась с сухим, окончательным стуком. Жан побрёл по обочине, борясь с искушением немедленно вернуться к дедуле и выложить всё как на духу. Заметив автобус, идущий в центр, он усилием воли заставил себя остаться на остановке, вглядываясь в серые февральские сумерки.       «Уедет она! Да еще и с Барановским... Merde!» В груди неприятно ныло. Нет, запрещать Ольге он ничего не собирался, хотя имел на то полное право создателя. Но к чему этот самообман? Как раньше у них уже не будет — эта мысль оседала на языке горьким пеплом. Больница казалась единственным надежным убежищем от затянувшейся семейной драмы.       В лаборатории работали преступно медленно. Не дожидаясь официальных результатов, Жан нанес каплю крови Ольги на язык, пропуская её через свои сверхчувствительные рецепторы. Самый надежный в мире диагностический механизм сработал мгновенно.       Кровь старая, плотная... Печень, почки — в норме. Глюкоза... Стоп. ХГЧ? Хорионический гонадотропин? Повышен. В десятки раз.       Жан замер, глядя в пустоту стерильного бокса. Сердце, которое не билось десятилетиями, кажется, пропустило несуществующий удар. Стоп. Стоп, стоп... Этого не может быть. Мертвая материя не производит этот гормон.       Чтобы прийти в себя, он попробовал кровь Серёжи и тщательно прополоскал рот антисептиком. Омерзительный вкус «кристалла» помог сосредоточиться. Следующие часы Дешам провел в лихорадочном поиске: микроскоп, пробирки, смешивание фракций в разных пропорциях.       Он что-то мурлыкал себе под нос — старую галльскую песенку, — быстро фиксируя данные в блокноте. В конце концов, в штативе застыли три ампулы с жидкостью нежно-розового цвета. Жан победно, почти безумно улыбнулся. Он нашел противоядие. Или, по крайней мере, способ стабилизировать этот химический хаос. — Жан Иванович? Вы и сегодня на ночное остаетесь? — в дверях возникла Люси, лучась тихой радостью. — Нет, душа моя. Я тоже человек, мне надобно выспаться, — он мягко отстранился, поцеловав девушку в макушку. — И тебе не мешало бы отдохнуть. — Вы в столовую заглянете? — Люся всё еще надеялась на продолжение их «каптерного» романа.       Жан взглянул на часы и потянулся за смартфоном. — Уже обед! Совсем засиделся, и это в законный выходной. Пообедаю дома, Люси. Дома.       Он бережно спрятал розовые ампулы и блокнот во внутренний карман. Теперь «Моя» означало не только Ольгу. Теперь это означало Тайну, которую он уносил из этих стен.       Жан бодро шагал по тропинке к дому Хранителей. Этот большой особняк с флигелем на опушке леса помнил его еще молодым хирургом, а теперь он шел сюда как проситель. На крыльце Дешам замер, сделал пару глубоких вдохов, пытаясь стереть с лица ту самую нелепую, почти мальчишескую улыбку. Двухсотлетнему вампиру и профессору медицины не пристало сиять, как гимназисту, особенно когда в кармане жгут ампулы с розовой сывороткой.       За дверью кабинета раздавалось натужное сопение и подозрительное бульканье. Жан вошел в комнату, заставленную дубовыми шкафами с корешками древних фолиантов.Костя Бредихин, наследник железной Ирины Витальевны, являл собой жалкое зрелище. Помятый вид, лихорадочный блеск глаз и пустая «полторашка» из-под минералки на столе — диагноз был написан у него на лбу крупным шрифтом.       «Кто-то знатно погулял», — констатировал Жан, усаживаясь напротив юноши, который по какому-то недоразумению возглавлял «Общество Хранителей Договора». — Я касательно наших легенд. Полагаю, после вашего вступления в должность грядут перемены в документах? — небрежно осведомился Жан, деликатно игнорируя запах перегара.В голове врача уже крутились схемы детоксикации — бедолагу явно стоило «прокапать». Но других Хранителей у Смоленска не было, приходилось работать с тем, что дает fatum.       Константин замялся, его взгляд хаотично метался по книжным полкам. После мучительной паузы он выдавил: — Я... я ничего менять не буду. Меня отправили в отставку.       Жан сочувственно вздохнул. Так вот каков повод для столь масштабных возлияний. Король низложен, не успев надеть корону. — И кто же ныне занимает ваш пост? — Жан подался вперед, чувствуя, как старые шестеренки системы приходят в движение. — Мой отец.       Дешам вытянул губы трубочкой. Скверно. Либо у паренька началась «белочка» на почве болезни матери, либо в игру вступил старый игрок, которого Жан не видел десятилетиями.       Костя всегда был хлипким: слабый тип нервной системы, плохая реакция на этанол — полная противоположность своей стальной матери. Наследственность явно дала осечку на этом поколении. — Костя, — Жан заглянул в расширенные зрачки юноши, — ты хорошо меня видишь? Сколько пальцев?       Жан привычно-мягким движением извлек медицинский фонарик. Узкий луч скользнул по расширенному зрачку Бредихина, затем пальцы хирурга профессионально оттянули веко вниз. — Ирина Витальевна — женщина редкой закалки, Костя. Вместе вы со всем совладаете, — вкрадчиво забасил доктор, включая режим «терапевтического забалтывания». — Не стоит предаваться унынию, это дурно влияет на состав крови. — Да нет же, Жан Иванович... Вы не уловили, — Константин заерзал, покрываясь нехорошими пунцовыми пятнами.       «Неужели в агрессию пойдет? — мелькнула тревожная мысль. — Придется прикусить бедолагу, чтоб остыл. А ведь могли миром решить». — Понял я всё, как не понять, — успокоительно улыбнулся Жан, пряча фонарик. — Папенька твой уже двенадцать лет как на Гурьевском кладбище с миром почивает, царствие ему небесное. Ты лучше о дочке своей похлопочи. Свежий воздух, медитации, поменьше излишеств...       Тяжелые, чеканные шаги прервали его врачебную проповедь. В кабинет вошел мужчина лет шестидесяти — воплощенная респектабельность и выправка. Жан обернулся, мгновенно считывая хищную, чисто человеческую уверенность гостя. — Имею честь! Андрей Петрович Усачёв. Подполковник полиции, — представился вошедший, не тратя времени на реверансы. — Доктор Дешам. Вы... посвящены в нашу специфику? — осторожно осведомился Жан, чувствуя, как его собственные клыки невольно втянулись глубже в десны под этим изучающим взглядом.       Глаза Усачёва радостно вспыхнули. — Доктор? Случайно не кардиолог? — Сердце тоже приходилось оперировать. А что вас беспокоит? — Нет-нет, пока всё в относительном порядке. Но на всякий случай, буду иметь вас в виду.       Жан коротко вздохнул, почувствовав недосказанность. — Дайте, пожалуйста, вашу руку. Сейчас посмотрим, есть ли повод для беспокойства. — Я в гадание по руке не верю. Староват для цыганских фокусов, — засмеялся Усачев. — Это не фокус, а моя сверхспособность. Дайте руку, — с нажимом повторил Жан.       Усачев, словно под гипнозом, вытянул вперёд правую руку. Жан ловко перехватил её у запястья и пронзил клыками.Усачёв смотрел на две багровые точки на своем запястье с изумлением человека, который только что увидел фокус, стоивший ему литра адреналина.— Хронический алкоголизм в анамнезе, перенесенная сосудистая катастрофа. Холестерин выше нормы, но диабета бог миловал, — чеканил Жан, слизывая каплю с клыка. — Режим труда и отдыха, Андрей Петрович. Иначе никакая полиция не спасет вас от повторного инфаркта.       Усачёв поправил манжет, скрывая метку. Его взгляд стал тяжелым, полицейским.— Говорите точь-в-точь как мой лечащий врач из ведомственной поликлиники. — Стало быть, он не зря ест свой хлеб, — Жан холодно улыбнулся. — Так что там с нашими легендами? — Я слушаю, — Усачёв вновь придвинул к себе папку. — На каком основании вы требуете возобновить брак с гражданкой Воронцовой? — На том основании, что мы венчаны в позапрошлом столетии перед лицом Бога, — отрезал Дешам. — Этого более чем достаточно для вечности.       Андрей Петрович углубился в архив. Жан краем глаза видел пожелтевшие бланки городской управы, витиеватые «яти» и строгие церковные печати. Ностальгия царапнула его не хуже хирургической пилы. Затем под пальцами подполковника зашуршала грубая советская бумага с синими штампами. — Состоим в разводе с тридцать девятого года, — глухо добавил Жан. — Кхм... Какого, простите, века? — Двадцатого. Это было поспешное, необдуманное решение. Я полагал, что свобода поможет её сиятельству адаптироваться к новой реальности.       Усачёв иронично ухмыльнулся, перелистывая справки. В его глазах читался опыт человека, видевшего тысячи «семейных драм» на допросах. — И что же изменилось теперь, Жан Иванович? Вскрылись новые обстоятельства дела?       Жан выдержал паузу. Воздух в кабинете, казалось, загустел. Он сам только что осознал вес этих слов, произнося их вслух перед лицом закона. — Да. Обстоятельства... Ольга ждет ребенка. Моего ребенка.       Костя, до того сидевший тише воды, внезапно зашелся в сухом кашле, вытаращив глаза на Дешама. Одно дело — грубая механика обращения, впрыск зараженной крови в вены простака, и совсем другое — подлинное, живое рождение. — Но разве вы... способны? — выдавил он.       Жан не ответил словом. Он просто перестал быть материей. Смазанная тень — и вот он уже стоит за спиной Константина, едва касаясь его затылка ледяными пальцами. — Вам продемонстрировать мои способности немедленно или дождемся сумерек? — соблазнительно прошептал Дешам прямо в ухо Бредихину.       От вампира ударила волна такой концентрированной, древней силы, что Костя почувствовал, как предательски задрожали колени. Воздух в кабинете загустел, наполнился феромонами хищника. Взгляд Жана потемнел, превращаясь в две бездонные шахты, а его губы замерли в миллиметре от бьющейся на шее жилки. Костя едва не заскулил, охваченный позорным, животным желанием подчиниться, подставить горло, отдаться этой тьме.В этот миг ему стало до смерти ясно, почему мать — железная Ирина Витальевна — всегда держала дистанцию с дедом Славой, окружая себя конвоем и никогда не глядя упырям в глаза. Она знала: против этой воли у смертного нет иммунитета.       Андрей Петрович вздрогнул, увидев, как Дешам материализовался за спиной сына, но многолетний стаж в органах взял верх. Он сухо постучал карандашом по столешнице. — Гражданин, вернитесь на исходную позицию.       Жан обернулся с холодной, понимающей улыбкой. Он показал когти, но не выпустил их. — Прошу прощения. Мы могли бы побеседовать tête-à-tête? Излишние свидетели делают наш диалог неконструктивным. И называйте меня по имени, Андрей Петрович. Если, конечно, устав позволяет. — Костя, навести матушку, — коротко бросил Усачёв.       Едва за младшим Бредихиным захлопнулась дверь, Жан расслабил плечи, возвращая себе облик светского доктора. — У меня к вам масса вопросов, Жан, — произнес подполковник, глядя в упор. — Вампиры — это секта? Особая раса? — Скорее, новый вид. Тупиковая, но весьма жизнестойкая ветвь .— И как именно плодится ваш вид? Насколько я понимаю, за три столетия это ваш первый прецедент с деторождением? — Это долгая и весьма прискорбная история... — Времени у меня в избытке, — Усачёв откинулся на спинку кресла, превращаясь в слух. — Хорошо. Много десятилетий назад мы с Ольгой были супругами. Но тогда она еще была человеком. Смертной женщиной из плоти и крови. ....... ....... — Значит, когда Ольга Анваровна вонзила в себя кинжал, она не подозревала, что обрывает не только свою жизнь, но и жизнь плода? — уточнил Усачёв, выслушав исповедь Дешама. — Плод успел закрепиться, — глухо ответил Жан, глядя на свои руки, которые в 1890-м не смогли остановить сталь. — После того как я обратил её, развитие остановилось. Ребенок был, в своем роде, законсервирован в мертвой ткани. Он не мог умереть — кровь вампира сделала его бессмертным, но и расти он перестал. Гормоны затихли. Это была кровь мертвецов. У нас иная химия, Андрей Петрович. Совершенно иная.       Андрей Петрович кивал, прилежно дешифруя слог маркиза Дешама. Изысканная образность наполеоновского офицера, густо перемешанная с латынью и терминами современной гинекологии, превращала рассказ в причудливое полотно. — Позвольте резюмировать, Жан: вы обратили и графиню, и плод внутри неё? Сделали их... неживыми? — Именно так. Сто лет затишья. А теперь плод внезапно пробудился. Я убежден, что катализатором послужила кровь того юноши, которую неосторожно пригубила Ольга. В ней содержался синтетический состав, давший этот непредсказуемый, почти алхимический эффект. — И как давно вам стало известно о... прогрессе? — С тех пор, как на мониторе УЗИ я увидел отчетливое плодное яйцо. А сегодня мой собственный дар подтвердил взрывной уровень гормонов в её крови. И вот я здесь, — Жан развел руками, на его лицо вернулась та самая сияющая улыбка, которую он тщетно пытался скрыть на крыльце.       Усачёв наконец выудил из недр папки листок с биографией визитера. — Так, посмотрим... Маркиз Дешам. Прибыл в Смоленск в восемьсот двенадцатом, военный хирург Великой армии. Убит... кхм... обращен Кривичем. Далее — земский лекарь. С четырнадцатого года снова в строю, военврач. Богатая у вас биография, Жан Иванович. И в Великую Отечественную послужили. У нас тут не указано, что вы ветеран. Непорядок, исправим.       Жан гордо повел плечами. — Я воевал в партизанском отряде плечом к плечу со Святославом Вернидубовичем. — С тем самым упырем, который вас... прирезал? — на лице подполковника отразилась гримаса брезгливости. — Подарил вечность, — сухо поправил Жан, поджав губы. — Не спешите с выводами, Андрей Петрович. Мир теней устроен иначе. По нашим законам дедуля — мой кровный отец. И за его спиной стоит весь Смоленск.       Усачёв сделал пометку, на мгновение задумавшись о странной генеалогии своего собеседника. — Вашу просьбу по поводу возобновления брака мы учтем. Новые легенды подготовим в течение пары месяцев. Вы располагаете этим временем? — Да. Вполне.       Подполковник отложил ручку и захлопнул папку с сухим, официальным стуком. — Остальных членов вашей «семьи» я также желал бы лицезреть в ближайшее время. Сугубо ради личного знакомства. Понимаете — новая должность, новые правила.       Жан снова погрузился в раздумья. Дедуля, узнав о родстве Хранителя с Костей, примчится сам, в этом можно не сомневаться. Да только не к Усачёву в кабинет, а прямиком к Ирине Витальевне в спальню. Эх, и достанется же ей за то, что скрыла от старого вампира такую козырную карту!       Андрей Петрович замер, его пальцы судорожно вцепились в край глянцевого снимка. С фотографии на него смотрела девушка в советской милицейской форме — строгий взгляд, выцветший фон. — Откуда здесь это фото?.. — голос Усачёва превратился в хриплый шепот. — Капитан Остроумова. Она... она тоже была в курсе существования нежити?       «Да он сейчас в обморок рухнет, — раздосадованно подумал Жан, фиксируя побледнение кожных покровов и испарину на лбу собеседника. — Что за день такой! Сплошные аномалии». — Это наша Аннушка, — мягко пояснил Дешам, включая тон «у постели больного». — В те годы Виталий Семёнович проявил фантазию и нарёк её Тамарой. Смена легенды — процесс болезненный, Андрей Петрович. Требует полного разрыва личных связей, хирургической точности в отсечении прошлого. В девяностые Анна пролила немало слез из-за этой процедуры. — Я не знал... — выдохнул Усачёв, не отрывая глаз от снимка. — Процедура, значит? Личные связи — под нож? — За этим следят строго, — вздохнул Жан, усаживаясь удобнее. — Аннушке и в мысли не могло прийти нарушить приказ. Её обратили в сорок шестом, когда она фактически погибла при исполнении. Мы все — заложники своего времени. Я — дитя Галантного века и Просвещения. Ольга — блистательная дама Золотого девятнадцатого столетия и Серебряного века...       Жан на мгновение прикрыл глаза, вдыхая фантомный аромат пудры и свечей. — Неужели тогда... действительно так хорошо жилось? — не удержался от вопроса Андрей, чьи пальцы всё еще дрожали. — Это невозможно объяснить современному человеку, — снисходительно улыбнулся маркиз. — В той эпохе был непревзойденный блеск, ныне утраченный. Аннушке повезло меньше. Она родилась на руинах Первой мировой, а расцвела под грохот Второй. Отсюда и её стальной характер. Вы ведь смотрели хроники тех лет?       Усачёв растерянно кивнул. — Так вот, она не смотрела. Она видела всё это своими глазами. И немцев в Смоленске запомнила слишком хорошо. Травмирующие воспоминания, Андрей Петрович. Поэтому прошу: отнеситесь к Анне Петровне с пониманием. Дедуля в ней души не чает и в обиду не даст никому — ни людям, ни Хранителям.       Усачёв прикусил губу, его взгляд затуманился. — Да! У нас же еще имеется новообращённый — Евгений Дятлов, — Жан продолжил презентацию «семьи». — С ним у всех нас будут проблемы. Называет себя блогером, ведет жизнь типичного недоросля. И в этом состоянии — гормонального шторма и юношеского максимализма — Эжен теперь останется вечно.       Андрей Петрович достал платок и отер лицо, наконец-то отложив фотографию Остроумовой в сторону. Но рука его всё равно тянулась к ней, как к магниту. — Простите, Жан Иванович... Правильно ли я усвоил? Аннушке скоро исполнится сто лет? — По паспорту ей давно за сотню, — пояснил Жан, с любопытством наблюдая за реакцией подполковника.       "Симпатичная девушка, не спорю, но он же старик... Неужели седина в бороду — бес в ребро? Ох, я балда! — осенило вдруг Дешама. — Он же мент. Старый, матерый мент». — Аннушка — ваша коллега, — вкрадчиво добавил Жан, видя, как сердце Усачёва начинает выбивать чечетку. — Имеет множество наград. Следователь по особо тяжким. В девяностых даже маньяка умудрилась изловить... Помните то громкое дело? — А ведь я именно по тому делу в Смоленск из Москвы и прибыл, — негромко произнес Усачёв, глядя куда-то сквозь Жана. — Вместе мы того зверя брали... Только я и помыслить не мог, что Тома... Тамара... Что она из ваших. Что она вампир.       Жан рассеянно, почти сочувственно улыбнулся. Пазл сложился с сухим щелчком хирургического зажима. — А я-то грешным делом вообразил, что вы в те годы за Ириной Витальевной ухаживали? — мягко поддел он подполковника. — Роковая случайность, Жан, — Андрей Петрович тяжело вздохнул, убирая фотографию Остроумовой в карман кителя. — Выпил лишнего, чтобы забыть... Чтобы заглушить то, что между нами с Томой искрило. Ну и... сами понимаете, как оно бывает. — Понимаю, — с готовностью кивнул Дешам. — В нашем деле без «лишнего» порой и века не протянешь.       Завершив обсуждение легенд и семейных коллизий, Жан поднялся, чувствуя непривычную легкость. — Был искренне рад нашему знакомству, Андрей Петрович. — Взаимно, Жан Иванович. Признаться, я ждал чего-то более... хрестоматийного. — Можно просто Жан. Мы ведь теперь почти родственники по линии общего прошлого, — маркиз одарил Хранителя своей самой обаятельной улыбкой. — На связи.       Выйдя на крыльцо, Жан впервые за долгое время вдохнул полной грудью.